Мемуары, извлеченные из архивов французской полиции. Том I

По бунту, произошедшему в Париже в 1631 году по поводу налога на вино, и по бунту 1645 года из-за назначения священника Сен-Эсташ можно было судить о том, как в подобных случаях поступало тогда правительство. И в том и в другом бунте оно считало необходимым в чём-то уступить народу, вместо того чтобы прибегнуть к суровым мерам. К тому же следует заметить, что Парламент и городская ратуша всегда были весьма расположены защищать парижан или, по крайней мере, ходатайствовать за них перед властями. Такая мера была благоразумна и имела целью предотвратить несчастья, к которым неизбежно должны были привести сопротивление с одной стороны и упорство с другой. Именно ввиду такого поведения власти по отношению к народу эти примеры способны дать представление о полиции той эпохи. Чтобы лучше показать её устройство и механизм, я приведу ещё примеры, которые также отвечают духу этой хроники.

Двор, несмотря на отказ Парламента зарегистрировать некоторые эдикты, повышавшие пошлины на ввоз товаров в Париж, заставлял своих сборщиков взимать эти пошлины. Народ проявил неповиновение, в Парламент даже подали жалобы на сборщиков; но этим дело и ограничилось, а налог так и не был взыскан. Всё это происходило в конце 1647 года.

На следующий год регентша и министры, стеснённые нуждой в деньгах, пожелали ввести новый налог на дома. Этот налог получил название абонемент доменов; для надзора за его взиманием была образована палата из советников Парламента, которой поручили эту особую задачу.

Частные владельцы отказались платить; тогда наложили взыскание на квартирную плату, поступавшую от их домов. После этого народ толпой устремился во дворец, где заседал Парламент, и стал упрекать этих магистратов в том, что они дозволили подобное вымогательство. Некоторым советникам, входившим в непопулярную палату по делам владений, даже нанесли побои. Парламент, хотя и возмущённый, не выказал обиды: он понимал, сколь неблагоразумно было бы карать людей, которых хотели заставить уплачивать налог, эдикт о котором не прошёл благоразумной и охранительной процедуры регистрации.

Между тем налог по-прежнему требовали, и взыскания на движимое имущество продолжались. При таких обстоятельствах парижане приходят в дурное расположение духа; они возбуждают и ободряют друг друга, и в один прекрасный день семьсот или восемьсот купцов шумно собираются и посылают десятерых из своей среды к Гастону, герцогу Орлеанскому, дяде короля, наделённому на время несовершеннолетия монарха важной должностью наместника короны.

Этот принц, лишённый добродетели и энергии, провёл молодость в мятежах и предательствах своих друзей, которых сам же вовлекал в восстания. Бессердечный, малодушный, недостойный сын Генриха IV и столь же недостойный брат Людовика XIII, у которого, по крайней мере, никто не оспаривал героической доблести, он стал причиной казни Шале, Марийака, Монморанси, Сен-Мара и де Ту, ни разу не выказав ни сожаления, ни стыда. Так, однажды, когда он протянул руку, чтобы не дать графу де Монтрезору оступиться с возвышения, на которое тот поднялся, Монтрезор, опираясь на предложенную герцогом руку, сказал ему: «Ах, монсеньор, вот впервые ваше королевское высочество подаёт руку одному из своих слуг, чтобы помочь ему сойти с эшафота»; и принцу пришлось вытерпеть эту убийственную остроту, столь жестокую в своей правдивости, что она уже даже не была эпиграммой. Возраст, не отняв у него любви к раздорам, мятежам и пересудам, усилил его робость, леность и беспечность. Завидуя власти королевы-регентши и власти кардинала Мазарини, который пренебрегал возможностью руководить им; завидуя блистательной доблести господина принца Генриха Конде, бывшего герцога Энгиенского, он ожидал благоприятного мгновения, чтобы вновь взволновать государство, как и поступил немного спустя после описываемого нами времени. Женатый дважды и имевший только дочерей, он пережил собственное значение и постоянно оставался под опекой то одного, то другого из своих слуг. В ту пору им руководил аббат де Ла Ривьер. Известно, что принцесса де Монпансье (Великая Мадемуазель) говорила об этом аббате: «Уж кто-кто, а он должен хорошо знать, чего стоит герцог Орлеанский, мой отец, ведь он столько раз его продавал и перепродавал».

Поскольку само имя этого принца служило своего рода властью, купцы направили своих депутатов именно к нему. Они отправились в Люксембургский дворец, где обычно жил герцог Орлеанский, получивший его в пожизненное владение от своей матери Марии Медичи, основательницы этого дворца, вошли в покои Гастона и потребовали справедливости, дав в то же время понять, что добьются её сами, если им откажут. Принц, обрадованный случаю вмешаться в это дурное дело и, быть может, надеявшийся таким способом приобрести влияние и поколебать влияние своих соперников, выслушивает горожан, произносит перед ними речь и в самых прекрасных выражениях обещает им свою поддержку перед королевой-регентшей. Депутация, польщённая таким приёмом и полагая, что её интересы попали в надёжные руки, кланяется и удаляется. Как и в тысяче других случаев, это дало герцогу повод проявить свою склонность к многословию; ибо, по словам писателей того времени, он говорил легко и всегда употреблял изысканные выражения. Вот как высказывается об этом Вуатюр: «Задача господина герцога Орлеанского заканчивается, когда он перестаёт говорить; всякое действие кажется ему излишним; он полагает, что словами можно довершить всё».

Однако большинство собравшихся купцов, среди которых некоторые хорошо знали герцога Орлеанского, посоветовали не дожидаться успеха его хлопот; и на следующий день решено было последовать пословице и обратиться прямо к Богу, не утруждая более его святых.

На следующий день, продолжая эту историю, недовольные являются во дворец. Они встречают председателя Торе, сына генерального контролёра финансов Эмери, или Гемери, человека, ненавистного народу и презираемого порядочными людьми. При виде его народная ярость вспыхивает вновь; крики со всех сторон обращаются против него; десятки голосов называют его «сыном тирана! вором, как его отец! ты заслуживаешь верёвки!» — кричат одни, «пусть их обоих повесят!» — прибавляют другие. От угроз вскоре переходят к делу. Эти разгневанные люди растерзали бы магистрата прямо на месте, где его уже удерживали силой, если бы несколько друзей Торе не вырвали его из их рук.

В таком состоянии крайнего возбуждения они подходят к первому председателю и говорят с ним дерзко; они грозят заставить его расплатиться за бедствия, которые ежедневно обрушивают на народ.

К счастью, во главе парижской магистратуры стоял один из тех людей железной закалки, которые словно созданы именно для подобных обстоятельств; я говорю о Матьё Моле, всю доблесть которого можно выразить этими памятными словами: «Велико расстояние от клинка убийцы до груди мужественного человека» (1)!

(1) Ответ, данный Матьё Моле мятежникам, которые угрожали ему кинжалом и руку которых остановили эти слова. Матьё Моле был также хранителем печатей. Он родился в 1584 году и умер в 1652 году.

Непоколебимый магистрат, честь судейского места, образец для Дворца правосудия, уважаемый двором и городом, бесстрашный благодаря спокойствию по крайней мере настолько же, насколько господин принц был бесстрашен благодаря пылу; благочестивый без лицемерия, учёный без педантизма; строгий под королевскими лилиями и весьма снисходительный у себя дома, простой, щедрый на милостыню, верный подданный даже в опале и там служивший королю с не меньшим усердием, чем преданностью, Матьё Моле завещал потомству имя, честь которого стала достоянием не только его семьи, но и политической Франции; столь же искусный, сколь и неподкупный судья, он никогда не позволял ни обмануть, ни подкупить себя. Ни недовольство королевы, ни дерзость принца Конде, ни итальянская хитрость Мазарини не устрашили и не прельстили его. Нетрудно понять, что с первого взгляда он взял верх над этим бунтом горожан, которым прежде всего ответил: «Если они не удалятся, если они не повинуются приказам короля, он велит поставить во дворе виселицы, на которых по его приказу будут повешены самые буйные».

Эти слова подействовали на большинство; однако некоторые из самых дерзких возразили: «Виселицы предназначены для неправедных судей и должностных преступников, от которых не получают никакой защиты и которые показывают себя рабами фавора».

Но, несмотря на этот ответ, толпа мало-помалу разошлась, повинуясь распоряжению первого председателя из уважения, а не из страха; ибо бунт был ещё далеко не подавлен.

Парламент, узнав об этих событиях, счёл нужным возбудить производство против мятежников. Регентша и двор, обрадованные тем, что эти магистраты, до той поры пользовавшиеся популярностью, вступят в столкновение с горожанами, позволили им действовать и даже всеми силами поддержали вынесенное постановление.

Этим постановлением предписывалось взять под стражу богатого купца по имени Кадо, одного прокурора при Шатле и ещё нескольких лиц.

Но в ночь с 11 на 12 января 1648 года горожане, упорствуя в своей враждебности, без перерыва производили мушкетные залпы, показывая тем самым, что они вооружены и готовы защищаться. От звука этой стрельбы гражданского лейтенанта пробуждают ото сна. Обеспокоенный, он встаёт и посылает разузнать, откуда доносится этот шум и почему люди мирного занятия дошли до того, что объявляют войну.

Горожане сухо отвечают, что упражняются единственно ради службы королю и что, если кто-нибудь ещё придёт требовать у них денег, они ответят выстрелами из ружей, мушкетов или аркебуз.

Двор, плохо направляемый советами или тайно желавший втянуть Парламент в это дело, совершил неблагоразумие, приказав полкам французской и швейцарской гвардии взяться за оружие. На следующий день весь Париж поднялся и напоминал укреплённый лагерь.

Двенадцатого числа полк французской гвардии и полк швейцарской гвардии размещают на общественных площадях. Был назначен генерал, который должен был присоединиться к ним во главе легкоконных всадников. Он направился к Сен-Дени, и, как говорится в «Мемуарах» Омера Талона, собственной персоной. Двери дома Кадо и другого купца, которые не стали дожидаться вооружённой силы, были взломаны. Впрочем, все были рады не застать их; ибо во всём этом хотели скорее устрашить, нежели наказать. И подобные настроения тогдашнего правительства показывают, как мне кажется, насколько мало обоснованы обращённые против него пристрастные обвинения в деспотизме и насилии.

Эти действия, одновременно неблагоразумные и бессильные, усиливают тревогу народа. Люди поднимаются на колокольни и башни церквей на улице Сен-Дени и бьют в набат. За короткое время мятеж принимает устрашающие размеры; натягивают уличные цепи. Уже собираются отряды горожан; купеческий прево, вспомнив день баррикад и вместе с тем зная, что Мазарини не обладает ни твёрдостью, ни быстротой действий Ришельё, спешит в Пале-Рояль. Он предупреждает королевскую власть и первого министра о том, что происходит, рисует им оборот, который принимают события, и опасность, в которой все окажутся, если весь Париж восстанет, как это уже происходит в различных кварталах.

Двор, обычно дерзкий, когда ему уступают, и неуклюжий, когда ему сопротивляются, в свою очередь пугается. Он опасается, как бы его не удержали пленником в Пале-Рояле; вследствие этого, столь же поспешно отступая, сколь поспешно прежде выступил вперёд, он приказывает отвести солдат, а его посланцы распространяют слух, будто войска были построены лишь для сопровождения короля в собор Парижской Богоматери, куда он собирался отправиться, чтобы возблагодарить Бога за возвращение здоровья. И в самом деле, чтобы не казалось, будто этим пытаются ввести людей в заблуждение, совсем юный Людовик XIV, оправившийся от оспы, из-за которой опасались за его жизнь, с большой пышностью отправился в собор.

Историки той эпохи, рассказывающие об этих событиях, порицают двор за недостаток твёрдости; но им следовало бы также воздать должное парижским горожанам за их достойное поведение. Впрочем, Парламент вёл здесь двойную игру, и выгода в сущности оказалась на его стороне. Этот мятеж некоторым образом открыл дорогу войне, называемой Фрондой, которая вскоре разгорелась и о которой я сожалею, что не располагаю ни одним полицейским делом, несомненно позволившим бы нам лучше узнать это время смуты и неразберихи. Теперь я перейду к истории первого лейтенанта полиции; здесь мне будет из чего выбирать факты. Однако вот ещё один случай, предшествовавший его назначению, который я обязан сохранить ввиду его важности.

ГЛАВА VI

Донесение о Фуке. — Аббат Фуке. — Честолюбие двух братьев. — Бурные сцены. — Госпожа председательша де Бельер. — Она становится орудием Фуке. — Гибельная страсть суперинтенданта. — Грозное соперничество. — План сопротивления королевской власти. — Необыкновенное предсказание. — Бриллиантовая застёжка. — Празднество в Во. — Происхождение разоблачений о Фуке. — Его арест. — Его смерть.

«Монсеньор, проникнутый доверием, которым вы меня удостаиваете, благодарный за выгодное место, предоставленное вами моему отцу, и особенно за вашу предусмотрительную доброту, позволившую ему управлять этим местом через третье лицо, дабы Фуке не заподозрили, что я служу королю во вред им; уверенный, наконец, поскольку вы дали мне в том слово, что при первом удобном случае буду принят в роту господина д’Артаньяна, я отдаю себя в ваше распоряжение и сообщу вам в форме письма, которым вы сможете воспользоваться по своему усмотрению, всё, что обнаружил противного интересам Его Величества в доме господина генерального прокурора Никола Фуке, генерального суперинтенданта ведомства финансов, у которого я состою личным секретарём.

«У господина Фуке множество друзей, и он охотно принимает всех, кто пользуется влиянием. Среди остальных он также оказывает услуги тем, кто обладает какими-либо личными достоинствами; к этому числу он относит самых знатных вельмож двора. Господа Арно де Помпонн, добряк Пелиссон, человек ума и здравого смысла, добряк Лафонтен, этакий туповатый мечтатель, сочинитель басен, лучшая из которых, должно быть, не слишком хороша.

«Госпожа председательша де Бельер, маркиза де Севинье, мадемуазель де Скюдери, Нинон де Ланкло также принадлежат к главным друзьям господина Фуке. Все мужчины и женщины, о которых я вам говорю, получают от него содержание. Его великолепие поистине королевское великолепие; однако в собственном доме у него есть непримиримый враг — его брат, аббат Фуке. Аббат приходит в бешенство оттого, что до сих пор не сделался епископом. Он даже обвиняет брата в том, что тот ещё не позаботился проложить ему путь к кардинальскому сану; словом, честолюбие господина аббата Фуке превосходит всякое вероятие. Отсюда ежедневно происходят бурные сцены, свидетелем которых я часто бываю; я слышу угрозы аббата, который говорит брату, что, если тот падёт, именно он, аббат, станет причиной его падения.

«Генеральный прокурор презирает брата, зная его неспособность; потому он не перестаёт говорить ему:

— Неужели вы полагаете, будто довольно быть алчным и честолюбивым, чтобы заслужить высокие почести и обладать достаточными способностями, дабы не покрыть себя позором? Вы невежественны, игрок, вспыльчивы, распутны; вы растеряли все плоды своего учения; если бы я выдвинул вас, вас слишком хорошо узнали бы, а я вслед за вами слишком скоро потерял бы уважение. Поверьте мне, довольствуйтесь большими деньгами, которые я стану вам давать, и откажитесь от остального.

«Эти заключительные слова приводят аббата в ярость; он ругается, богохульствует, топает ногами, призывает дьявола; словом, глядя на него, можно подумать, что он вот-вот причинит брату какое-нибудь зло.

«В этом доме царил бы настоящий ад, если бы их мать, святая женщина, уже при жизни наполовину причисленная к лику святых бедняками, для которых она служит провидением, не трудилась непрестанно над примирением своих детей. Она не перестаёт повторять им, что число их общих врагов слишком велико, чтобы они не попытались сделать этих врагов менее опасными, объединившись против тайной войны, которую те против них ведут.

«У господина Фуке столько дел: королевских, собственных, дел его друзей, что удивляешься, как он не умирает от трудов. День он отдаёт королю, обеим королевам (Анне, матери, и Марии, супруге Людовика XIV), своим товарищам-министрам, приёмам, любовным похождениям. Он работает почти всю ночь; не знаю, где он спит и как спит, я всегда вижу его бодрствующим и на ногах. Число нежных записочек, галантных писем, любовных посланий, которые он отправляет или получает, необъятно. Каждый день я застаю его занятым новой женщиной; кроме того, он беседует с евреями, цыганами, предсказателями судьбы, астрологами. Одним словом, можно подумать, что ему недостаточно земных дел и что его невероятная деятельность нуждается также в делах иных миров.

«Ему уже несколько раз составляли гороскоп рождения, но он ими недоволен. В волшебном зеркале ему показали змею (ужа), пожирающую белку (1); с тех пор его ненависть к вам и страх перед вами, монсеньор, удвоились.

(1) Девизом Фуке была белка с надписью: *Quo non ascendam?*. Змея (на языке геральдики — *givre*) была фигурой на гербе Кольберов, а на гербе Летелье изображены три ящерицы.

«Несколько дней назад распорядительница его мелких удовольствий, госпожа де Бельер, вошла к нему в кабинет потайной дверью. Я провёл с монсеньором без сна более трёх ночей; он и тогда диктовал мне, но природа одержала верх, и, несмотря на все усилия, я уснул. Заметив это, господин Фуке остановился, вынул перо из моих пальцев, отгородил меня большой ширмой из чёрного лака и продолжил собственноручно писать то, на чём я остановился.

«Госпожа де Бельер, как я сказал, вошла, немного пошумела, и я проснулся; но то ли от желания ещё поспать, то ли, вернее, от желания подслушать их разговор, я не переменил положения и, положив голову на письменный стол, остался с виду совершенно спящим.

«Увидев свою приятельницу, господин Фуке приоткрыл ширму, посмотрел на меня и, убедившись, что я недвижим, уже не сомневался в том, что я погружён в самый глубокий сон. Он сказал это вошедшей; но поскольку время от времени он сдвигал ширму, чтобы удостовериться, не просыпаюсь ли я, я принялся храпеть с таким усердием и так естественно, что оба они, перестав меня подозревать, без всякого стеснения продолжили разговор, который я сейчас передам вам, монсеньор. Есть фразы, которых я не понимаю; быть может, у вас найдётся к ним ключ.

«Госпожа де Бельер, едва войдя, села.

— Ах, как я устала, мой бедный друг! И чем же вы отплатите мне за все труды, которые я ради вас принимаю на себя?

— Сообразно важности ваших услуг и цене ваших заслуг, — ответил он смеясь. — Вы знаете, одним я оплачиваю мула, другим — коня; этим — носилки, тем — карету... Стало быть, вы очень утомились ради меня, милая красавица? (Это было сказано самым ласковым тоном.)

— До такой степени, что могу от этого заболеть. Если бы ещё дело завершилось успехом.

— Разве успеха нет? — возразил он уже не столь добродушно. — Или вы не пускаете в ход всё своё искусство?

— Неблагодарный, держу пари, вы обвиняете меня в своей неудаче!

— Разумеется, нет!

— О, да, именно так! Но давайте всё-таки рассудим. Возможно ли, несмотря на ваш ум, вашу галантность, ваше великолепие, ваше покровительство, чтобы вам предпочли ДРУГОГО? Посмотрите на его положение, возраст, наружность.

— Я вижу дьявола! — воскликнул господин Фуке, нетерпеливо топнув ногой; — я без ума от этой девушки; и если понадобится осыпать её золотом, пусть ничто вас не останавливает. ДРУГОЙ не допустит, чтобы мне недоставало его для службы ему.

«Тут оба снова рассмеялись. Он продолжал:

— Изобразите меня по-настоящему влюблённым; это всегда производит хорошее впечатление, к тому же я влюблён до потери рассудка. Особенно выставляйте в выгодном свете мои прежние победы. Не забудьте ни госпожу де Севинье, ни жену Скаррона.

— Но ведь это значит напрасно их скомпрометировать!

— Всё равно говорите; средство превосходное: чтобы добиться одной женщины, надо пустить по ветру репутацию сотни других.

— Но ведь они ваши приятельницы!

— Тем более; и ради их же пользы говорите: чем больше у них было любовников, тем желаннее они будут казаться.

— Я готова поклясться, что первая ограничивается учёной перепиской со своими близкими; что же до второй, она слишком хитрая кумушка, чтобы без крайней необходимости очинять перья. Есть ли у вас их письма?

— У меня есть кое-что получше!

— Что же именно?

— Их портреты!

— Ах, до чего вы изобретательны! — сказала смеясь госпожа де Бельер; — вы приводите меня в хорошее расположение духа; и мне приходит фантазия, чтобы ещё больше возвысить вас в глазах нашей милой хромоножки, прибавить к числу ваших побед мадемуазель де Скюдери.

— Помилуйте! Она ведь так дурна собой!

— Ах, мне придётся наделить вас всеми видами храбрости.

— Дайте мне сперва мужество жить в смертельном нетерпении, в котором вы меня держите. Вы знаете меня лишь наполовину, милая красавица. Прося вас помочь мне у новой королевы моего сердца, поверьте, я вверяю вам не столько интересы моих любовных похождений, сколько интересы моей страсти. Я люблю эту женщину так, как ещё не любил никакую другую. Она будет, быть может, трёхсотой, кого я возжелал, но непременно будет единственной, кого я полюбил!

— Большое спасибо за остальных двести девяносто девять!

— Полноте, не сердитесь и помните, что с вами говорит влюблённый; влюблённый, который ради одного карего глаза бросил бы все дела на свете и которого все дела на свете требуют к себе и поглощают. Вы ведь знаете: здесь я всё делаю, до всего дотягиваюсь, всё охватываю. Ах, надо быть Атлантом... Я им стану; но для этого необходимо, чтобы исчезли два человека. Оба они мешают мне; оба строят против меня козни. Король их слушает; ему хочется уже перестать быть ребёнком; а я хочу, чтобы он довольствовался своими игрушками и не оспаривал у меня того, чего я заранее решил ему не уступать.

— Друг мой, вы теряете голову; берегитесь, ни на что не рассчитывайте, пока ящерица и змея преследуют вашу милую белочку.

— Они падут, поверьте мне. Король приезжает в Во. Там я надеюсь так ловко окружить его своим влиянием, что он станет смотреть на всё лишь моими глазами. Самые близкие ему люди — мои доверенные и все у меня на жалованье; словом, платит он, а пользуюсь я; но во всяком случае, если мне станут угрожать, я сумею сделаться грозным. Бель-Иль принадлежит мне, это одна из наших лучших крепостей, и там у меня будет надёжное убежище. Вот, только что я набросал на этой бумаге распоряжения, которые должны исполнить мои друзья в невероятном предположении, будто им придётся освобождать меня из какой-нибудь западни.

«Здесь он подошёл и достал из-за своего большого венецианского зеркала бумагу, которую, как я видел, спрятал там сегодня утром. Он прочёл её госпоже де Бельер, которая не раз вскрикивала, а под конец сказала:

— Но ведь это полный план мятежа и сопротивления королевской власти!

«И после короткой паузы она прибавила:

— Неужели вы пошли бы до конца?

— Ах, сударыня, — ответил он, — я никогда не стану стремиться причинить зло королю. Я отдал бы за него жизнь. Его особа для меня священна, и, прежде чем оскорбить его, я убил бы себя у его ног. Но я знаю, до чего доходит злоба Летелье и Кольбера; не стану говорить о Лионне: в том нет желчи, и он едва ли сам толком знает, любит он меня или ненавидит; зато остальные ко мне беспощадны; между нами идёт война не на жизнь, а на смерть, я всегда буду настороже против их недоброжелательства ко мне, и любое сопротивление им будет с моей стороны законным. Таким образом, король остаётся вне этого дела.

— Вы проявите к нему неуважение лишь в отношении прекрасной хромоножки.

— Ах, на этом поле нет нейтральной полосы; здесь всё дозволенная добыча и каждый имеет право воевать свободно.

— Друг мой, эта женщина станет для вас роковой, я это предчувствую.

— Напротив, она довершит моё возвышение. Вот тщательно составленный гороскоп рождения, вот другой; все они говорят мне, что мои многочисленные последние годы пройдут в мире и на высоте положения. Этот последний совершенно определён. В нём прямо сказано, что я буду обитать в очень высоких местах. Может ли это означать что-либо иное, кроме того, что судьба сделает меня первым министром; и я настолько в этом убеждён, что стараюсь продать свою должность генерального прокурора при Парижском парламенте. Однако она обошлась мне достаточно дорого, в миллион восемьсот тысяч ливров, больше, чем было указано в купчей; но, уступая её, я надеюсь получить за неё ещё лучшую цену.

— Напрасно вы хотите отказаться от этой должности, — сказала госпожа де Бельер. — Подумайте, дорогой Фуке, что она служит вам более надёжным, нежели что-либо другое, средством сохранить ваше состояние, которое, в конце концов, стоит не меньше, если не больше власти.