Мемуары, извлеченные из архивов французской полиции. Том V

МЕМУАРЫ ИЗ АРХИВОВ

ПАРИЖСКОЙ ПОЛИЦИИ

Материалы к истории нравов и полиции со времён Людовика XIV до наших дней

Ж. Пёше,

архивариус полиции.

ТОМ V

ПАРИЖ

Бурмансе, издатель,

улица Гран-Огюстен, 20.

1838.

СОДЕРЖАНИЕ

Глава LXVII. Генерал Савари, герцог Ровиго 3

Глава LXVIII. Граф Англес 20

Глава LXIX. Граф Эли Деказ 34

Глава LXX. Различные анекдоты 72

Глава LXXI. Предусмотрительность Деказа 96

Глава LXXII. Политическая тактика Деказа. Поль Дидье 109

Глава LXXIII. Письмо и донесение о выборах 129

Глава LXXIV. Талейран в опале. Алмаз и месть 151

Глава LXXV. Посещение подземелий Сент-Женевьев 189

Глава LXXVI. Генеральные директора полиции 207

Глава LXXVII. Барон Дандре 224

Глава LXXVIII. Барон Мунье 230

Глава LXXIX. Франше-Десперей 238

Глава LXXX. Ги Делаво 250

Глава LXXXI. Тайная и политическая полиция Делаво 275

ГЛАВА LXVII

Генерал Савари, герцог Ровиго, одиннадцатый министр полиции. — Его деспотизм. — Его распоряжение относительно домашней прислуги. — Его прозвали Сеидом-доносчиком. — Преследование Жака Делиля. — Вмешательство Наполеона. — Госпожа де Сталь. — Заговор генерала Малле. — Белый негр. — Герцог Ровиго отдаляется от Наполеона. — Он ведёт переговоры с иностранными державами о своём прощении. — Князь Талейран привлекает Юлена, чтобы возложить на Савари ответственность за смерть герцога Энгиенского.

Если бы я писал сатиру, я, несомненно, углубился бы в подробности частной и военной жизни герцога Ровиго. Немногие люди пользовались большим счастьем, немногие давали столько поводов для насмешек и злословия. Человек хитрый, но весьма посредственного ума, временами столь же преданный Наполеону, сколь и готовый его покинуть, он привнёс в исполнение своих обязанностей отвратительное самолюбие и полную неспособность к делу. Тем самым он не только сделался невыносимым для всех, но вдобавок заставил ненавидеть своего повелителя; он не сумел сохранить свою честь ни последовав за ним в первое изгнание, ни искренне примкнув к Реставрации. Его неуклюжее честолюбие дерзнуло предпринять искусный ход, но сил довести его до успеха у него не оказалось. Он был повержен человеком, с которым было неблагоразумно вступать в состязание, и потерпел поражение, оказавшееся для него горше всех предыдущих.

Наполеон находился на вершине своего могущества, и его империя блистала величайшим великолепием. Его слава и процветание ставили Францию на первое место среди европейских держав. Фуше, предшественник Савари, установил прочный порядок во всех отраслях высшей полиции и в зависящих от неё мероприятиях. Таким образом, генерал Савари мог без труда продолжать держать бразды управления, не нуждаясь в продолжительном и тягостном обучении. Однако сам Савари утверждает вовсе не это. Если ему верить, то, оказавшись после своего назначения в совершенно новом для него мире, он обнаружил всю внутреннюю организацию расстроенной, важнейшие документы исчезнувшими, а некая тайная рука вероломно похитила списки титулованных шпионов из высшего общества, которым было поручено наблюдение за парижскими салонами. Но эти утверждения вполне могут быть поставлены под сомнение и легко объясняются безмерным тщеславием герцога Ровиго. Даже допуская исчезновение списков знатных шпионов, мы имели бы здесь лишь случай, несомненно хорошо знакомый министрам этого ведомства. В самом деле, вполне понятно, что ради интересов службы администратор соглашается скомпрометировать перед самим собой некоторых уступчивых друзей, но вправе ли он считать себя уполномоченным вознаграждать подобную услужливость, закрепляя своих друзей за службой у собственных преемников? Мы так не думаем.

Но как бы то ни было, бесспорно одно: Фуше установил в этой части государственного управления замечательный порядок. Колёса этой искусно устроенной машины вращались почти сами собой; естественно, они должны были прийти в расстройство вследствие вторжения такого человека, как Савари. Его тон, свойственный дурному обществу, грубые манеры и резкость обращения с самого начала испугали или оттолкнули людей, привыкших к изысканному обхождению Фуше. Все отступили, окружив нового министра своего рода оградой одиночества, внутри которой он оказался немало стеснён, подобно тем грозным божествам, чьи изображения покрываются плесенью вследствие почтительного удаления их поклонников.

Этот культ оставления в одиночестве, которым почтили преемника Фуше, был, разумеется, вовсе не заговором чиновников, а серьёзным проявлением общественного мнения. Когда Савари был призван возглавить министерство полиции 3 июня 1810 года, все составили себе самое устрашающее представление о том, каким образом будет управляться это ведомство. Смятение было мгновенным и всеобщим. Оно настолько поразило самого Савари, что в своих «Мемуарах», сочинении гораздо менее правдивом, чем многие другие произведения того же рода, он не преминул прямым признанием засвидетельствовать недоброжелательность, с которой столкнулся с самого вступления в должность.

Господин Дюбуа ещё оставался префектом полиции, когда герцог Ровиго сменил Фуше. То ли последний претендовал на право назначать служащих этой подчинённой администрации, то ли это вытекало из молчаливого соглашения, но новый министр начал с того, что присвоил себе назначение высших чиновников. Таким образом, он сделался диктатором в собственном управлении, присвоив себе право прямого и непосредственного вмешательства во все дела своего ведомства и лишив подчинённых естественных преимуществ, связанных с возложенной на них ответственностью. Это был деспотизм в малом масштабе. Господин Дюбуа не осмелился бороться. Впрочем, его опала, вскоре последовавшая за переменой министра, не оставила ему времени подумать о сопротивлении. Что касается барона Паскье, который в том же году, 14 октября 1810 года, сменил господина Дюбуа, то и он не выразил никакого протеста против узурпации министра.

Савари начал свою деятельность с ошибок, обнаруживших его неспособность. Одно довольно занятное приключение, случившееся с ним незадолго до назначения в министерство полиции, приключение, о котором я расскажу читателю несколькими страницами ниже, внушило Савари безумную мысль возложить на хозяев обязанность шпионить за своей прислугой. Каждому хозяину или хозяйке дома, как частного, так и общественного заведения, предписывалось представлять комиссару полиции подробный отчёт о том, что совершил за время своей службы слуга или служанка, просившие расчёта либо получавшие увольнение. Подобный способ полицейского надзора заключал в себе необходимость столь низменного доносительства, что остался без исполнения, поскольку был, по существу, неисполним. Ранее уже пытались заставить слуг шпионить за хозяевами — мысль дурная, но осуществимая. Герцогу Ровиго было суждено попытаться осуществить противоположную сторону такого предприятия — мысль постыдную и неосуществимую. О первом виде шпионажа говорили, что он был изобретён господином, опустившимся до положения лакея; о втором говорили, что он непременно должен был быть замыслом лакея, возведённого в ранг господина. Но мы уже заявили и повторяем вновь: всеобщее отвращение сломало в неумелых руках Ровиго оружие, которое могло бы стать гибельным для общественного спокойствия.

Суровые меры, увеличение числа государственных тюрем, открытых и наполненных несчастными, роскошь притеснительного надзора над испанскими принцами, содержавшимися в Валансе, над господином де Полиньяком и другими политическими заключёнными; усиление строгости как по отношению к английским пленникам в Вердене, так и по отношению к заключённым вообще, жестокая суровость, проявленная к итальянским священникам, епископам и кардиналам, подданным папы, которые не пожелали признать верховенство Наполеона; наконец, придирчивый, грубый и злобный надзор, в конечном счёте ненавистный всем сословиям и каждому человеку в отдельности, обрушился на Париж, который своим добродушием или недовольством ответил на это бедствие прозвищем. Савари стали называть Сеидом-доносчиком.

Он даже задумал преследовать Жака Делиля, безобидного аббата, переводчика «Георгик» и автора поэмы «Воображение». Чтобы воспрепятствовать этому жестокому поступку, понадобилось вмешательство самого императора. «Савари, — сказал он, — гений не относится к ведению полиции. Ради моей славы и вашей чести не будем мучить муз. Позвольте этому достойному старику умереть спокойно и с его убеждениями. Если он и не пользуется моей любовью, то пользуется моим уважением».

Эти возвышенные слова, произнесённые в присутствии господ де Фонтана и де Шапталя, были повторены ими при мне у архиканцлера во время обеда в небольшом обществе. Эти господа передали нам их как сказанные тем же утром за завтраком императора.

Этот случай даёт нам повод пожалеть о том, что Наполеон не всегда проявлял столь великодушную заботу о свободе писателей своего времени. Но в данном случае великодушие его чувств, по правде говоря, не слишком дорого ему обходилось, и преклонный возраст аббата Делиля должен быть принят во внимание. Если бы аббат, не любивший императора, был на двадцать лет моложе, его, несомненно, предоставили бы Савари. Наше замечание имеет целью лишь воздать кесарю кесарево, а комедии империи — то, что ей принадлежит.

Но вернёмся к нашему жизнеописанию.

По единодушному мнению, герцог Ровиго был далеко не последним среди тех, кто торопил развязку этой волнующей и столь быстротечной трагедии, каковой стала смерть герцога Энгиенского. Мемуары той эпохи также возложили на Савари ответственность за происшествие иного рода. Но последнее замечательно прежде всего своей нелепостью: мы говорим о борьбе, открыто развернувшейся между министром полиции и госпожой де Сталь. Эта выдающаяся женщина так же сурово обходилась с ним на глазах современников, как он сам неучтиво преследовал её при содействии своих сыщиков. На письма необыкновенной красоты и силы, которые она писала и в которых защищала своё дело с сокрушительным красноречием, ей отвечали самыми низменными преследованиями. Здесь дело обстояло не так, как с аббатом Делилем, который за всю свою жизнь не надувал ничего, кроме пастушеских свирелей; император и в эту распрю вмешался, но известно каким образом.

Герцог Ровиго и без того был весьма ненавистен; но, чтобы окончательно погубить его в общественном мнении, понадобилось, чтобы разразившийся заговор не имел иных последствий, кроме заключения в тюрьму самого министра, обязанного предвидеть его, предупредить и заключить в тюрьму заговорщиков. Читатель уже понял, что речь здесь идёт о заговоре генерала Малле. Герцог Ровиго изложил его историю с такими умолчаниями и столь лживыми объяснениями, что события в его рассказах оказались совершенно искажены.

Господин де Малле, бригадный генерал, родившийся в Доле, во Франш-Конте, 28 июня 1754 года, после почётной и блестящей карьеры впал в императорскую немилость, поскольку принадлежал к небольшому кругу офицеров, открыто преданных генералу Моро. Будучи женатым человеком и отцом семейства, он тем не менее продолжал заниматься заговорами, что встревожило полицию, которой Наполеон предоставил его судьбу. Заключённый в государственные тюрьмы, переведённый наконец в Париж, в лечебное заведение, этот человек, одарённый одним из тех умов, которые потрясают империи, обладавший той душевной отвагой, которая делает возможным всё и не допускает в отношении самого себя ни одного из тех малодушных предательств, от которых гибнут замыслы обыкновенных людей, Малле один организовал и один осуществил (ибо если у него и были орудия, то вполне позволительно отрицать, что у него были сообщники), один, повторяем мы, Малле задумал и привёл в исполнение самый искусно подготовленный и самый дерзко осуществлённый заговор из всех, какие известны нам по древней и современной истории. В отсутствие Наполеона, когда Париж был почти совершенно лишён войск, Малле решил, что, пользуясь своим генеральским чином, сможет без единого удара овладеть столицей империи; и он это сделал. В течение нескольких часов Малле был хозяином Парижа. Сержант городской стражи, которого он сделал своим секретарём и адъютантом, трусливый и болтливый аббат, которого он использовал сначала как ширму, а затем как фашину, наконец, двое заключённых, его товарищи по оружию, генералы Гидаль и Лаори, которых он использовал как официальные знаки, признаваемые солдатами, но которые сами ничего не знали, — вот те средства, которыми располагал и которыми воспользовался генерал Малле.

23 октября 1812 года, когда Наполеон сражался с русскими, стихиями и голодом в четырёхстах лье от Парижа, Малле, находившийся тогда, как я уже говорил, в лечебном заведении в предместье Сент-Антуан, надевает генеральский мундир, отправляется в Ратушу, объявляет там о смерти императора и о необходимости подготовить помещение, где должно собраться собрание, которое без перерыва обсудит меры, подлежащие принятию. Он заранее подготовил войска из нескольких казарм, которые должны были явиться на площадь перед Ратушей и действительно туда явились. Оттуда Малле отправляется к генералу Савари, объявляет ему, что имеет приказ арестовать его, что правительство переменилось и что он должен доставить министра в тюрьму Форс. Савари позволяет увести себя без споров и без сопротивления. Этот удар ошеломил его. В Форсе он обнаруживает барона Паскье, префекта полиции, которого постигла та же участь.

Закончив это двойное дело, Малле спешит на Вандомскую площадь, к парижскому коменданту генералу Юлену; но здесь заговор терпит неудачу; двойная дверь губит всё, крики женщины изменяют ход событий: Юлен был уже арестован и передал свою шпагу Малле, когда госпожа Юлен, умоляя и обливаясь слезами, потребовала от имени своего мужа предъявления приказа об аресте, на что Малле ответил выстрелом из пистолета в генерала в упор. Госпожа Юлен убегает; одного из солдат, находившихся в доме, посылают через служебный выход за помощью: выход оставался свободным, и этот человек сумел выбраться; он возвращается со стражей; начальник штаба Дусе арестовывает Малле: заговор прекращает своё существование.

В самом деле, вскоре генералы Гидаль и Лаори также были арестованы и вместе с Малле брошены в застенки Форса, из которых тогда вышли, краснея от стыда до самых ушей, герцог Ровиго и барон Паскье.

Малле, Гидаль, Лаори, полковник Сулье и несколько младших офицеров заплатили жизнью за эту попытку. До сегодняшнего дня подлинные её причины остались неизвестны. События 1830 года не позволяют мне завершить здесь разоблачение, которое я мог бы сделать, но отсрочка ничего не лишит своего значения. Другому перу, не моему, предназначено приподнять последнюю завесу, ещё скрывающую истинную цель предприятия Малле. Подлинные документы, которые я прилагаю к настоящим «Мемуарам», отчасти послужат материалами для этого разбирательства.

Над двумя главами полиции много шутили по случаю этой мистификации; следствием её стало то, что полицию ещё настойчивее, чем прежде, называли бесполезным механизмом, поскольку, несмотря на всё огромное устройство, которым она окружена, один-единственный заключённый человек мог составить заговор, подготовить его успех, открыть тюрьмы, проникнуть в казармы, увлечь за собой солдат, застать врасплох и заключить в тюрьму самых высокопоставленных чиновников; наконец, если бы ему немного больше повезло, изменить судьбу империи. Кто его предупредил? Никто! Какое сопротивление ему оказали? Никакого. Что же помешало осуществлению развязки? Один только случай, а вовсе не полиция, несмотря на всё её пышное выставление напоказ силы, умения и ловкости!

Несомненно одно: герцог Отрантский, хотя отсутствовавший и остававшийся невидимым, был душой этого невероятного предприятия. Подробности, которые я сохраняю про запас, убедят публику в том, что все тайны тысячи и одного события, происходивших во Франции начиная с 1789 года, были постоянным делом неутомимой партии, стремившейся возложить французскую корону на голову, не принадлежавшую прямым потомкам Людовика XIV. Побочная ветвь имела свои шансы и не раз была близка к успеху.

Когда после роковой московской катастрофы Наполеон решился вернуться во Францию, чтобы искать там людей и денежную помощь, все ожидали, что он обрушит всю суровость своего негодования на министра Савари и префекта полиции барона Паскье; однако этого не случилось: один остался на низшей должности, с которой Реставрация позднее подняла его так высоко; а Савари, хотя и осмеянный прозвищем герцога Форса, тем не менее сохранил доверие своего повелителя, к крайнему удивлению придворных и публики. Только одна жертва заплатила за всех в этом случае. Государственный советник, префект Сены граф Фрошо, имевший слабость принять рассказ Малле за истину и вследствие этого отдавший распоряжения предоставить Ратушу в распоряжение временного правительства, был торжественно отстранён от должности после заседания Государственного совета, на котором дело было представлено, рассмотрено и решено.

По мере того как события становились всё печальнее, герцог Ровиго удваивал свою суровость и злобную ярость; он пытался всеми возможными средствами обнаружить заговорщиков: ему уже ставили в вину причастность к смерти монсеньора герцога Энгиенского, Пишегрю, полковника Райта, маркиза д’Аше, столь жестоко выданного госпожой де Вобадон... Ему также ставили в вину то, что он не остался непричастным к избиению жителей города Кана, приказ о котором отдал и которым руководил барон Мешен, бывший тогда префектом Кальвадоса.

Мы не можем также забыть удивительную историю белого негра. Эта история настолько нелепа, что в неё невозможно поверить: однако Савари поверил. Однажды министр полиции получает известие, что убийца, отправленный из Нового Света, должен высадиться во Франции, чтобы покуситься на жизнь императора. Этот человек носит имя Габриэль Тимоте; это кафр, продавшийся английскому кабинету, бывшему королю Швеции, графу Лилльскому (Людовику XVIII) и российскому императору. Этот негодяй должен убить Наполеона, уколов его отравленной иглой, и, наконец, этот отвратительный негр, чтобы обмануть бдительность полиции, умеет по собственному желанию превращаться из негра в белого, затем вновь становиться негром, потом белым и так далее.

Немедленно, в соответствии с этим замечательным открытием, министр уведомляет всех префектов, супрефектов, мэров и прочих муниципальных чиновников о мерах предосторожности, которые следует принять для поимки белого негра. И вместо того чтобы схватить белого негра, принадлежавшего к семейству гиппогрифов и прочих химер, схватили множество честных людей, уличённых и изобличённых в незаконном ношении смуглой головы и в преступлении прогулки. Вот вам ещё один прекрасный подвиг в административной карьере господина де Ровиго!

Между тем катастрофа приближалась. Савари в ночь с 30 на 31 декабря 1813 года явился в Тюильри, чтобы представить императору записку, убеждавшую его приказать арестовать депутатов Законодательного корпуса, членов знаменитой комиссии, составлявшей адрес. Он хотел, чтобы их немедленно предали суду и осудили особым судом, кровавый приговор которого был бы приведён в исполнение после двухчасовой отсрочки. Утверждают, что он добавил:

— Государь, это должен быть второй том истории герцога Энгиенского.

— Безумец, — отвечали ему, — тот небольшой успех, который имел первый том, должен отбить охоту давать ему продолжение. Тогда, впрочем, я заключил союз с Победой; теперь же нас разбили.

Удаляясь, Савари прибавил, что если Его Величество изменит своё решение, ему достаточно будет известить его об этом и через три часа дело будет закончено.

Когда Наполеон отправлялся в этот возвышенный и столь роковой Французский поход, Ровиго получил самые неограниченные полномочия. Подлинник этого документа находился у меня в руках. За исключением императрицы и короля Римского, госпож де Монтескью и де Монтебелло, все остальные — мужчины и женщины, вельможи и знатные дамы, даже короли Жозеф и Жером, принц-архиканцлер, принц-архиказначей, сенаторы, министры, государственные советники, рекетмейстеры, аудиторы, депутаты, судьи, военные всех чинов, должностные лица всех рангов — могли быть арестованы, преданы суду и казнены по распоряжению министра полиции, если бы он получил доказательство их явных сношений с неприятелем. В силу весьма странного ограничения рядом с именем князя Беневентского имелась пометка: Ничего решительного не предпринимать против последнего, за исключением первоначальных мер предосторожности, не доложив предварительно императору, ответ которого должен приниматься только в письменном виде и с обозначением знака, который будет известен герцогу Ровиго: НАП... Это грозное «Нап.», которое даровало престол или разбивало диадему.

Отчаянные меры, к которым Савари прибегал в последние мгновения своего управления полицией, настолько ожесточили общественное мнение, что, несомненно, как французы, так и союзники обошлись бы с ним весьма сурово. Он это понял. Ужас овладел им, и, что бы он впоследствии ни говорил, исключительно его влияние определило бегство, бесчестье императрицы и падение императорского престола.

Сокрушённый, словно ничтожный обломок среди столь великого крушения, когда он увидел, что дело его повелителя проиграно, он попытался вредить ему, чтобы приобрести некоторые заслуги перед новым правительством; первым проявлением неблагодарности стало то, что он отдалился от Наполеона, и хотя дорога из Парижа в Фонтенбло была свободна от всяких препятствий, хотя Наполеон с отчаянными криками призывал своего верного Ахата, своего доверенного человека, герцог Ровиго не появился. Напротив, во время этого плачевного и рокового крушения империи и императора Савари вёл переговоры о получении прощения от иностранных держав, чтобы новый король продолжил оказывать ему те милости, которыми он пользовался при Наполеоне.

Интриги, начатые в Блуа, где он, всё так же следуя системе своего эгоизма, воспротивился твёрдому решению королей Жозефа и Жерома, желавших закрепиться во Франции и продолжать войну во имя Наполеона или его сына, эти последние и отчаянные попытки потерпели неудачу благодаря содействию, которое Савари, как я уже сказал, оказал недостойной супруге великого человека.

Несмотря на все эти жертвы, Савари на протяжении всего 1814 года не мог приблизиться ко двору. Кровь герцога Энгиенского на этот раз слишком жестоко пятнала его. Тогда, отвергнутый с этой стороны, он повернул назад, принял роль недовольного и вступил в переписку с островом Эльба. Всякий раз, когда он писал Наполеону, он не упускал случая попросить вернуть ему столь дорогое сердцу министерство полиции, а император сохранял по этому поводу приводившее его в отчаяние молчание. В самом деле, после возвращения императора Савари пришлось довольствоваться скромной должностью генерального инспектора жандармерии.

Хорошо бы он сделал, если бы последовал первому совету, внушённому ему досадой; отказ в данном случае избавил бы его от бесславного изгнания, от бесчестного преследования, ибо его видели разъезжающим по Европе в роли красавца и блистательного скандалиста. То здесь, то там он дрался на дуэли или предательски избивал тех, кто имел несчастье обнаружить, сколь мало уважения он им внушал.

Когда в 1819 году граф Деказ сумел осуществить свой тайный замысел вернуть во Францию непримиримых врагов королевской семьи, герцог Ровиго не только получил разрешение возвратиться, но перед ним настежь распахнулись двери дворца; и, к вечному скандалу двора, его вновь увидели бесстыдно появляющимся перед глазами Его Светлейшего Высочества принца Конде.

Но и этого оказалось недостаточно; графиня дю К...., чей возраст должен был бы умерить её легкомыслие, руководимая честным человеком, который, однако, никогда не отличался последовательностью мыслей, виконтом С... де Л... Р..., желая вследствие какой-то неизвестной мне интриги устранить князя Талейрана, которому осторожная проницательность Людовика XVIII собиралась вернуть своё расположение, вообразила, что для окончательного уничтожения его в глазах короля достаточно выставить его виновником смерти герцога Энгиенского. Но поскольку это обвинение было совершенно ложным, удар шпагой не только пришёлся в пустоту, но и ловкий дипломат, подняв перчатку, из обвиняемого превратился в обвинителя, и этот спор, в котором князь заставил вмешаться самого Юлена (1), окончательно возвратил Савари кровавую ответственность, которую тот хотел переложить на другого.

(1) Председатель суда, приговорившего герцога Энгиенского к смерти.