Мемуары, извлеченные из архивов французской полиции. Том V

Другие факты, возможно менее предосудительные, также вызвали горячие протесты против министра полиции. Последний, не находя покоя из-за ультрароялистов, прекрасно разгадывавших его происки, попытался ответить обвинением, объявив, что в их рядах возник заговор против королевской власти.

Эта новость сначала не распространилась в Париже: о ней узнали из корреспонденции английской газеты «Таймс» от 27 июня 1818 года. Ниже мы увидим, что представляла собой эта частная корреспонденция, ставшая одним из главных обвинений против господина Деказа, ибо он пользовался ею как бесчестным оружием для уничтожения роялистов посредством клеветы. Вот отрывок, о котором я уже вскользь упоминал:

«Уже два дня по Парижу ходит слух самого необычного свойства. Говорят о некоем заговоре ультрароялистов, который будто бы удалось пресечь в самом начале, если верить наиболее распространённым слухам. Антифранцузская фракция, желающая любой ценой отсрочить эвакуацию территории, будто бы допустила заговор, столь же преступный, сколь нелепый и неисполнимый».

В частной корреспонденции «Морнинг кроникл», исходившей из той же мастерской и также датированной 27 июня 1818 года, можно было прочесть:

«В Париже ходит слух, будто в Сен-Клу раскрыт заговор. Его зачинщиками будто бы были ультрароялисты, а целью — заставить короля сойти с престола и возвести на него МЕСЬЕ. Средством осуществления этого преступного замысла предполагалось сделать подкуп королевской гвардии и швейцарских гвардейцев, о которых известно, что они столь преданы МЕСЬЕ».

Судя по частным корреспонденциям, планы этих заговорщиков всё разрастались. Вот что сообщала корреспонденция «Таймс», датированная Парижем, 2 июля следующего месяца:

«В среду, 24 июня, после заседания королевского совета в Сен-Клу министров предполагалось арестовать отрядом гренадеров де Ларошжаклена и доставить в Венсенский замок. Часть третьего гвардейского полка под командованием полковника Бертье де Совиньи и часть второго швейцарского полка должны были расположиться цепью на дороге из Сен-Клу в Венсен. Не менее приблизительно трёх тысяч человек, состоявших из телохранителей, вандейцев и добровольцев-роялистов, должны были собраться в тот же час на площади Карусель, откуда по первому приказанию отправились бы арестовывать министров и различных государственных чиновников, намеченных заранее.

Как только первая часть этого плана была бы осуществлена, если бы король (мужество и твёрдость которого известны) отказался от отречения, заговорщики решили бы поступить с ним, как с Павлом. Генерал Канюэль должен был стать военным министром; генерал Донадьё — командующим парижской дивизией; господин де Шатобриан — министром иностранных дел; господин де Виллель — министром внутренних дел; господин де Брюж — морским министром; господин де Фиц-Джеймс — министром королевского двора; господин де Лабурдонне — министром полиции и так далее. Говорят, что Его Величество выразил горячее негодование; в самом деле, никто не может представить себе пределов дерзости и наглости этой гибнущей и преступной партии».

Подобные разоблачения производили печальные последствия, хотя их преувеличенность неизбежно заставляла сомневаться в искренности сказанного; правда, некоторые роялисты, доведённые до крайности мерами господина Деказа, губительными для монархии, которые тот не переставал проводить (мы выше сказали с какой целью), позволяли себе неосторожные речи; но между раздражением и мятежом — огромное расстояние. Никто из них, а тем более вместе с ними, не поднял бы знамя восстания.

Между тем утверждали, будто имеются доказательства, и 2 июля арестовали четырёх обвиняемых. Генерала Канюэля арестовали лишь 25-го числа; он скрывался, а генерал виконт Донадьё получил предписание о явке только 3 сентября следующего месяца. Господина Канюэля держали в одиночном заключении тридцать семь дней; господа де Рьё, де Сонжи, де Шапделен, де Ромийи и де Жоаннис, также арестованные, оставались там сорок дней. Преданные парижскому королевскому суду, все они были оправданы. Постановление, вынесенное 3 ноября следующего месяца, гласит: «Нет оснований назначать дополнительное следствие; нет оснований для обвинения господ Канюэля, Рьё, де Сонжи, де Ромийи, де Шовиньи, де Бло, Шапделена, Жоанниса, Донадьё и других, без всякого основания обвинённых в заговоре против особы короля и безопасности государства».

Министр полиции, зачинщик этого дела, оказался посрамлён. В нём распознали его руку, его влияние и его честолюбие, которое ради подчинения себе короля и гибели монархии не колебалось приносить в жертву подлинных друзей Бурбонов. Только на этот раз, при такой игре, ставки были огромны и направлены против господина Деказа. Ободрённый значением, которое придало ему дело Пленье, он считал, что теперь вправе отваживаться на всё. Но на этот раз он не мог воспользоваться средствами, уже принёсшими успех (кляпом и подкупом самих жертв). Господин Деказ подвергся публичным насмешкам; в этой неудаче ему даже не досталось чести той ненависти, которую он вполне заслужил. Те, кого он намеревался погубить, простили его ради чести королевского дома, к которому принадлежал министр полиции.

Министерство тогда состояло из следующих лиц: иностранные дела — герцог де Ришельё; хранитель печатей — барон Паскье; внутренние дела — господин Лене; флот — господин Моле; военное министерство — Гувион-Сен-Сир; финансы — господин Корветто; полиция — господин Деказ. Король обязал этих господ в полном составе явиться к МЕСЬЕ. 6 июля они увидели принца не подавленным, как надеялся господин Деказ, а спокойным и суровым, как того требовали обстоятельства. Он говорил твёрдо и, пристально глядя на министра полиции, сказал, «что все должности заняты одними якобинцами и бонапартистами, что роялистов отталкивают, что всё указывает на приближение гибели монархии под руководством развращённого человека, который не побоится продать её честолюбивой партии».

Холодное достоинство принца, горделивый вид его телохранителей, которые охотно выбросили бы врага своего повелителя из окон, заставили членов совета как можно скорее покинуть дворец, настолько они опасались, что их оттуда не выпустят. Господин Деказ перепугался до такой степени, что пришлось заменить обивку внутри его кареты, а ему самому по возвращении в особняк Мазарини — переменить бельё; он был бел как саван, и зубы его не переставали стучать. МЕСЬЕ много смеялся, когда ему рассказали об испуге господина Деказа.

С этого мгновения министр полиции, вернее же антикоролевская партия, пользовавшаяся им, с ещё большим рвением принялась плести заговоры против МЕСЬЕ. На этот раз замышляли ни много ни мало как заставить МЕСЬЕ покинуть королевство и отказаться от своих прав на престол в пользу герцога Ангулемского, как только иностранные войска будут выведены согласно Парижскому договору. Эта кощунственная мысль была развита, тайно сообщена четырём великим державам, представлена им в самом выгодном свете; наконец, уже начали обрабатывать самого короля. Некая дама по имени П…, соперничавшая в его благосклонности с госпожой дю К…, должна была стать посредницей.

Между тем господина Деказа считали душой и движущей силой этих интриг. Для него и его сторонников важно было удерживать короля в ослеплении и прежде всего не допускать уничтожения так называемого представительного правления, при котором податливость средств подкупа предоставлена усмотрению людей, достаточно ловких, чтобы всегда оставаться в рамках закона, ни на мгновение не переставая действовать несправедливо. Следовательно, чем лучше представлен народ, тем тяжелее его бремя, поскольку благодаря этой конституционной машине его уполномоченные становятся его сотрапезниками, а Бог ведает, какую долю средств они пожирают! В 1789 году народ платил на треть меньше налогов, чем платит с 1850 года.

Главным редактором тайной корреспонденции был граф де Бомон-Бривазак, внук председателя парламента Бордо с судейской шапочкой. Ещё во времена империи герцог Ровиго назначил его генеральным комиссаром полиции сперва в Барселоне, затем в Генуе, а господа Беньо и Дандре последовательно направляли его в Экс и Лион, когда в 1814 году состояли генеральными директорами полиции. Этот человек был довольно ловок и хитёр, но в остальном — жалкий сочинитель. Письма, которые он составлял по заметкам, записанным на оборотах игральных карт, столь же плоски, сколь и низки. Господин де Бривазак проживал в Лондоне и лично следил за печатанием «Тайной корреспонденции» в «Таймс» и «Морнинг кроникл», каждая из которых получала вознаграждение в сто тысяч франков (я видел расписки) за то, чтобы пачкать свои страницы этой клеветой.

Кроме того, министр держал в Лондоне своего племянника, человека ничем не примечательного и посланного туда, несомненно, для наблюдения за поведением господина де Бривазака. Материалы корреспонденции составляли в Париже, почти всегда при участии самого министра. Надёжный агент, ехавший в дилижансе или почтовой карете в зависимости от важности пакета, отвозил письма в Кале и вручал их господину Морису д’Эскалонну, сыну советника Тулузского парламента; этот господин Морис был специальным комиссаром полиции в Кале. Затем он отправлял депеши в Лондон на имя Бривазака. Некто Триган де Латур также получил от графа Деказа поручение отправиться в Лондон для переговоров с доктором Стоддартом, владельцем и главным редактором газеты под названием «Нью-Таймс». Этот доктор был человеком посредственных знаний, тяжеловесным роялистом, вполне преданным партии ультрароялистов и, следовательно, стоявшим по взглядам и склонностям напротив господина Деказа; поэтому посланец, прибывший с такой пышностью, не сумел добиться того, чтобы частная корреспонденция пачкала страницы «Нью-Таймс». Ей пришлось и далее бесчестить две гнусные газеты, оценившие свою честность на вес золота. Господин де Бривазак сохранил за собой это отвратительное занятие и продолжал жить в Лондоне, где поддерживал отношения с неким Голдсмитом, своего рода тайным полицейским агентом Бонапарта. Вскоре я расскажу об этом последнем, который основал в Лондоне скверную газету под названием «Антигалликан монитор». Господин Деказ, постоянно разыскивавший мошенников и людей без имени и положения, захотел нанять этого газетного писаку, что было нетрудно сделать за несколько луидоров: на соответствующую сумму возросли расходы тайной полиции.

Эта частная корреспонденция, в которой была мешанина истинных и ложных фактов, ненадёжных и неполных донесений, выдуманных анекдотов, обрезанных рассказов и искажённых слов, причём всё диктовалось партийным духом, имела своими главными агентами в Париже неких Ленге, Лагарда, Мирбеля, Лурдуа, Бенабена и других, словом, доверенных лиц господина Деказа, щедро оплачивавшего подобные услуги. Одним из тех, кто особенно ощутил их выгоду, был маркиз д’А…гон; никто не знает, куда девались огромные суммы, которые он получил от господина Деказа.

Кроме своих обязанностей по помещению частной корреспонденции в английские газеты, Бривазак вёл из Лондона, где он находился, политическую переписку с господином Деказом о политике и слухах, ходивших по столице Британской империи. Он заботился о том, чтобы включать туда низости принцев английского королевского дома и знатных вельмож. Министр показывал эти письма Людовику XVIII, который много забавлялся ими, поскольку хорошо знал почти всех героев и героинь этих скандальных приключений. Господин Деказ неизменно пользовался этим способом, чтобы ещё более отравить душу Его Величества враждебностью к его августейшему и добродетельному брату.

Именно от господина де Бривазака король узнал об ужасной клевете, распространяемой против земного ангела — МАДАМ, герцогини Ангулемской. Министр пользовался этой корреспонденцией также для поддержки дела, которому посвятил себя, и чтобы сохранять у бонапартистов надежду, твёрдо рассчитывая, что в нужную минуту, если они увидят невозможность вернуть на престол Бонапарта, у них останется герцог Орлеанский вместо МЕСЬЕ и его сыновей. Вот что я могу рассказать по этому поводу.

Господин маркиз д’Осмон, французский посол при английском дворе, говорили роялисты, к тому же отлично осведомлённые, сообщал о предпринимаемых в Лондоне действиях для отправки с реки Делавэр (реки в Соединённых Штатах Америки) экспедиции бонапартистов на остров Святой Елены, чтобы похитить Наполеона. Господин де Бривазак извещал своего начальника о тех же обстоятельствах и имел приказ посылать депеши таким образом, чтобы они приходили к министру полиции на двадцать четыре часа раньше донесений господина д’Осмона министру иностранных дел.

Едва корреспонденция поступала к господину Деказу, он переделывал её по своему усмотрению и отправлялся к королю сообщить ему, что бонапартисты, интригующие за морями, не только не представляют опасности, но являются его собственными агентами; что это его шпионы-провокаторы, которые, ничего не предпринимая по существу, хотя и создавая видимость деятельности в пользу Наполеона, служат лишь тому, чтобы разорять и изнурять доверчивых и легковерных бонапартистов.

Что же происходило в действительности? Вот что, и я рассказываю об этом на основании подлинных актов, которые в эту минуту лежат перед моими глазами и из которых я извлекаю эти важные разоблачения.

В 1818 году один французский офицер по имени Латапи, изгнанный из Франции, на средства бонапартистского комитета построил на Делавэре суда, чьи мачты легко разбирались и укладывались на палубу, а пушки были погружены в самую глубину трюмов, так что корабли новой конструкции могли незамеченными приблизиться к водам острова Святой Елены.

Разные интриги, закупки оружия и простаивающих в наших портах кораблей, опыты с необыкновенными механизмами, позволявшими человеку преодолевать огромное расстояние без опасности, производились даже в башнях собора Парижской Богоматери и на вершине парижской башни Сен-Жак. Об этих махинациях сообщали королю герцог де Ришельё и господин Лене — первый как министр иностранных дел, второй как министр внутренних дел; но Людовик XVIII, заранее обработанный господином Деказом, отвечал на предостережения благоразумия: «Я всё знаю, здесь нет ничего опасного».

Дело дошло до того, что один из посланцев господина Деказа в Нидерландах, завладев запиской, которую вёз изгнанный французский офицер, некто Верньоль, обнаружил в ней план восстания на острове Святой Елены против Хадсона Лоу. Этот человек, обрадованный своей находкой, отправил её министру полиции, который велел ответить ему, чтобы он больше не смел ступать на землю Франции под страхом состариться и умереть в темнице. Напротив, в случае если его покорность будет соответствовать переданным приказам, ему обещали назначить пожизненное содержание в шесть тысяч франков. Этот негодяй после падения господина Деказа приехал жаловаться в Париж.

Предприятие с восстанием казалось более чем безрассудным — я хочу сказать, смешным, и всё же успех его был вероятен, если верить записке, по причине различных второстепенных обстоятельств, которые в совокупности способствовали бы его достижению. Едва господин Деказ обдумал содержание этого важного документа, страх овладел им. В самом деле, если предположить, что его агент допустил какую-нибудь нескромность относительно существования и обнаружения этого документа, полиции оказалось бы непросто оправдаться в таких обстоятельствах; господин Деказ, хотя и с крайним неудовольствием, решился представить указанную записку королю…

Другой человек сказал бы правду; господин Деказ ни к чему не мог подступить прямо. Вот какую небылицу он рассказал королю: он сказал, что этот памфлет вышел из его собственных канцелярий, где был составлен по его приказу, и что он отправил его в Брюссель, чтобы окончательно установить, кто из бонапартистов принадлежит к спокойным, а кто — к неисправимым представителям партии.

Людовик XVIII и на этот раз сделался жертвой плутовства своего фаворита; и в конечном счёте, если похищение Наполеона не состоялось, король обязан был этим лишь присутствию господина Гайда де Невиля в Соединённых Штатах.

Он был нашим послом у англоамериканцев, и без содействия предусмотрительных и решительных мер, принятых английским министерством, замысел мог бы осуществляться совершенно безопасно. Господин Деказ один хранил бы тайну этой экспедиции; её попытались бы осуществить и, по всей вероятности, с успехом.

Так желал ли господин Деказ возвращения Наполеона? Нет, но он хотел, пользуясь именем императора как средством, устрашить этим возвращением европейские державы и склонить их согласиться на замену старшей ветви Бурбонов младшей, ибо это был единственный способ сделать возвращение Бонапарта невозможным, лишив его всякого смысла.

Пока плелись эти интриги, господин Деказ, который должен был считать герцога де Ришельё своим первым благодетелем, употреблял свою ловкость и все средства, доставляемые ему полицией, для того, чтобы погубить главу совета в глазах короля. Наконец он добился своего; герцог де Ришельё, возмущённый этими подземными интригами, отказался продолжать борьбу с предательством. Он оставил министерство, состав которого был изменён. Тогда господин Деказ получил министерство внутренних дел и вскоре сделался председателем совета.

Едва вступив в управление внутренними делами, он поспешил сместить чиновников-роялистов. Он заменял их людьми бонапартистских или орлеанистских убеждений. Своим генеральным секретарём он назначил протестанта Гизо, который объявил войну на уничтожение всякому чиновнику, известному благочестивой приверженностью к королю. При обновлении состава мэров во главе коммун вновь поставили старых якобинцев; повторно впавшие в преступление цареубийцы, чьё второе преступление не имело оправдания, возвратились тотчас после того, как граф де Серр объявил, что им никогда не будет позволено вернуться.

Невозможно не увидеть во всей совокупности этих фактов самого полного выражения тайных намерений господина Деказа, ныне осуществившихся. Поскольку от короля, чья щедрость к своему любимцу превзошла всякие пределы, ему уже нечего было получать, граф Деказ рассчитывал на будущую измену, которую облегчал себе, окружая себя предателями того же рода.

Палату пэров вновь открыли всем тем, кто, к соблазну всей Европы получив в 1814 году от Людовика XVIII достоинство пэра, согласился во время Ста дней заседать в рядах узурпаторского пэрства. Со всех сторон в палату депутатов звали комедиантов пятнадцати лет. На всех должностях можно было увидеть республиканцев, бонапартистов, орлеанистов, доктринёров, равнодушных, но только не роялистов.

Чтобы досадить МЕСЬЕ, граф Деказ купил у князя Талейрана, из скупости согласившегося на эту маленькую подлость, непристойные мемуары последнего герцога де Лозена — негодяя, который, прожив жизнь в разврате, кровосмешении и прелюбодеянии, подло изменил своему Богу, своему королю, велел истреблять вандейцев и, наконец, был наказан республикой за преступление, совершённое на её службе. Господин Деказ надеялся, что скандал, вызванный публикацией, ещё более увеличит его значение, но его надежда была обманута, и он приобрёл только порицание, бесчестье и позор.

Но могущество его укреплялось, и этот второй Аман мог предвидеть своё падение лишь в том случае, если бы обрушилось само небо. Льстецы возносили ему фимиам, словно идолу; он тем более горько переносил нравственное превосходство роялистов. Особенно невыносима была для него слава господина де Виллеля; последний становился его ежечасным кошмаром. Господин Деказ, предчувствуя способности такого врага, не дожидался, пока они обнаружатся, чтобы начать с ними борьбу. Уже по наущению министра господина де Виллеля отстранили от должности мэра Тулузы; словом, господин Деказ всеми средствами старался погубить господина де Виллеля, когда ужасное событие своей страшной и сокрушительной ответственностью прибавилось ко всем обвинениям, тяготевшим над графом-герцогом, и принудило его исчезнуть. Ибо, по возвышенному выражению господина Клозеля де Куссерга, его нога поскользнулась в крови.

Но прежде чем перейти к ужасной катастрофе, ознаменовавшей падение министра внутренних дел, покажем его врагом личной свободы посредством закона от 29 октября 1815 года. Этот закон подвергал каждого гражданина суровости тайных приказов об аресте, которые должны были подписывать три министра. Добавим, что он также приводил в исполнение закон от 18 января 1816 года, призванный окончательно умертвить печать и наложивший на Францию ненавистную тиранию, установив в ней идеал цензуры.

15 февраля 1820 года, в день прискорбной памяти, среди опьянения и безумия масленичного понедельника, Его Королевское Высочество монсеньор герцог Беррийский при выходе из Оперы около одиннадцати часов вечера был предательски убит неким Лувелем. Чёрная завеса скрыла обстоятельства, предшествовавшие этому преступлению; подстрекатели неизвестны… НО Я ИХ ЗНАЮ И ОДНАЖДЫ НАЗОВУ ИХ.

Все документы, относящиеся к этому несчастному делу, прошли перед моими глазами; я собрал их в отдельной ячейке, и когда в 1830 году канцелярии префектуры полиции были разграблены, именно эту ячейку опустошили первой. Таким образом, всё, что относилось к делу Лувеля, исчезло. Первой, которую разграбили во время революции 1830 года, была именно она, всё пропало, всё, кроме того, что я случайно сам извлёк и отложил в сторону. Пусть виновные трепещут: с них сорвут маски!

Принц крови Франции, единственный, кто мог дать потомков этой августейшей династии, был до такой степени оставлен полицией без защиты, что чутьё роялистов немедленно побудило их обвинить господина Деказа в убийстве этого несчастного принца. Бумаги, находившиеся при Лувеле, исчезли сразу после того, как графы Англес и Деказ приблизились к убийце.

Обвиняемый красноречивым Клозелем де Куссергом и защищаемый фразами графа де Сент-Олера, господин Деказ проиграл своё дело перед Францией, чей всеобщий крик изгнал его из министерства. Напрасно, чтобы удержаться на посту, он на следующий день после преступления внёс в собравшиеся палаты законопроект, отдельные положения которого низводили французов до положения рабов; но какое ему было дело до их свободы, ведь он стремился сохранить власть и богатство. Эта отвратительная и столь недостойно своекорыстная жертва лишь окончательно уронила его в глазах общества. МЕСЬЕ объявил королю, что как отец он больше не может видеться с господином Деказом. Госпожа герцогиня Ангулемская как сестра выразила такое же отвращение, а голос всей Франции прозвучал для короля ещё громче.

Пришлось уступить этому проявлению общественного духа; фаворит, терзаемый отчаянием и яростью вместо угрызений совести, удалился, осыпанный милостями своего повелителя. Будучи уже герцогом и пэром, он получил вдобавок обещание ордена Святого Духа при первом награждении, а затем и посольства в Англии. Но всё это не могло утешить его после невосполнимой потери всемогущества. Среди королевских милостей я забыл упомянуть титул государственного министра и дарование в 1823 году суммы в девятьсот тысяч франков господину Деказу для уплаты долгов, сделанных им, по его словам, во время пребывания в министерстве. Известно также, что Людовик XVIII расточал свои милости и подарки госпоже Пренсто, сестре герцога Деказа.

При этом министре полиция не поднялась из того презрения, в которое впала в последние годы империи. Её, и с полным основанием, упрекали в преступном использовании агентов-провокаторов и в расточении глупых средств ради возникновения необычайных событий, таких как мнимое покушение на особу Веллингтона и столь нелепо выдуманные заговоры тайных обществ. На рассмотрение судов поступало несколько дел, в которых явное вмешательство людей полиции было обнаружено и доказано, как в деле Миллиара. Этот бывший офицер императорской армии возвращался с Поля Убежища (1); он был недоволен, и, следовательно, не было ничего легче, чем устроить ему ловушку, в которую этот несчастный не мог не попасть.

(1) Это Поле Убежища было одной из сотни либеральных мистификаций, которыми руководящий комитет пользовался, чтобы выманивать деньги у простаков. Я был в их числе. Получили пятьсот или шестьсот тысяч франков; тридцать или сорок тысяч из них раздали разъездным приказчикам, которым поручили сбор этого налога, наложенного на общественную доверчивость; остальное отправилось пополнять шкатулку Перретты. (Примечание автора.)

Два агента, Клиньяр и Воверлен, были использованы безуспешно, ибо полиция пожала от этой отвратительной махинации лишь позор и презрение. Известны также денежные дожди, первые псари и вся череда небылиц с того света, которыми забавляли парижских зевак. При министерстве господина Деказа, но не его заботами, было учреждено Королевское общество по улучшению тюрем. Он представил его план королю в докладе от 9 апреля 1819 года.

Герцог Деказ отправился в Лондон; там он встретил одни неприятности. Придворное общество признаёт только чистокровное дворянство и питает отвращение к выскочкам. К тому же знали, что министр находится в немилости; отсюда произошли скрытые оскорбления, обидные нарушения его преимуществ, шутки над величественными манерами Его Превосходительства; словом, он уронил там уважение к Франции.