Мемуары, извлеченные из архивов французской полиции. Том II

Кардинал умолк. Господин Эро воспользовался этим, чтобы заверить его в своём усердии и преданности. Никогда не следует упускать случая сказать о себе что-нибудь хорошее. Его высокопреосвященство внимательно слушал; затем прибавил, словно вспомнив о чём-то забытом:

«Кстати! Королю было бы любопытно, по некоторым причинам, неизвестным никому, кроме меня, узнать, чем занимается господин принц де Конти, с какими людьми он встречается и не замечается ли у него дома приготовлений к путешествию или скорому отъезду».

Среди тысячи и одного неудобства своей должности начальники полиции ставили на первое место неприятную обязанность следить за принцами крови и членами королевской семьи. Они знали, что эти высокопоставленные особы, едва узнав об этом или догадавшись, приходили в досаду и без стеснения вымещали её на том, кто подвергал их тягостному надзору. Редко когда подобная служба не вознаграждалась самыми прямыми оскорблениями после показных примирений враждовавших между собой сильных мира сего. Пожертвовать подчинённым — одна из тех мелких любезностей, которыми не пренебрегают и которые занимают первое место среди удовлетворений чести, с одной стороны неизменно требуемых, а с другой охотно предоставляемых.

Но попытка уклониться от столь щекотливых поручений вызвала бы недовольство двора и ещё больше — упрямого старца, который на девяностом году своей жизни всё ещё управлял Францией, словно находился в расцвете зрелых лет. Поскольку привычный обмен мелкими пакостями между любезными кузенами одной крови был самым обычным делом в княжеских семействах, попытаться не попасть между молотом и наковальней означало бы прослыть сообщником, случись какие-нибудь события. Ближайшая опасность всегда оказывается наиболее убедительной.

Вернувшись в Париж и прибыв в особняк на улице Капуцинок, где помещалось управление общей полиции, он поочерёдно вызвал двух своих подчинённых — людей серьёзных, тонких, умных, хитроумных, весьма пригодных для операций такого рода. Первый из них предупредил своих подчинённых; те созвали лучников, состоявших под их началом, а лучники переоделись; все отправились на места, расставили дозорных и оцепили Тронную заставу так, чтобы никому не позволить войти или выйти, не проверив, кто это такой.

На следующий день в назначенный час показалась почтовая карета; ей дали миновать ворота, первые дома предместья и несколько дальше остановили почтальонов-ямщиков, а у слуги, сидевшего позади кузова, спросили имя его господина.

— Мой господин, — ответил он со смехом, — женщина; это самая знатная, самая красивая и самая богатая из полек, графиня Потока.

— А! Полька! — воскликнул агент, несколько оправившись от удивления. — Мне говорили о поляке! Неужели действительно полька? Быть может, я ослышался. Во всяком случае, я забираю всех, кого встречу прибывающими к нам с берегов Вислы, какой бы ни была их масть и пол. К тому же час точно совпадает. Ну, почтальон, езжай прямо к особняку господина начальника полиции.

Дама, не знавшая, почему происходит этот разговор, уже начала сердиться из-за задержки; а когда двинулись дальше и проехали вдоль бульваров, чтобы добраться до жилища господина Эро, она перестала жаловаться и без всяких возражений вышла из экипажа, даже приняв руку первого служащего дома, который отважно проводил её в кабинет, где высокий магистрат с тревогой ожидал результата своего предприятия.

— Госпожа графиня Потока! — выкрикнул пронзительным голосом камердинер.

— Госпожа Потока! — машинально повторил господин Эро.

Однако, овладев удивлением и подозревая глупость со стороны своих агентов, он поспешил навстречу знатной иностранке, поздравляя себя с честью, которую она оказала ему своим появлением. Это была высокая красивая женщина, несколько надменная в обращении, вся закутанная в меховые накидки и горностай. В её лице проглядывали привычка повелевать повсюду и сознание собственного превосходства. Она принимала любезности хозяина, едва обращая на них внимание.

— Хороши ли ваши покои? И искусен ли ваш повар?

— Сударыня…

— Любезный хозяин, я хочу обедать в три часа, ужинать в одиннадцать. Позаботьтесь, чтобы мои служанки были хорошо устроены и чтобы ваши молодчики не измяли мои наряды.

— Но, сударыня, — с ещё большей серьёзностью возобновил магистрат, — разве вы не знаете, где находитесь?

— Как же, на улице Нёв-де-Пти-Шан, в гостинице «Европа», где я обыкновенно останавливаюсь и главным новым арендатором которой являетесь вы, потому что в прошлый мой приезд в Париж я вас не видела.

— Госпожа Потока находится в особняке полиции, а я — господин Эро.

При этом имени, хорошо известном даже за границей, гордая полька запротестовала, пожаловалась на дерзкое посягательство на её свободу и потребовала, чтобы ей немедленно позволили уехать. Господин Эро извинился, попросил её набраться терпения, выказывая ярость из-за неприятного положения, в которое поставил его агент. Он вызвал последнего и для начала крепко его отчитал; когда же закончил, другой, не менее пронырливый, чем его начальник, стал клясться всеми святыми, что господин Эро сказал ему «полька», и заметил, что с самого утра никто из этой страны на заставе не показывался. «А если никто и не появится, — продолжал он, — значит, кардинала несомненно ввели в заблуждение. В переписке одна-единственная буква может ускользнуть от внимания. Между „поляк“ и „полька“ разница всего в одну гласную. Без всякого сомнения, его высокопреосвященство ожидал именно даму».

Эта ловкая речь спасала ответственность магистрата, который, рассыпаясь в извинениях, сослался на трудности своей службы, вынуждавшие его удержать графиню, по крайней мере на двадцать четыре часа, под домашним арестом. Впрочем, всевозможные знаки внимания сопровождали эту небольшую защитительную речь в пользу дерзостей, которые подсказывает государственная необходимость, самая неразумная из всех причин в данных обстоятельствах, поскольку начальник полиции не мог подкрепить её ни малейшим разумным доводом; он признался в этом с величайшей любезностью, и дама, желая сделать ему приятное, покорилась. Между умными людьми многое прощают друг другу из глупостей.

Остаток дня прошёл, и ни поляк, ни даже немец или русский не появился ни у Тронной заставы, ни у какой-либо другой. Стало, таким образом, совершенно ясно, что захват произведён с таким же счастьем, как и сообразительностью; между тем, по мере приближения вечера, начальник полиции всё живее вспоминал вчерашнюю странную записку и назначенное ему свидание.

Теперь он колебался, как ему поступить. Отправиться ли на Вандомскую площадь? От его особняка до неё всего два шага. Не ловушка ли это? Нет, потому что, будучи предупреждён, он мог заранее принять самые серьёзные меры. Не насмешка ли? Она была бы весьма глупой, ибо естественно, чтобы человек в его положении доверял тем, кто хочет передать ему сведения в необычной форме. Во всяком случае, следовало посмотреть, оставив за собой возможность выпутаться из дела с мужеством и здравым смыслом.

В половине одиннадцатого он ещё колебался; но тогда, быстро приняв решение, отдал приказания двум своим лакеям, настоящим великанам, которые великолепно смотрелись бы в полку гвардии прусского короля, и велел им надеть серые ливреи; сам же закутался в просторную витчуру из чёрного бархата, подбитую мехом голубой лисицы. Он захватил пистолеты; его люди тоже вооружились. Он вышел из особняка через маленькую дверь возле ограды монастыря капуцинок и оказался на бульваре; обогнув его, вернулся в город и ровно в одиннадцать, когда пробили часы у фельянов, вышел на Вандомскую площадь. Было холодно, луна сияла ярким светом; при этом свете он увидел простой, но изящный экипаж, запряжённый двумя прекрасными лошадьми, а возле него — неподвижного человека, имевшего вид ожидающего.

Господин Эро не сомневался, что перед ним именно тот человек, которого к нему послали. Он подошёл к нему. Незнакомец сделал несколько шагов, приблизился к начальнику полиции: — Сударь, — сказал он, — близок ли Иерусалим от Рима?

— Что вам угодно мне сообщить? — спросил начальник полиции; — я господин Эро.

— Которого я хорошо знаю; что же касается меня, мне остаётся только засвидетельствовать ему своё глубочайшее почтение и передать самые смиренные приветствия.

— Тогда зачем вы заставили меня прийти?

— Чтобы отвезти вас, если вы согласитесь туда отправиться, в Бурбонский дворец.

При этом названии господин Эро без колебаний подчинился; он сел в карету со своим провожатым; оба его дюжих лакея взобрались сзади, кучер хлестнул лошадей, и они покатили. Всю дорогу никто не разговаривал; с обеих сторон царило глубокое молчание. Они пересекли Королевский мост; проехали вверх по улице Бурбон, затем спустились по набережной; здесь, у маленькой двери, выходившей в сады Бурбонского дворца, экипаж остановился. Дверцу открыли, провожатый вышел первым и подал руку магистрату. Оба пересекли сад; пройдя коридорами, переходами и служебными комнатами, они добрались до слабо освещённой залы; слуга приподнял дверную портьеру, и начальник полиции оказался перед господином принцем де Конде, носившим тогда титул герцога Бурбонского.

Его Светлейшее Высочество после обычных приветствий прежде всего поблагодарил господина Эро за то, что тот потрудился явиться. Он сказал ему, что надеется иметь некоторую долю в его преданности, и, получив ответ, который не мог не последовать за этими первыми любезностями, принц прямо перешёл к делу. Польский король Фридрих-Август I недавно умер. Одна из польских партий призывала на этот престол короля Станислава, ранее свергнутого; но сомневались, что он сумеет удержаться в противоборстве с Саксонским домом. Поэтому эти магнаты, эти старосты, желая противопоставить курфюрсту принца, способного с успехом с ним бороться, решили призвать к короне принца из ветви Бурбон-Конти, безразлично какого возраста. Однако такой выбор, совершаемый уже во второй раз менее чем за пятьдесят лет, был весьма обиден, даже унизителен для Конде, старшей ветви рода.

Последние, узнав, что некая графиня Потоцка должна прибыть в Париж с полными полномочиями вести переговоры об этом избрании с господином кардиналом Флёри, желали, если возможно, не допустить, чтобы эта дама-посланница добралась до его превосходительства, или склонить её на свою сторону так, чтобы переговоры сорвались. Но для этого нужно было задержать её в Париже, воспрепятствовать её внезапной поездке в Версаль или отвратить её от этой поездки, а главное — получить известие о моменте её прибытия. Всего этого было очень трудно добиться, не имея на своей стороне начальника полиции, но затруднения сгладились бы, согласись он всеми своими многочисленными средствами помочь господам де Конде.

Дело, как видим, было щекотливым: речь шла о шахматной партии, ставкой в которой служила корона. Господин герцог Бурбонский понимал, что посредники могли бы скомпрометировать её или сделать исход сомнительным. Он видел, как карета господина Эро въехала во двор Версальского замка, распорядился проследить за магистратом и, узнав, что тот находится у первого министра, написал ему ту самую записку, которую так таинственно передал слуга, подкупленный у его высокопреосвященства.

Господин Эро, конечно, был исполнен почтения к дому Конде; но и дом Конти не вызывал у него неприязни. Возведение французского принца на польский престол могло принести нашей стране только желанную выгоду. К тому же, быть может, этого желал и король. Эти соображения, которые он быстро перебрал, пока его знатный собеседник излагал свои мысли, заставили его колебаться с ответом.

Он начал с уверений Его Светлейшему Высочеству в своей преданности и желании быть ему приятным — обязательной формулы, от которой глаза принца заблестели. Но в то же время он признался, что, если кардинал повелит ему именем короля доставить в Версаль польского посланника и охранять его, он счёл бы себя виновным в измене, не исполнив слепо подобных приказаний, и что, за исключением этого пункта, от которого он не отступит, он сам воспользуется случаем оказать услугу монсеньору.

«Заметьте, — возразил принц, — я говорю вам не о поляке, а о даме. Вы, быть может, смешиваете две совершенно различные вещи, и я вижу, что вам отданы приказания. Я провожу различие не чисто словесное, но безусловное, полное. Меня интересует дама. Посмотрите, насколько точны ваши приказания и хорошо ли будет допустить ошибку. Полагаю, это удовлетворит всех, и вы буквально исполните свои инструкции. Я хочу от неё только возможности поговорить с ней, прежде чем она отправится в Версаль. Вот и всё, и, конечно, в этом, как мне кажется, нет ничего противного верности, которую вы обязаны хранить королю».

Всё это вертелось вокруг очевидной игры слов. Господин Эро мог бы рассказать то, что ему было известно: кардинал настолько мало был уверен, что посланник сам явится к нему, что заранее принял необходимые меры, чтобы силой доставить его туда, куда тот, быть может, не пожелал бы отправиться; что первый министр ожидал не женщину, а мужчину; что последний так и не появился, а дама, о прибытии которой в Париж знал герцог Бурбонский, в эту самую минуту содержится под домашним арестом в особняке полиции.

Но он был слишком осторожен и слишком предан истинным интересам короля, чтобы принести их таким образом в жертву пустому самолюбию этого принца крови, ревновавшего к младшей ветви своего дома. Поэтому он сохранял внешнюю почтительность, однако ни в одном пункте не уступил, кроме обещания никому и никогда не говорить о попытке, предпринятой по отношению к нему господином герцогом. Впрочем, про себя он решил раскрыть всё, если это окажется полезно государству: молчаливая оговорка, заключённая во всех политических клятвах, условие, против которого напрасно было бы метать громы и молнии. Верность данному слову не считается делом чести, когда нарушение клятвы может предотвратить несчастье.

Принцу, мало удовлетворённому результатом своих усилий, стоило большого труда скрыть недовольство перед полицейским магистратом. Тем не менее, поскольку после всего случившегося он некоторым образом отдал себя во власть этого магистрата, принц старался сохранять любезный вид и отпустил его лишь около часа ночи.

На следующее утро, уже в восемь часов, господин Эро велел передать свои поклоны польке, которой накануне подавали обед и ужин. Одновременно он велел предупредить её, чтобы она поспешила одеться и позавтракать, поскольку ровно в девять часов он вместе с ней отправится в Версаль, куда получил твёрдый приказ её доставить.

Незадолго до назначенного времени посадки в карету он вновь велел предупредить иностранку, что уже готов и что ей тоже следует поторопиться. Затем, следуя за своим посыльным, он вошёл к графине, предварительно велев доложить о себе. Но где же дама? Она исчезла. Вместо неё стоял изящный кавалер. Все сомнения господина Эро тем самым подтвердились. Он понял тонкое различие, на котором настаивал принц. Простиралось ли превращение графини и на её имя? Подобные переодевания не были редкостью в те времена всевозможных интриг. Только красота кавалера делала его пол сомнительным.

— Кого я представлю господину кардиналу Флёри?

— «Графа Станислава Потоцкого», — гордо ответили ему. — Что же до моей миссии, она целиком направлена на благо Франции.

У господина Эро на мгновение возникла мысль проверить пол этого лица; но боязнь оскорбить даму столь высокого происхождения, если это случайно окажется она сама, а не её муж, остановила его; и, рискуя так и не узнать разгадки этой загадки, он отправился в Версаль вместе с польским вельможей.

Полицейские архивы не сообщают продолжения этого анекдота, довольно занимательного в своём начале; несколько листов были, очевидно, вырваны вслед за теми, с которых я только что привёл копию. Известно лишь, что при многих обстоятельствах политика королевского семейства всеми силами препятствовала восшествию дома Конти на польский престол.

ГЛАВА XXXI

Господин Фейдо де Марвиль. — Характер этого магистрата. — Его связи с сочинителями анекдотов. — Полезные постановления. — Свадьба красавицы Поль Сорбье. — Заговор д’Обиссона с целью похитить её в день свадьбы. — Исход предприятия. — Постановление 1743 года, касающееся врачей. — Рецепт приобретения клиентуры из больных и калек. — Рукописные новости. — Кто их составлял. — Невозможность пресечь их распространение. — Розыгрыш начальника полиции на балу в Опере. — Кто его устроил. — Ответная месть. — Официальная насмешка. — Пытка лестью. — Вольтер; дело о представлении «Магомета». — Господин Омер де Флёри, генеральный прокурор. — Два письма Вольтера.