Мемуары, извлеченные из архивов французской полиции. Том V

Отозванный позднее, когда возобладала система, совершенно противоположная его собственной, и не сумев снискать расположения Карла X, он сблизился с герцогом Орлеанским и либеральной партией, на которую и стал работать. Потому-то с самой революции 1830 года он переменил сторону. Полагаю, что со временем король французов вознаградит его за услуги, которые он не переставал ему оказывать.

Пусть меня не обвиняют в суровости при описании жизни господина Деказа. Я не только не преувеличивал обстоятельств, но, напротив, был снисходителен; он это прекрасно знает, и я убеждён, что он не потребует от меня доказать, насколько менее снисходительным я мог бы быть.

ГЛАВА LXX

Различные анекдоты. — Записная книжка господина Паскье. — Герцог Орлеанский возвращается во Францию. — Ему возвращают его апанажи. — Он ухаживает за господами Лафайетом и Бенжаменом Констаном. — Слова генерала Дюбура. — Людовик XVIII в семейном кругу. — Новоселье у одного высочества. — Триумвират в шкатулке. — МАДАМ и сестра милосердия. — Как становятся цареубийцами. — Угрызения совести и прощение.

Прежде чем представить череду генеральных директоров полиции, сменивших министров, которым был вверен этот портфель, а также прежде чем приступить к жизнеописаниям префектов полиции, занимавших этот пост после господина Англеса, я считаю необходимым предложить читателю, ради разнообразия предмета, ряд анекдотов, способных развлечь и заинтересовать его. Все они относятся к моей теме; в них будут содержаться весьма важные разоблачения. Некоторые слишком известные факты я оставлю в стороне: я расскажу об их причинах. Прежде всего я постараюсь подтвердить их достоверность всеми средствами, имеющимися в распоряжении историка. Думаю, что таким образом оправдаю ожидания читателя.

Реставрация придала французской полиции совершенно новый облик. Никогда ещё подобная перемена не происходила столь быстро и столь разительно. В мгновение ока подозреваемые и заключённые поменялись ролями с теми, кто держал их в оковах или под надзором, а последние, в свою очередь, тотчас испытали на себе суровость законов, исполнения которых прежде так строго добивались. Впрочем, следует признать, что при первом своём появлении Реставрация проявила великодушие, довольствуясь тем, что разбила цепи, которые носили её друзья, и поначалу не обрушилась на тех, кто был ей враждебен.

Тем не менее потрясение было страшным; слишком много людей оказались замешаны в прежних делах, чтобы могло быть иначе. Но во время этого кризиса следует прежде всего воздать должное господину Паскье. Не доверяя победившей партии, он употребил последние часы своего управления на то, чтобы изъять из дел все имена тайных агентов, заклеймённых званием шпионов и связанных с людьми, которым поворот обстоятельств предназначил войти в состав нового двора.

Этот тяжёлый и добросовестный труд снискал барону Паскье благосклонность, которой он пользовался в царствование Людовика XVIII. Когда этот монарх по прибытии своём удостоил тайной аудиенции императорского префекта полиции, ловкий администратор извлёк из-под мундира небольшой томик с золочёным обрезом, в великолепном переплёте, и поднёс его королю, сказав, что «король найдёт в этой записной книжке имена, звания, адреса и сведения обо всех мужчинах и женщинах любого положения, которые с 1790 года до настоящего дня имели сношения с полицией; что он предупреждает короля, что из любви к миру и ненависти к скандалу уничтожил всякое иное доказательство этих связей; что единственным хранителем этого драгоценного документа будет сам король, поскольку он не оставил себе ни одной копии».

Его Величество почувствовал всю ценность такого подарка в тогдашних обстоятельствах; он понял, насколько важно ему теперь, когда пришло время наград, в точности знать, кто в глубине души оставался верен, а кто не раз предавал. Полагают, что именно из этого арсенала проистекали некоторые антипатии монарха; можно сказать, что если эта книга была драгоценна как источник политических сведений, то она должна была повергать в отчаяние и человека, которому стали известны все измены и у которого, быть может, не оставалось ни одного друга, если только у королей вообще бывают друзья и если, кроме того, книга не содержала лжи: ради чести господина Паскье мы должны верить в её правдивость, хотя он, по всей вероятности, не вписал самого себя в эту летопись.

Отсюда произошли злоключения Ф... Б..., графа де Б... Б..., шевалье де Ф..., шевалье д'А..., нимца Ф..., графа де Ф... и множества других, которые подняли громкий крик, горько жаловались и даже судились с королём, но так и не примирились ни с Его Величеством, ни с общественным мнением.

С другой стороны, господин П.... сохранил в глубине одного из дел с дюжину имён, принадлежавших наполовину старым придворным, наполовину дамам прежнего режима. И те и другие — одни из страха во времена Конвента и Директории, другие поддавшись увлечению в наполеоновскую эпоху — решились рассказывать парижской полиции то, что сообщал им главный роялистский комитет, либо сведения, поступавшие к ним непосредственно из Хартвелла. Несомненно, все эти люди, которым по их общественному положению предстояло играть значительную роль при новом дворе, были бы навеки от него отстранены, если бы король узнал, что они его предали. Они чувствовали себя неловко; они уже обращались через посредников к Савари, но тот ответил уклончиво, поскольку ничего не нашёл в картотеках. Какова же была их радость, когда господин П.... при одной встрече объявил им, что новое правительство не знает об их проделках; что король также не имеет о них никакого представления, а их переписка находится только у него, господина П....; что он вовсе не намерен пользоваться ею, чтобы их скомпрометировать; что, однако, он сохраняет её исключительно с целью побуждать их служить ему. Эти господа, обрадованные подобным разъяснением, перестали дрожать; и мы видели, каким стремительным возвышением были вознаграждены ловкость и скромность господина П....

Господин П.... применял к своим друзьям приём, достойный водевиля, который, несмотря на всю его отчаянную пошлость, оказывается в высшей степени действенным. Мы никому его не рекомендуем, но доводим до всеобщего сведения.

Когда Бурбоны вернулись во Францию, они забыли о герцоге Орлеанском; но этот принц, который сам себя не забывает, при первом дошедшем до него известии, как известно, отправился в путь, высадился в Марселе, одолжил мундир дивизионного генерала, чтобы провести смотр войск, который сам же и приказал устроить, затем отправился с той же целью в Лион, повсюду требуя оказания положенных ему почестей. Так он добрался до Мо или Мелёна. Там он остановился и возвестил о своём присутствии письмом, которое написал Людовику XVIII.

Король немало позабавился собственной забывчивостью и тотчас позволил принцу возвратиться ко двору; одновременно он вернул ему владение всеми его апанажами, чего вполне мог бы и не делать, поскольку нация, с одной стороны, уплатила долги Эгалите, а с другой — упразднила апанажи, так что, по справедливости, принцу нечего было требовать.

Итак, именно нация вновь наделила господина герцога Орлеанского достоянием, а Его Величество дозволил нации это сделать. Это было далеко не последнее пожалование, которое нации предстояло сделать Орлеанскому дому.

Герцог Орлеанский остановился на этот раз в особняке Гранж-Бательер, где его посетили старые друзья; им он сообщил, что лишь ненадолго заглянул в Париж, поскольку спешит в Англию ходатайствовать перед принцем-регентом о низложении Мюрата и восстановлении в Неаполе сицилийских Бурбонов.