Мемуары, извлеченные из архивов французской полиции. Том II

Господину кюре стоило большого труда подготовить его к первому причастию. Деревенский учитель исчерпал весь ряд своих наказаний, а ряд этот был длинен, так и не сумев внушить ему первые начала учения, даже азбуку. К чему это? — говорил негодник; разве я не отдан дьяволу? Разве этого недостаточно, чтобы пробить себе дорогу?

Так юный Пулалье обращал предрассудок против самого предрассудка. Вместе с насмешками маленьких товарищей он принял и своё предопределение. Вот каким образом события совершаются именно потому, что были предсказаны; обстоятельство, на которое обращают недостаточно внимания! Так глупости становятся неотвратимыми роковыми обстоятельствами; их влияние увлекает нас за собой.

В десять лет его взяли юнгой на торговое судно. В двенадцать он бежал в Англию, предварительно обокрав капитана. В Лондоне он выдавал себя за внебрачного сына французского герцога и пэра. Многочисленные мошенничества вынудили его вернуться на родину. Когда ему шёл шестнадцатый год, он записался барабанщиком в Шампанский полк, которым командовал граф де Вариклер. Не достигнув восемнадцати лет, он дезертировал, связался с цыганами, предсказателями судьбы, затем с фокусником и, наконец, с канатным плясуном. Он играл на сцене, торговал орвиетаном, сделался вербовщиком; словом, прошёл все ступени, которые неизбежно должны были привести его к воровству.

И главное, ещё до всего этого он честным образом вступил в ряды армии. Одно время полагали, что он исправится; начальники были им довольно довольны; но молодая, красивая и кокетливая маркитантка воспламенила его любовью. Фельдфебель роты стал его соперником. Фельдфебель захотел воспользоваться своим чином; он оскорбил подчинённого. Пулалье ответил пощёчиной, затем, обнажив саблю, опасно ранил этого человека, который напал на него, обезумев от нанесённого оскорбления. Смерть должна была стать развязкой этой череды опрометчивых поступков: подчинённым никогда не следует иметь страстей, как, впрочем, и беднякам. Господь обязан дать им десять тысяч ливров годового дохода, если уж наделяет их чувствами, гордостью и характером. В случае надобности дисциплинарный суд и виселица исправляют ошибки Провидения. К счастью, поблизости находилась граница; молодой солдат перешёл её, и с той минуты начал открытую войну с обществом.

Никогда не знаешь, что может произойти вследствие событий, кажущихся самыми незначительными. Бесконечно малое ничего не значит для тех, кто управляет людьми. Полагают, будто можно беззаботно распоряжаться судьбой жалкого, ничтожного человека; а он, будучи ничем, восстаёт и устремляется к известности посредством преступления.

Большие познания нашего молодца, его испытанная храбрость, ловкость, осторожность, с которой он обдумывал налёт, невероятная быстрота исполнения, его деликатность по отношению к своим, ибо в этом он отличался такой щепетильностью, которая сделала бы честь не одному доброму гражданину, — всё это вскоре прославило его и возвело на первое место. Первые его вылазки происходили в Германии. Человек, которого приговорили к смерти, приговорил всех остальных кормить его. Оправданием ему служила необходимость, и в этом отношении он рассуждал как политик. Я ошибаюсь! Если он убивал людей, то делал это в схватке, не ненавидя их и не выслушивая. У политиков нет такого оправдания.

В ту пору он сам устроил засаду на вершине холма, откуда открывался обширный вид на окрестности. Разумеется, изящество его одежды, благородство манер и роскошь вооружения не позволяли принять его за того, кем он был на самом деле. Он находился в отдалении на этом холме, когда ему показались две молодые девушки: они были очаровательны; он подошёл к ним. Молодость располагает к общению. На его вопросы они ответили, что, устав сидеть в карете, пожелали подняться на холм пешком.

— Значит, сударыня, вы пошли вперёд? — спросил он одну из них.

— Да, сударь; слышите ли вы бичи форейторов?

Эти барышни были так приятны, что наш герой влюбился до чрезвычайности. Но в то же время положение на дне долины становилось опасным: на другом склоне холма разбойники выстроились в боевой порядок, готовые броситься на проезжих. Однако молодой человек слишком горячо увлёкся своей новой любовью, чтобы допустить, чтобы его люди разграбили багаж его новой возлюбленной. Поэтому он простился с барышнями, прежде чем они вернулись в карету, и, выбрав тропинку, вырубленную в почти отвесной скале, с необыкновенной быстротой спустился вниз, принялся умолять своих людей не нападать на путешественников, которые сейчас появятся; видя, что они колеблются, он выкупил у них ожидаемую добычу, отдав свой прежний выигрыш, и обе дочери барона де Кирбергена уехали, даже не подозревая, какой опасности подвергались. Подобные поступки свидетельствуют о человеке, способном на великие дела.

В тот же день Пулалье временно поручил командование шайкой своему помощнику и, сев на прекрасного коня, последовал за своей инфантой и дерзко поселился в замке её отца под именем маркиза Петруччи из Сиены, которого незадолго перед тем ограбил и чьи бумаги также присвоил, подобно тому как нынешние воры присваивают паспорта своих жертв. Под вымышленным именем его радушно приняли; он держался любезно; понравился, и юная Вильгельмина отдала ему взамен своё сердце. Но вследствие одного из тех поворотов судьбы, которыми изобилуют наши комедии, ибо литераторы многим обязаны гению воров и не всегда признаются, откуда черпают своё остроумие, явился путешественник — настоящий Петруччи; он узнал негодяя, который похитил его кошелёк и имя. Разбойник с бесстыдством отстаивал свои притязания; барон де Кирберген колебался; он послал за флорентийскими купцами, знавшими настоящего Петруччи. Дожидаться их было бы глупостью; Пулалье бежал той же ночью, и не один, а со своей возлюбленной, которая уже не желала с ним расставаться.

Желая не разлучаться с этой безрассудной девушкой и в то же время не желая подвергать её ни малейшей опасности, он решил вернуться во Францию и направиться в Париж. Эта столица цивилизации, этот рай воров отныне должна была стать ареной причудливых приключений нашего героя.

Однажды ночью, пробираясь по крышам, чтобы проникнуть в дом, хозяева которого находились за городом, он добрался до окна, откуда доносились плач и рыдания; удивлённый и любопытствуя узнать причину этого горя, он приблизился к проёму. Там находилась семья, оставшаяся без всяких средств и целый день не евшая. Тронутый страданиями, которые он сам слишком часто испытывал, он уже собирался бросить им свой кошелёк, как дверь комнаты с шумом распахнулась: вошёл человек, вне себя от волнения, с пригоршней золота, которую он швырнул посреди комнаты.

«Вот, — произнёс он голосом, прерывавшимся от сильного волнения, — сходите за едой; она вам дорого обойдётся! Я только что заплатил за неё своей честью и покоем всей жизни. Только что я возвращался сюда; недалеко от себя я увидел высокого худого человека, который быстро шагал и, казалось, кого-то поджидал. Это любовник, сказал я себе; с этими словами я бросился к нему и схватил за воротник. Дурак испугался; он отдал мне всё, что имел, свои часы, две золотые табакерки и луидоры. Вот они, они будут стоить мне жизни; я не переживу этого бесчестья».

Жена думала и говорила так же, как муж. Дети, хотя и малолетние, разделяли те же чувства. Это до такой степени растрогало Пулалье, что он без колебаний показался им. Его появление через окно повергло бедную семью в невыразимый ужас.

— Успокойся, — сказал он мужу, — ты обокрал вора. Такое счастливое обстоятельство случается чаще, чем принято думать. Люди нередко напрасно мучаются угрызениями совести. Подлый трус, отдавший тебе эти вещи, стоял на страже у шайки Пулалье. Ограбив его, ты совершил храбрый поступок. Но если можно сохранить свою душевную чистоту, тем счастливее человек. Сохрани её; сохрани также свою добычу, ты её не украл; это плата за урок мужества, и хорошо, чтобы трусы за такие уроки платили.

— Но кто вы такой? — спросили его. — Какое право вы имеете распоряжаться чужим добром?

— Право начальника распоряжаться добром одного из своих людей. Я Пулалье! Вот, добрый человек, возьмите ещё это и займитесь какой-нибудь торговлей, это удастся вам лучше. Быть может, это ремесло столь же червивое; но на его стороне предрассудок. Я сожалею о времени, когда и у меня были предрассудки. Обманутые всегда находят утешение в глубине сердца.

Эти бедные люди, удивлённые тем, что Пулалье проповедует столь чистую нравственность, сначала не знали, что ему сказать; затем, повинуясь внушению сердца, они упали перед ним на колени и спросили, что могли бы сделать в знак своей признательности.

— Посветить мне, — ответил он, — чтобы я мог спуститься на улицу и не сломать себе шею.

Не лучше ответил Жан-Жак герцогу де Пралену, чья датская собака сбила его с ног, пробегая перед экипажами хозяина. «Что я могу для вас сделать?» — сказал герцог человеку, которого не знал. «Можете привязать свою собаку», — ответил философ.

Пулалье оценил бы Жан-Жака.

Так всё и произошло. Вор, довольный тем, что осчастливил достойную семью, отправился сурово наказать того из своих людей, который столь трусливо уступил свой кошелёк, двое краденых часов и всё остальное.

В другой раз он познакомился на балу в Опере с очаровательной женщиной. Он попросил позволения проводить её домой. Эта авантюристка сначала шумно отказалась, затем её решимость поколебалась, она уступила и согласилась вернуться в столь приятной компании, если только, прибавила она, монсеньор не вернулся домой раньше меня.

— Кто такой монсеньор? — спросил разбойник.

— Увы! Один из наших прелатов с посохом и митрой; он содержит меня на церковные доходы, и я обязана быть к нему внимательной.

— Что ж, пусть будет так, — ответил разбойник.

Они приехали. Место свободно, и Пулалье расположился там; но едва он устроился поудобнее, как по неизменному обыкновению у дверей остановилась карета, и вот явился монсеньор. Красавица упала перед Пулалье на колени и стала умолять его пройти в дальнюю комнату. Он поспешил туда. Показался прелат. Стеклянная дверь позволяла видеть его во всём его апостольском великолепии. Крест из огромных бриллиантов играл на его груди, подвешенный к цепи, звенья которой были оправлены в драгоценные камни большой цены; другие самоцветы составляли шнур и кисти его шляпы, а на пальцах сверкали перстни с камнями редкостной чистоты и величины.

О! На этот раз алчность разбойника заглушила его любовную прихоть. Внезапно он вышел, предстал перед епископом с кинжалом и пистолетом в руках, приставил оба оружия к священной груди и решительно объявил свою волю, к изумлению девицы. Епископ ужаснулся, будучи слишком привязан к жизни, чтобы подвергать её опасности жестом или движением. Пулалье обобрал его с ловкостью, свидетельствовавшей о большом опыте; забрал всё: бриллианты, драгоценные камни, золотые изделия и монеты, перстни, часы, табакерку, кошелёк; затем, заставив свою нежную подругу прибавить к этой добыче деньги, которыми оплачивались её ласки, убежал, громко смеясь. Редко ему удавался подобный удар.

По меньшей мере восемь дней девицы из Оперы оставались верны своим епископам и отвергали ухаживания поклонников. В каждом мельчайшем взгляде они усматривали намерение ограбить их. Однако такой образ целомудренной жизни не мог сохраняться долго. Когда паника прошла, все вернулись к прежним привычкам.

Начальник полиции, доведённый до отчаяния растущей дерзостью преступника, велел объявить осведомителям, лучникам и сержантам, что всякий, кто приведёт к нему Пулалье, получит сто пистолей, не считая должности с доходом в две тысячи ливров, которую он также обещал дать. Господин Эро только что позавтракал, когда ему доложили о графе де Вильнёве. Это имя во Франции носят преимущественно два знаменитых семейства из Прованса и Лангедока. Господин Эро прошёл в свой кабинет. Там предстал перед ним представительный человек, одетый восхитительно, с такой же роскошью, с какой и вкусом, и попросил разговора наедине. Был отдан приказ никого не впускать до звонка колокольчика, а лакей поставлен на караул, чтобы распоряжение не было нарушено.

— Итак, господин граф, в чём дело? — О, сущий пустяк, сударь, всего тысяча пистолей, которые я сам возьму из вашего стоящего здесь несгораемого шкафа вместо тысячи ливров и дохода от должности, обещанных вами тому, кто сведёт вас с Пулалье; так вот, Пулалье — это я!.. И я убью вас этим отравленным кинжалом, если вы возвысите голос или попытаетесь защищаться. Подумайте как следует, смертельного укола будет достаточно.

Произнеся эту речь с видом, в котором почти совсем не было шутки, дерзкий гость вынул из кармана тонкие, крепкие шнурки, прочно связал начальника полиции, прикрепил его к кольцу на двери, не торопясь обыскал ящики письменного стола, вынул всё найденное там золото и затем, отвесив глубокий поклон, медленно вышел, умоляя господина Эро не провожать его.

Лишь через час решились войти к магистрату, настолько стыдившемуся своего приключения, что вместо того, чтобы позвать кого-нибудь, как он мог бы сделать сразу после ухода разбойника, он пытался перегрызть зубами удерживавшие его путы. К несчастью, верёвки были хорошего качества и, вопреки обычаю, изготовлены на совесть. Можно представить себе его ярость после столь дерзкого ограбления. Со всех сторон на господина Эро посыпались эпиграммы, остроты и песни. Он не осмеливался появляться ни в одном обществе, будучи вполне уверен, что, стоит ему показаться, как над ним начнут смеяться.

Между тем грабежи Пулалье множились вместе с его дерзостью. С наступлением темноты люди боялись выходить на парижские улицы. Особенно бульвары пустели с заходом солнца. Разбойник, желая проникнуть в особняк де Бриенн, что было нелегко из-за бдительности швейцара, придумал, пока карета принцессы Лотарингской стояла возле Оперы, прикрепить к кузову винтами кожаные ремни и повиснуть на них, тогда как заранее подосланные сообщники угощали в кабачке кучера и лакея, оставленных караулить. Так Пулалье миновал ворота, столь строго охранявшиеся цербером из Гельвеции.

Когда люди из конюшни легли спать, он оставил своё мучительное положение, для сохранения которого ему потребовалась необыкновенная сила рук. Он поднялся на чердак и провёл там три дня и четыре ночи, питаясь плитками шоколада. Воры обычно большие гастрономы; но, как и гастрономы, они воздержанны в предвкушении хорошего обеда. В подобных случаях идут на жертвы, чтобы потом с тем большим удовольствием предаться наслаждению. Наконец госпожа де Бриенн отправилась на бал к принцессе де Марсан, и почти вся прислуга особняка разлетелась кто куда. Лишь тогда Пулалье смог проникнуть в кабинет. Он взломал секретер, забрал две тысячи золотых луидоров и портфель, содержимое которого, несомненно, намеревался спокойно изучить; ибо два дня спустя он вернул его, хотя в нём находились рентные обязательства парижской ратуши. Вежливая записка, подписанная его именем, просила принцессу принять возвращаемое имущество и его извинения; в ней говорилось, что, знай он заранее, что найдёт столь ничтожную сумму, он не стал бы лишать денег знатную даму, которой сам одолжил бы вдвое больше, если бы она в том нуждалась. Эту наглость нашли чрезвычайно изысканной, и всю неделю в Версале говорили о безупречном поступке и утончённой галантности шевалье де Пулалье.

Этот титул был знаком почтения к благородному вору, по крайней мере в глазах версальского общества. Он усмотрел в этом насмешку. Его тщеславие ставило его выше мошенников из хорошего общества. Не нам выносить суждение.

Дела привели его в Камбре, и во время небольшой поездки оттуда в Гент его спутником оказался декан какого-то знатного капитула Бельгии. Разговор коснулся знаменитостей дня. Пулалье не был столь же избитой темой, как дождь и хорошая погода. Этот аббат питал глубокую ненависть к Пулалье, которого не переставал называть подлым разбойником и негодяем, утверждая, что при первой же, и весьма скорой, поездке в Париж повидается с начальником полиции, чтобы упрекнуть его в недостатке рвения, с которым тот старается схватить столь презренного мошенника.

Приблизительно через месяц после этого разговора господину Эро пришло письмо. В нём сообщалось, что позавчера господин де Поттер, каноник-декан знатного капитула Брюсселя, был ограблен и убит вором Пулалье, который, надев одежду своей жертвы и завладев её бумагами, въедет в Париж через заставу Сен-Мартен. Один из сообщников преступника решился донести на него в надежде получить помилование.

Можно вообразить радость господина Эро, подогреваемую столь горячим желанием отомстить. Туча сыщиков устроила засады у разных застав столицы, особенно у той, на которую было столь точно указано. И действительно, к вечеру прибыл лилльский дилижанс: его окружили и проводили до почтового двора. Там, именно в ту минуту, когда пассажиры начали выходить, схватили негодяя, переодетого честным человеком, который и лицом, и сложением, и одеждой полностью соответствовал приметам, указанным в письме раскаявшегося вора.

Представьте себе ужас, гнев и сопротивление декана, которого подняли, словно святую раку, и доставили в полицейское управление, где его, кроме господина Эро, ожидали два брюссельца, близких друга покойного, которые должны были удостоверить преступление Пулалье и убийство достойного священнослужителя, о потере которого они так скорбели. Но какова же была их радость и разочарование магистрата, когда арестованный, мнимый разбойник, был признан подлинным, настоящим деканом де Поттером. Нетрудно представить извинения, восклицания и дурное расположение духа всех присутствующих, ещё более усилившееся после того, как бельгийцу вручили торжествующую записку, в которой Пулалье напоминал ему о его речах и обещании по прибытии в Париж настроить господина Эро против человека, лично не причинившего ему никакого зла. Урок был суровым, однако аббат не стал осмотрительнее. По-видимому, аббаты не больше воров любят, когда им вздумают читать нравоучения. Так устроен мир.

Пять раз арестовывали Пулалье, и столько же раз он разрывал свои оковы; женщины, пленённые его красивой внешностью, обаянием, темпераментом и щедростью, непрестанно старались вырвать его из рук правосудия. В конце концов погибель пришла к нему от одной из любовниц, мадемуазель де Кирберген, которая, очарованная любовью, последовала за ним и почти никогда его не покидала; наконец он оставил её ради другой женщины, более молодой и красивой, причём она дважды подвергалась смертельной опасности; в первый раз Пулалье нанёс ей удар ножом, во второй попытался заставить её принять сильный яд, но не сумел дать достаточного количества. Этот негодяй обращался со своими любовницами, когда они ему надоедали, так же, как Генрих VIII со своими законными жёнами.

Возмущённая такой неблагодарностью в ответ на столь великие жертвы, отвергнутая возлюбленная жаждала одной только мести. Она воспользовалась молодым вором, влюблённым в её прелести (в то время ей было всего тридцать лет); через него она пригласила Пулалье на последнее прощальное свидание, после которого искренняя дружба должна была сменить страсть, более не существовавшую со стороны разбойника.

Тот, счастливый, что может столь легко отделаться от женщины, ставшей ему невыносимой, пожелал устроить всё как следует; он принял приглашение на ужин и сам предложил провести ночь вместе; они легли, за удовольствиями последовал отдых; наконец Пулалье заметил, что она страдает, и с участием спросил, что с ней.

— Пустяки, — отвечала она, — о да, совсем немного, только что я отравилась, чтобы не пережить тебя.

— Что! Негодяйка! — воскликнул испуганный вор, — уж не заставила ли ты и меня проглотить отраву?

— Это было бы слишком слабой местью, твоя быстрая смерть стала бы для тебя благодеянием; нет, друг мой, успокойся, ты выйдешь из этой постели целым и невредимым; но лишь для того, чтобы окончить ночь в Консьержери, а завтра, поскольку остаётся только удостоверить твою личность, ты окончишь жизнь на колесе на Гревской площади.

Пулалье ещё на мгновение пожелал усомниться; но мадемуазель де Кирберген хлопнула в ладоши, и тотчас из разных частей дома сбежалось столько лучников, что разбойник был схвачен, несмотря на ожесточённое сопротивление. Однако смерть наступила не так скоро, как предсказала ему несчастная любовница; ибо, надеясь продлить себе жизнь и вновь получить возможность бежать, он предложил и обещал сделать разоблачения. Наконец генеральный прокурор, подвергнув его ужасным пыткам, приказал колесовать его заживо, после чего его, ещё живого, бросили в разведённый костёр.

Таков был обычай. Он объясняет вместе с тем варварство воров, которые вознаграждали себя яростью и утешались ею на тех, кто попадал к ним в руки. Они соперничали с законом в свирепости. В конечном счёте отнять у них можно было лишь одну жизнь; а расплата общества с убийцами никогда не бывает соразмерна тому злу, которое законы сами причиняют своими угрозами. Когда судопроизводство носит ужасающий характер, ему умеют отвечать. Получается весьма занимательный диалог.

Число людей обоего пола, убитых его шайкой и им самим, определяли более чем в сто пятьдесят человек. Сопротивление ожесточало его характер и делало его способным на величайшие зверства. Перспектива собственной казни отнюдь не располагала его к пасторальным нравам. Однажды в деревне Сен-Мартен он собственноручно зарезал или велел зарезать отца, мать, двух братьев, недавно вышедшую замуж сестру, её мужа и четверых родственников или друзей; в другой раз одного из своих людей, безуспешно попытавшегося предать его, поставили у угла стены, связанного и стоящего на ногах; затем вокруг него возвели кладку так, чтобы лишить его воздуха и света; а по свежей штукатурке Пулалье выцарапал приговор и эпитафию несчастного, наказанного таким образом. Это обнаружили несколько лет спустя, когда подвал, где было совершено столь жестокое мщение, перешёл к новому владельцу. Здесь предание, с которого мы начали, венчает трагическую развязку.

В родных местах Пулалье, где его отец, мать, братья и сёстры ещё жили весьма почтенно, считалось установленным, что в ночь после дня его казни уединённый дом под названием Проклятая башня, остававшийся необитаемым с исчезновения последнего владельца, неоднократно казался весь охваченным огнём, причём каждое окно светилось до самого утра. Оттуда доносились завывания и ужасные крики, и крестьяне утверждали, что слышали имя Пулалье. Кроме того, страшная буря бушевала над этим берегом без перерыва трое суток. Ураган был настолько силён, что всё это долгое время ни одна лодка не могла выйти в море. В подобных историях всегда бывает ураган; ураган производит хорошее впечатление, только им слишком злоупотребляют.

ГЛАВА XXX

Господин Эро и кардинал Флёри. — Интрига Конде с целью возвести на польский престол короля из их рода. — Таинственные записки. — Двусмысленное свидание, назначенное начальнику полиции. — Арест. — Попытка подкупа. — Посланница или посланник; здесь остаётся неясность.

Однажды утром начальника полиции вызвали в Версаль. (Кардинал Флёри всё ещё стоял во главе министерства.) Он не знал, чего от него хотят, и не был свободен от тревоги, поскольку знал, что семейство Майе имеет виды на его должность. Непостоянство должностного положения принадлежит к числу самых серьёзных забот, это настоящее бедствие чиновников; тогда они тратят на козни и интриги, стараясь удержать равновесие между соперниками, время, которое могли бы употребить на дела общей пользы. Господин Эро также отдавал дань этому страху. Его заставили ждать в особой комнате. Он пробыл там некоторое время, когда одна дверь приоткрылась; в проёме появилась рука и бросила изо всех сил в сторону сидевшего господина Эро запечатанное письмо на его имя; затем рука исчезла, а дверь снова закрылась.

Начальник полиции, чрезвычайно заинтригованный столь необычным способом сообщения, встал, схватил послание, вскрыл его и прочёл следующие слова:

«ЗАВТРА ВЕЧЕРОМ, В ОДИННАДЦАТЬ ЧАСОВ, явитесь, один или в сопровождении других, на Вандомскую площадь; вы последуете за человеком, который, подойдя к вам, после приветствия спросит, близко ли Иерусалим от Рима. Немедленно уничтожьте эту бумагу».

Господин Эро, ещё более изумлённый этим, подошёл к камину в комнате; в мгновение ока пламя поглотило таинственное письмо. Вскоре его позвали предстать перед кардиналом. Он застал министра больным, страдающим, угрюмым и в дурном расположении духа.

«Господин начальник полиции, я вызвал вас, чтобы сообщить вам повеления короля. Завтра около полудня через Венсенскую заставу в Париж въедет польский дворянин; не упустите ничего, чтобы завладеть его особой, захватите его бумаги, задержите его самого. Не сомневаюсь, что он первым потребует доставить его ко мне; вы исполните его желание. В какой бы час это ни случилось, вы меня найдёте; окажите ему почести, подобающие его званию и, в особенности, его высокому происхождению. Кроме того, пусть глубочайшая тайна покрывает малейшие подробности этого происшествия».