Мемуары, извлеченные из архивов французской полиции. Том V

После отъезда короля, когда двор вновь стал императорским, господин Деказ, удалившийся в Бордо, принялся за жалкие роялистские заговоры, как впоследствии он вмешивался в не менее смешные заговоры, именовавшиеся либеральными. Едва ему сообщили исход битвы при Ватерлоо, он во весь опор возвратился в Париж и нашёл там короля, который также возвращался. Этот государь, узнав о поведении господина Деказа, оказал ему знак уважения и доверия, назначив его префектом полиции на другой день после своего возвращения в Париж, 9 июля 1815 года.

Поведение господина Деказа на этой важной должности несло на себе отпечаток эпохи и событий, среди которых он находился.

Злополучная реакция того времени повсюду умножала аресты, преследования и месть; всё это делало обязанности префекта полиции тяжёлыми и опасными. Господин Деказ, мало доступный жалости и забывший времена, когда он был столь преданным, следовало бы сказать — столь раболепным, если речь шла об интересах императора, проявлял свирепое ожесточение в преследовании тех, кого называли бонапартистами. Он был одновременно ловок и жесток, щедро платил за доносы и почти ни одному изгнаннику не давал покоя. Все, кто во время Ста дней открыто объявил о верности делу прежнего повелителя, при жестоком режиме кровавой полиции господина Деказа подвергались преследованию и травле, словно дикие звери. Невозможно достаточно сурово осудить такое преувеличение министерской строгости, и ради чести короля, от имени которого творились эти дела, хотелось бы думать, что отчасти они были вызваны грубым усердием человека, готового самому стать палачом, если бы он счёл, что таким образом сможет возвыситься.

Именно этот человек посредством своих расследований сумел обнаружить убежище несчастного Лабедуайера. Я сказал — посредством расследований, но должен также сказать, каким отвратительным злоупотреблением доверием они были довершены. Граф Деказ, обещая своё покровительство и вмешательство ради помилования Лабедуайера, обманул доверчивость одной подруги этого несчастного офицера. Место его убежища было выдано. Министр полиции тотчас отправил туда своих ищеек. Полковник был арестован. Развязка этой трагической истории известна.

В одном полицейском донесении, составленном после 1820 года, я прочёл, что господин Деказ так поспешил привести в исполнение смертные приговоры двадцати трём осуждённым в Гренобле из опасения, как бы не раскрылась его причастность к заговору, сплетённому Дидье и орлеанистской партией. Ниже я расскажу всё, что могу об этом открыть.

Чем беспощаднее он становился, чем больше жестоких мер принимал на собственный счёт, тем сильнее во дворце заблуждались относительно истинного характера господина Деказа. МЕСЬЕ, с роковой доверчивостью, восхвалял добрые чувства маленького Деказа, как он называл его в переносном смысле, ибо в действительности высокий рост префекта полиции скорее позволял сравнить его с каким-нибудь великолепным егерем знатного дома.

Поэтому никто из чистокровных роялистов не воспротивился прихоти короля, прививавшего префекту полиции любовь к Горацию. Последний ежедневно развлекал, забавлял и занимал короля, открывая ему семейные тайны. Это был способ понравиться, которым не мог пренебречь человек с характером господина Деказа: если бы он полагал, что тем самым увеличит расположение к себе, то, при случае, усладил бы слух монарха рассказом о собственном бесчестии. В его предательских записках проходили двор и город, духовенство и актёры. Пикантные любовные истории, бросавшие тень на священную одежду священника, особенно охотно представлялись Людовику XVIII, который с удовольствием видел во всей наготе комедию, действующие лица которой даже не подозревали, что он о ней осведомлён. Множество недостойных клеветнических выдумок попадало в эти донесения, и нетрудно понять, что для министра это был удобный случай удовлетворить свою личную ненависть.

Он рано начал подкапываться под друзей МЕСЬЕ, едва заметил, что король их не любит. Почтенный аббат де Латиль стал первой его мишенью; затем господ де Витроля, де Монморанси (Матьё), де Бональда, де Клозеля де Куссерга (трёх братьев) и кардинала де Ла Фара представляли королю мятежниками, готовыми свергнуть его, чтобы возложить корону на голову его брата.

Людовик XVIII, всё сильнее привязывавшийся к маленькому Деказу благодаря его любезности, красивому лицу и прежде всего знанию латыни, которое, освежаемое знаниями господина Вильмена, часто приходило на помощь собственной латыни короля, решился назначить его министром полиции в конце 1815 года. Наконец, король сделал больше, ибо возвёл господина Деказа в близкое положение фаворита, а герцогу де Блакасу, отправленному в отставку, пришлось утратить надежду не только восстановить своё влияние, но и в сколько-нибудь скором времени возвратиться во Францию. Блестящие посольские назначения возместили ему потерю должности, но не утешили его.

Получив министерский портфель, господин Деказ понял, что в столь бурные времена невозможно будет руководить полицией королевства, не внеся изменений в законы о личной свободе, то есть в тот закон, который обязывал представителей власти не производить арестов без немедленной передачи обвиняемых их законным судьям и разбирательства дела по законам королевства.

Вследствие этого 18 октября 1815 года он представил палате депутатов проект исключительного закона, призванного разрешить министру полиции и его агентам арестовывать и содержать под стражей лиц, обвиняемых в преступлениях против особы или власти короля, королевской семьи и безопасности государства.

«Предлагаемый вам закон, — говорил он выборной палате, — имеет целью придать действиям власти, обязанной охранять самые священные интересы общества, безопасность государства и престола, всю силу, необходимую для разрушения преступных козней и предупреждения покушений тех людей, которым чужды угрызения совести, которых не смягчает прощение, не возвращает на верный путь предложенное милосердие, до которых не может добраться правосудие, потому что его благотворные, но медлительные формы делают его бессильным предотвращать преступления, а слишком часто даже пресекать их, и потому что эти люди, скрывающиеся во мраке, направляют своих сообщников, нередко становящихся их жертвами, лишь посредством тайных пружин, неизвестных даже самим их исполнителям».

…Этот пафос, эта путаница слов, где шутовской тон идёт рука об руку с оскорбительным презрением к общему праву, имели все шансы сделать своего автора столь же ненавистным, сколь смешным, если бы во время составления этого проекта мнения и чувства могли высказываться хоть с какой-нибудь свободой.

Но террор реакции царил повсюду: и в семьях, и в палате. Закон, для которого приведённый нами отрывок служил вступлением, закон, который господин Деказ остерёгся бы предложить, если бы не был уверен в его принятии, был утверждён тут же, на заседании, 27-го числа; переданный пэрам, он был принят ими в тот же день. 29-го числа его обнародовали: вот как этот либерал понимал либерализм.

Конституционная партия в палате и общественное мнение за её стенами единодушно возмущались этим законом, хотя и с такими предосторожностями, которые превращают жалобу в бесплодный протест; к тому же закон был временным, поскольку должен был утратить силу с началом следующей сессии, если бы не получил нового утверждения. Это была вершина произвола. Его возможные последствия испугали даже создателя столь насильственной меры. Немедленно чиновникам полицейского ведомства разослали осторожный циркуляр для успокоения тревог; начали с фраз, чтобы затем с большей выгодой перейти к действиям.

Господин граф де Лавалетт, генеральный директор императорской почты, был арестован и 30 ноября 1815 года предстал перед судом присяжных Парижа по обвинению в содействии покушению 20 марта предыдущего года и в том, что в тот же день, с девяти часов утра, силой завладел своей прежней должностью, изгнав с неё назначенного Людовиком XVIII графа Феррана. Суд приговорил господина де Лавалетта к смерти, и он находился в Консьержери в ожидании исполнения приговора; но милосердие бодрствовало над ним. Король захотел спасти его и предоставил честь этого госпоже де Лавалетт, проявившей в роковых обстоятельствах удивительные энергию и хладнокровие. Особенно помогли ей в этом предприятии трое великодушных англичан, пожелавших разделить славу такого прекрасного самопожертвования, — сэр Уилсон, сэр Хатчинсон и сэр Брюс; следует упомянуть также господина Б…, рискнувшего своим будущим ради сладкого удовлетворения вырвать несчастного из рук палача. Подробности этого знаменитого бегства слишком хорошо известны, чтобы я излагал их здесь. Поэтому не стану возвращаться ко всему, что касается этого события. Для господина Деказа оно стало поводом к упрёкам и почти обвинениям со стороны ультрароялистов на заседании палаты депутатов 23 декабря (осуждённый бежал 20-го). Там предложили обязать министра полиции и министра юстиции (господина Барбе-Марбуа) представить документы, касавшиеся бегства, а позднее обсуждали вопрос о том, не создать ли комиссию, которая на основании представленных сведений рассмотрела бы поведение министров.

Все роялисты полагали, что граф Деказ действовал в согласии с семьёй Лавалетта; но они заблуждались. Я не знаю внутренних, сокровенных намерений министра полиции; однако могу утверждать, что агенты одной весьма высокопоставленной особы, с которой граф Деказ установил тесные связи, убеждали этого сурового министра не отговаривать короля ни от одной строгой меры и, напротив, умножать притеснения либералов, чтобы их приписывали королевской семье, духовенству и дворянству, ибо это облегчило бы революцию, которую замышляли. Такова была главная причина всех суровых приговоров, которые с августа 1815 года до конца августа 1816 года повергали Францию в ужас и смятение. Это было не порождением чувств правителей, а отвратительным следствием дьявольского расчёта комедиантов пятнадцати лет. Настанет день, когда страшные разоблачения заклеймят виновных; пурпур, если они его носят, не послужит им убежищем. Неумолимая история сорвёт с них маски и подвергнет их бичеванию.

Вскоре на графа Деказа пало ещё более тяжёлое обвинение. Закон об амнистии, суровый в некоторых своих положениях, но в целом освобождающий и милосердный, был обнародован 12 января 1816 года. Можно ли поверить, что в тот же самый день министр полиции подписал и велел разослать циркуляр, уничтожавший благожелательные предписания закона? Статья 5 этого циркуляра гласила: «Настоящая амнистия не распространяется на лиц, против которых преследование было возбуждено до обнародования настоящего закона. Преследования будут продолжены, а судебные решения приведены в исполнение согласно законам».

Закон этот, говорили, был обнародован 12 января, и, следовательно, амнистия распространялась на всех обвинённых в связи с событиями 20 марта, против которых ещё не возбудили преследования. Между тем в этот день господин Деказ говорил своим чиновникам: «Вы можете до обнародования закона об амнистии продолжать все преследования за политические преступления, какие окажутся необходимыми ввиду тяжести обстоятельств, обвинений и, прежде всего, ради назидательных примеров. Вы предложите господам королевским прокурорам приступать к следствию по собственной инициативе, чтобы поставить обвиняемых в то особое положение, которое предусмотрено указанной статьёй 5».

Никогда не предпринималось меры более жестокой и коварной; никогда ни деятели Террора, ни ультрароялисты не додумывались отнимать посредством ускорения следствия право воспользоваться амнистией. Вся пролитая кровь, все слёзы, пролившиеся в то время, были делом графа Деказа и проистекали из его ненавистного циркуляра. Ни один чиновник не погубил столько несчастных; именно он с помощью телеграфа приказал устроить гренобльскую бойню, о которой я расскажу впоследствии; именно он своими донесениями поддерживал строгость короля по отношению к Нею, Мутону-Дюверне, Лабедуайеру, Шартрану и другим. Все эти кровавые деяния совершались тогда, когда он своим влиянием мог им воспрепятствовать; но он этого не сделал. Напротив, как мы только что сказали, ему было выгодно умножать казни. Не знаю, под воздействием какого ослепления подлинные либералы доверяли ему; впрочем, теперь они вполне освободились от этого заблуждения.

В ту эпоху, о которой я говорю, беспристрастные обвинители господина Деказа спрашивали себя, не повинен ли министр, написавший подобный циркуляр, в нарушении самого священного закона — закона королевского милосердия. Разве не очевидно, с полным основанием говорили они, что, хотя законы, предписывающие что-либо, становятся обязательными лишь после того, как о них станет известно, закон, объявляющий государеву милость, вступает в действие с самой минуты его утверждения, поскольку единственная его цель — выражение воли государя, и цель эта достигается, как только он подписывает закон. Всякая попытка должностных лиц помешать его действию становится преступлением, наказуемым как оскорбление государя и как причинение ущерба тем, кого он милует; подобный поступок есть не что иное, как акт бесчеловечности и попытка воспрепятствовать монарху воспользоваться королевской прерогативой.

Вот какие упрёки вызвал этот гнусный циркуляр; ему суждено было навсегда погубить графа Деказа в общественном мнении, что в действительности и случилось, хотя писатели, нанятые министром полиции и оплачиваемые из секретных фондов, пытались в бесчисленном множестве брошюр оправдать графа Деказа, по крайней мере приписывая ему благие намерения. Граф Деказ был не только человеком, одержимым честолюбием, но и опасным фанатиком. В самом деле, монархии, которой он должен был служить, он причинил больше зла, чем могли бы причинить самые откровенные её враги: он только и стремился отдалить от Людовика XVIII его истинных слуг.

Господин Деказ не щадил ничего, что могло помочь ему удержать королевское расположение и завоевать благосклонность роялистов; его видели приводящим во дворец свою ближайшую родственницу, спекулирующим на прихотях короля и на бесчестии одной из членов собственной семьи; однако, если с этой стороны он одержал победу, охотно предавшись позору, то в отношении роялистов потерпел неудачу. Последние вскоре разгадали его интриги с комедиантами пятнадцати лет и, несмотря на все его заискивания, неизменно ему не доверяли и втайне презирали, не имея мужества на большее.

Граф Деказ уважал избирательный закон не больше, чем закон об амнистии; он без конца писал, отправлял агентов, раздавал должности и назначения, деньги, награды, титулы, чтобы запугать или подкупить тех, кто стоял у него на пути; он смещал с должностей, преследовал, заключал в тюрьмы и разорял всякого, кто осмеливался ему противостоять. То он соблазнял избирателей, то угрожал им. Каждый год избирательный закон переделывали, неизменно стараясь сделать его менее народным, ибо министр полиции ненавидел людей своего сословия с ожесточением выскочки. Он стремился отстранить от выборов верных слуг короля, заменив их либералами, продавшимися орлеанской фракции, третьей партии, независимой от семьи этого имени и ей чуждой, хотя с 1789 года она трудится в её пользу. Доходило, говорят, до того, что он наполнял избирательные коллегии лицами, не имевшими необходимого имущественного ценза, тогда как целые толпы людей, отвечавших требованиям закона, он добивался исключения из списков. Но мы лишь слегка касаемся этих мошенничеств, несмотря на их политическую важность и серьёзность, ибо, когда речь идёт о подобных беззакониях, самые преступные махинации считают безобидными шалостями, и в избирательной коллегии из государственных соображений безнаказанно совершают то, на что в частной жизни не решились бы из спасительного страха перед каторгой.

Подлинные заговоры или заговоры, спровоцированные агентами министра полиции, со своей стороны вызвали многочисленные и продолжительные обвинения. Если бы мы захотели проследить все подробности этого предмета, нам не было бы конца. Я вовсе опустил бы его, если бы он не принадлежал к истории общей полиции.

Дерзкое предприятие Дидье в департаменте Изер, о котором я расскажу ниже и тёмные стороны которого разъясню самым убедительным образом, можно было бы предупредить, если бы люди, расставленные на местах как служащие господина Деказа, сами не стали участниками заговора.

В доказательство небрежности полиции приводили обстоятельство, о котором Дидье сообщил во время лионского следствия (см. ниже, главу LXXIII). Из одного донесения следует, что 20 октября 1815 года в Париже собралось большое число представителей периода Ста дней; что в этот день они приняли решение просить российского императора о конституционном короле, избранном вне старшей ветви дома Бурбонов; что на этом собрании общество учредилось под названием «Патриоты 1816 года»; что общество постановило направить нескольких представителей по департаментам для подготовки умов к восстанию и переменам; что руководящий комитет будет находиться в Париже или его окрестностях; что этот комитет станет создавать удобные поводы для восстания и в нужное время и в нужном месте передавать необходимые распоряжения.

Таково первое объяснение происхождения общества, основанного под названием «Патриоты 1816 года». Этот клуб не был бы учреждён, говорили противники министра полиции, он не подверг бы государство опасностям и не увлёк бы в пропасть пятьдесят человек, в большей или меньшей степени виновных, если бы господин Деказ и его полиция исполняли свой долг, а не доверялись врагам правительства.

Заговорщики Пленье, Карбонно и Толлерон, принадлежавшие к самым значительным «Патриотам 1816 года», правда, были арестованы, преданы суду, осуждены и отправлены на эшафот ещё до осуществления своего замысла; но министру и действовавшему по его приказам господину Англесу ставили в вину то, что они позволили заговору сплестись, чтобы тот приобрёл преступный характер. Их обвиняли также в употреблении с этой целью агентов-провокаторов, среди которых называли некоего Шллештейна, самого виновного из тех, кому полиция поручала эти гнусные задания. Вот некоторые обстоятельства.

По-видимому, некая женщина по имени Дельмас первой уведомила префекта полиции Англеса о том, что тайно готовилось. Участникам заговора требовался гравёр для изготовления патриотических карточек; им указали на Толлерона. Толлерона отвели в Шайо, где он увидел образец карточек, которые предстояло изготовить. Патриотам также стало известно, что некто Карбонно, прежде служивший секретарём одного из полицейских бюро, а затем ставший учителем, обладал красивым почерком, и они выбрали его для переписывания воззваний, которые Пленье предназначал к распространению по департаментам.

Карбонно согласился на всё, чего от него потребовали. Пленье указал каменоломню, в которой предполагалось спрятать типографию. Карбонно, Толлерон и Пленье испытывали нужду, и хотя осуществление замысла сулило им большие надежды, они вели тогда самую жалкую жизнь.

Шллештейн, состоявший при префектуре полиции агентом-провокатором, получил поручение сблизиться с возможно большим числом патриотов, внушать им мужество, поддерживать их надежды и, прежде всего, сделать так, чтобы заговор приобрёл большее значение.

Из материалов этого отвратительного дела видно, что доверие, которое внушил заговорщикам полицейский агент, перед которым они раскрылись, побудило этих людей, ещё неуверенных в своих целях и бессильных в средствах, действовать в направлении, угодном господину Деказу. Толлерон начал гравировать карточки, Карбонно — переписывать воззвания, а печатник по имени Шерса, которого Шллештейн присоединил к ним, помогал в печатании. Кроме того, Шллештейн вербовал патриотов в трактирах и загородных кабачках. Он убедил несчастных невежд, большей частью не умевших ни читать, ни писать, будто затевается великое дело, на котором они смогут нажить несметное состояние.

Пленье привели к господину Деказу. Рассказав ему, что происходило в последние дни, Пленье вдобавок описал неизвестного человека, Шллештейна, столь услужливого и щедрого, которого ввели в общество. Министр, получавший от того же человека сходные донесения, оставил Пленье играть прежнюю роль, а другому дал денег, чтобы тот продолжал дело. Это можно было бы назвать ловкостью, если бы не было злодейством.

Вследствие этого Шллештейн предложил участникам нападение на дворец Тюильри как меру, которая только с виду представлялась дерзкой, а на деле была легко исполнимой. По его словам, он разыскивал достаточно искусную руку, способную правильно и по всем правилам искусства вычертить план дворца, который он уже снял и на котором нужно было обозначить слабые места. Предатель заранее велел одному полицейскому агенту изготовить этот план и передал его одному из участников, чтобы тот снял копию. Когда копия была готова, подлинник исчез. Именно копия фигурировала среди материалов судебного процесса.

Между тем Пленье, сам того не зная предававший товарищей и полагавший, что говорит с другом, сообщал господину Деказу о предложениях и планах Шллештейна. Когда агент-провокатор, раздававший патриотические карточки всюду, где только мог, узнал час, в который Деруэн, отставной офицер, которому поручили скопировать план дворца, должен был передать копию, он велел арестовать его, а вместе с ним Толлерона с гравированной доской для карточек и, наконец, Карбонно и Пленье.

Эти люди были весьма удивлены своим арестом после всего, что происходило между ними, полицией и господином Деказом; тем не менее их заключили под стражу без права общения с кем-либо как обвиняемых в заговоре и оскорблении величества.

После продолжительного заключения в арестном помещении префектуры полиции их передали в распоряжение королевского прокурора Жакино де Памплюна, друга господина Англеса. Господин Жакино де Памплюн прекрасно знал свою роль и остерёгся во время следствия углубляться в обстоятельства, которые могли бы поставить под сомнение ответственность префекта и министра полиции.

На допросе перед следственным судьёй патриоты узнали, но слишком поздно, что этот незнакомец, толкавший их к мятежу, этот столь ожесточённый враг правительства, был агентом-провокатором, двуличным негодяем, называвшимся то Шллештейном, то Дювалем и, несомненно, носившим ещё множество других имён.

Можно представить удивление и негодование этих несчастных против графов Деказа и Англеса, которые, расставив столь подлую западню, злоупотребили их невежеством, нищетой и доверчивостью. Когда их привели в суд, который впоследствии их осудил, они потребовали явки гнусного полицейского агента. Несмотря на сдержанность и робость судов, когда в ходе дела приходилось открыто допрашивать подобных агентов, председатель суда присяжных (1), воспользовавшись своим правом действовать по усмотрению, вызвал Шллештейна в заседание; но найти его не удалось: он исчез. Таким образом полиция парализовала действия правосудия. Господин Деказ устранил свидетеля. Шллештейн получил фальшивый паспорт, вымышленное имя и немалые деньги. Затем его отправили в Германию, где он шпионил за французскими изгнанниками.

(1) «Это скотина Роза купила мне слишком маленькую бумагу». (Примечание автора.)

В рукописи господина Пёше в этом месте находится столь необычная заметка: мы сохраняем её; болезненное состояние, в котором он тогда находился, вполне объясняет вспышку нетерпения, вызванную необходимостью беспрестанно переворачивать листы: действительно, бумага здесь меньше, чем в остальной части рукописи. (Примечание издателей.)

Эти преступные происки, повторённые двенадцатью годами позднее во времена мнимой законности, вызвали всеобщее негодование. Господа Деказ и Англес встретили эту бурю с медным лбом. По приговору от 7 июля 1816 года Пленье, Карбонно и Толлерон были осуждены на отсечение кисти руки и головы. Других обвиняемых постигли ссылка и иные наказания.

До самого последнего дня трём главным осуждённым не давали никаким образом выразить свои чувства; их держали в одиночном заключении; ослабляли ужасными средствами; закрывали им все пути к королевскому милосердию. Их поспешно повели на казнь; и, чтобы подавить справедливый и яростный взрыв их негодования, им сказали, что по прибытии на эшафот им объявят о замене наказания, но что всякого из них, кто поднимет шум, предоставят всей строгости закона. Эти несчастные, вновь обманутые, умолкли и распознали эту последнюю и столь отвратительную ловушку лишь тогда, когда их заставили на ней споткнуться. Это выражение, к несчастью, буквально, ибо роковая опрокидывающаяся доска унесла их последнюю надежду. До самого часа, когда их привязывали к доске, они верили в помилование, которому не суждено было прийти.

Настоящие роялисты, и совершенно справедливо, вовсе не были благодарны министру Деказу за его мнимые услуги и систему преследований врагов короля, ибо такая система компрометировала их, и притом они не сомневались в сообщничестве министра с осуждёнными. Все были убеждены, что господин Деказ поступал так, чтобы возвысить себя в глазах двора; точно так же полагали, что господин Деказ перешёл бы на сторону заговорщиков, если бы те добились успеха. В этом общественное мнение совпадало со здравым смыслом. Как объяснить, в самом деле, такое долготерпение министра полиции, если не считать его причиной двуличие проводимой им политики? Если бы заговор подавили в самом зародыше, заговорщикам грозили бы лишь исправительные наказания. Но тогда не пролилась бы кровь, а пролить её было необходимо, чтобы показать усердие и преданность на случай, если измена окажется невозможной.