Воспоминания генерала Полена. Инженер Наполеона

Я покидаю Италию, чтобы присоединиться к Великой армии. — Являюсь к маршалу Ожеро. — Берлин

После окончания осады Гаэты меня вызвали в Неаполь, где я должен был служить под руководством полковника д’Опуля, директора фортификаций, и в течение моего пребывания в этом чарующем городе я смог воспользоваться всеми бесчисленными удовольствиями, какие там можно найти.

Внезапно вокруг нас начали распространяться слухи о войне, которые вскоре стали реальностью. Нам предстояло вступить в борьбу с Пруссией, которая со времён Вальми6 оставалась лишь зрительницей наших сражений.

В середине сентября я получил от генерала Шасслу приказ присоединиться к 7-му корпусу под командованием маршала Ожеро, чтобы войти в состав инженерного штаба этого армейского корпуса.

Лафоркад, мой близкий друг и неразлучный товарищ, был определён в тот же корпус, а полковник Лакост был назначен командовать в нём инженерными войсками. Изоар, такой же капитан, как и мы, также участвовавший в осаде, со своей стороны отправлялся присоединиться к 6-му корпусу под командованием маршала Сульта7.

Для нас было настоящим счастьем отправиться вместе. Приятные беседы, в которых смешивались воспоминания о наших последних военных удачах и наши планы на будущее, должны были сократить бесконечно долгие переходы, которые нам предстояло совершить на почтовых.

Именно в Инсбруке мы узнали о первых успехах Великой армии. Каждый город, через который мы проезжали, гремел вестями о победах Императора. Бавария выказывала живейший энтузиазм; час предательства и измены ещё не пробил для Вреде8, Рагловича и многих других.

Наконец, на Дунае, мы узнали о битве при Йене и полном уничтожении прусской армии. После этого ужасающего разгрома столь прекрасной армии, быть может, состарившейся в слишком долгом покое, её остатки, не способные вновь собраться, рассеянные, блуждающие, растекались и исчезали, как тающий на солнце снег. Крепости на Эльбе и Одере переходили в наши руки без даже того подобия сопротивления, которое спасает честь коменданта, и можно было видеть, как Штеттин, крепость первого разряда, открывает свои ворота всадникам генерала Лассаля.

Блюхер, однако, спас свой корпус от общего разгрома. Он благоразумно отступал перед Бернадотом, который таким образом знакомился под пушечными выстрелами с теми шведами, что два года спустя должны были предложить ему королевскую корону. Прусский генерал, будучи в конце концов прижат в Любеке, сумел бежать с некоторыми из своих людей и смог добраться до левого берега Штекница, сесть на корабль в Травемюнде и бежать по Балтике.

Мы наконец прибыли в Виттенберг как раз в тот момент, когда Император, окружённый всем своим штабом, разъезжал по гласисам9 совершенно обветшалой крепости, которую он осмотрел и приказал привести в оборонительное состояние, чтобы контролировать переправу через Эльбу на одной из главных дорог к Берлину, которую она прикрывала.

Он работал на будущее!… Что бы ни говорили об этом плохо осведомлённые или недоброжелательные писатели, Наполеон всегда был предусмотрителен, даже в дни удачи: свидетельство тому — многочисленные укрепления, которые он велел возвести в 1809 году, чтобы оставаться хозяином переправ через Дунай, свидетельство тому — многочисленные позиции, приведённые в оборонительное состояние в тылу его армии и на линии её сообщений.

Мы уже собирались миновать ворота Виттенберга, когда императорский штаб внезапно предстал перед нашими глазами. Восторженным голосом двадцатилетних сердец мы дружно выкрикнули «Да здравствует Император!» столь звонко, что это заставило Его Величество обернуться — нас отделял от него лишь вал крепостного рва. Улыбка пробежала по его спокойному лицу, и он продолжил осмотр укреплений крепости.

Эта сцена навсегда останется у меня в памяти. С одной стороны — простота и спокойствие Наполеона, тихая серьёзность его лица; с другой, составляя странный контраст, — движение, оживление, богатство мундиров, изящество лошадей этих генералов, прославившихся в том возрасте, когда другие только начинают свою карьеру, среди которых Лемаруа показался мне одним из самых красивых.

Всё, казалось, для нас было кончено после этих столь стремительных и решительных событий, и нам трудно было бы поверить в их реальность, если бы мы не видели вокруг себя различные корпуса этой Великой армии, отмечавшей победами свой путь к столицам Европы.

Но повсюду шептались, что русские идут на помощь пруссакам, и мы уж постараемся получить и свою малую долю славы.

Из Виттенберга мы отправились в Потсдам и Берлин, но с большими трудностями, вызванными как невероятной загруженностью дорог, так и их скверным состоянием.

Лишь на первый взгляд Берлин может произвести впечатление столицы. Ничто не отозвалось ни в моём сердце, ни в моём воображении, когда я посетил этот город. Ничто не трогает в этих больших, ровных улицах, где не найти ни малейшего следа старинной цивилизации. Всё там кажется творением вчерашнего дня, годы ещё не успели придать вещам патину10 и сообщить им налёт старины. В этом современном королевстве время ещё нигде не оставило своего следа, и испытываешь немалое разочарование, обнаруживая за фасадом великолепного здания убогие лавчонки ремесленников… Это похоже на блестящую театральную декорацию, за которой не найти ничего, кроме мрачных ужасов закулисья… Философский дух основателя прусской монархии, однако, проявляется в расположении этих двух храмов — католического и лютеранского, — которые великий Фридрих, быть может, с некоторой вольтеровской насмешкой, поставил один напротив другого.

Первой моей заботой по прибытии в Берлин было отыскать моего дядю, генерала Сансона, генерал-адъютанта Великой армии, который в качестве директора Главного военного депо командовал корпусом военных инженеров-географов, организованным им самим. Проведя день отдыха у него, в приятных семейных беседах, имея счастье вновь увидеться с ним и поговорить о моей матери, я отправился в Шарлоттенбург, в главную квартиру маршала Ожеро.

Я застал маршала за великолепно накрытым столом, среди многочисленного штаба. Он усадил меня рядом с собой и долго беседовал со мной, говоря о моём отце и о моём дяде Сансоне, своих друзьях, которые оба, под командованием дивизионного генерала Ожеро, получили своё боевое крещение в качестве капитанов инженерных войск в Восточно-Пиренейской армии.

Вернувшись в тот же вечер в Берлин, я без промедления занялся покупкой трёх лошадей, которые были мне необходимы. Конюшни евреев были ещё полны лошадьми, и, довольно щедро заплатив, я оказался весьма неплохо снаряжён. Запасная лошадь, предназначенная для моего слуги, могла в случае нужды послужить и мне. Впрочем, на войне, после удачной стычки с вражеской кавалерией, трофейных лошадей обычно быстро и задёшево продают те всадники, которые ими завладели и которым было бы весьма затруднительно держать их при себе даже несколько дней.

Я твёрдо рассчитывал на этот вариант, чтобы вновь обзавестись лошадьми, если бы мои покупки меня не устроили.

Г-н де Сегюр. — Пребывание в Варшаве. — Переправа через Вкру. — Смерть капитана Лафоркада. — Бой при Голымине. — Марселен Марбо. — Одиссея одного рекогносцировочного эскиза. — Марш на Гейльсберг. — Приключение двух вольтижёров

Вскоре после этого 7-й корпус начал своё движение на Позен11. Мы ещё не знали, перешли ли русские Вислу и войдём ли мы в Варшаву, не встретив их. Русская армия была настолько не готова вовремя прийти на помощь пруссакам, что мы смогли пройти эти 120 льё12 от Германии, не заметив ни единого вражеского разъезда.

При таком положении дел продвижение до самой Вислы становилось простым военным маршем, которому к тому же особенно благоприятствовало время года, хотя оно уже было довольно поздним в этих краях. Переход за переходом, мы прибыли в Позен.

Император прибыл туда лишь через 15 дней. Г-н Филипп де Сегюр, носивший тогда капитанские эполеты, старший квартирмейстер императорских дворцов, был специально приставлен к обустройству зданий, которые должен было занять Император. Я часто виделся с ним в ту пору, а также с г-дами Байоном и Дешаном, фуражирами дома Императора, которые в зелёном мундире, в чине поручиков, руководили уборкой, обставлением и различным снабжением императорского жилища.

Насколько мне известно, с 1807 по 1814 год граф де Сегюр никакого иного участия в войне не принимал. Он исполнял обязанности, столь тесно связывавшие его с военным домом и личной службой Императора, что мне трудно понять то досадное влияние, под которым он писал, в первые годы Реставрации, свою «Историю похода в Россию». С грустью видишь, как на каждой странице этого сочинения проступает сильное преувеличение ошибок, которых невозможно было избежать в столь ужасных обстоятельствах, и множество малообоснованных нападок на личность, характер и действия Наполеона во время злополучных дней 1812 года.

Во время этого пребывания в Позене, по просьбе, с которой генерал Сансон, мой дядя, обратился к маршалу Ожеро, я работал вместе с инженерами-географами над составлением подробной съёмки Варты. Я принял эту работу с сожалением, и лишь для того, чтобы исполнить желание моего дяди, ибо я хорошо знал, что на войне лучше всего всегда находиться со своим корпусом, дабы делить с товарищами и злую, и добрую судьбу. Затем я отправился в путь, чтобы наконец присоединиться к 7-му корпусу, стоявшему лагерем неподалёку от Варшавы.

Проездом я увидел Гнезно, чёрный город, весь из трухлявого дерева, эту древнюю столицу Великой Польши, где архиепископ-примас короновал польского короля. Я совершал этот путь вместе с капитаном инженерных войск Дельма, который был моим товарищем в Александрии. Мы передвигались на телегах, лёжа, «как телята», как мы говорили, на снопах соломы, через бесконечные песчаные равнины, покрытые сосновыми лесами, с редкими деревушками, источающими нищету, где нам едва удавалось найти немного чёрного хлеба и картофеля, чтобы подкрепиться.

Наши лошади следовали небольшими переходами. Что до нас, взяв реквизированную повозку якобы на один день, мы уже не расставались с ней вплоть до прибытия на место назначения. Поэтому бедные крестьяне, которые нас везли, вынуждены были преодолевать невероятные расстояния. Бедные лошади! Бедные крестьяне! Они жили как могли, а мы вовсе не заботились о них, и большинство из них уже не возвращались в свои деревни. Оказавшись вдали от родных мест, брошенные теми, кто их реквизировал, они переходили в руки других офицеров, которые гнали их ещё дальше, и в конце концов они оказывались в походе вместе с нашими армиями.

В Ловиче, незадолго до прибытия в Варшаву, я узнал, что главная квартира 7-го корпуса находится в Плоцке, немного левее от меня, на правом берегу Вислы. Но возможность увидеть Варшаву, потребность в небольшом отдыхе и в нормальной пище, жажда снова найти следы цивилизации — всё это, вкупе с моей уверенностью в удалённости неприятеля, сломило моё намерение срочно присоединиться к своему армейскому корпусу.

В Варшаве я застал генерала Шасслу, под началом которого служил в Александрии. Он задержал меня при себе на десять дней, и за это время я смог воспользоваться теми весёлыми развлечениями, которые присутствие Императора позволяло найти в столице Польши.

Каждый день проводился какой-нибудь смотр, устроенный Его Величеством, какая-нибудь конная или экипажная прогулка. Каждый вечер были представления, балы, на которых нашим ослеплённым глазам являлись знатные польские дамы, столь прекрасные в своих великолепных национальных нарядах. Одна из них, графиня Валевская13, приковала к себе, как говорили, взгляд самого Императора.

Вскоре мне пришлось присоединиться к маршалу Ожеро. За три перехода, на своих лошадях, я прибыл в главную квартиру Плоньска, куда маршал перебрался, покинув Плоцк.

При маршале служило несколько адъютантов: полковники Альбер и Сикар, батальонный командир Масси, эскадронный командир Николя и капитаны Бро, Менвьель и Марселен Марбо. Последний, как и его брат Адольф Марбо, был моим соучеником в коллеже Сореза14.

Едва я приступил к службе в инженерном штабе армейского корпуса, как маршал забрал меня оттуда, чтобы использовать при себе в качестве адъютанта по части работ, относящихся к моему роду войск. Это назначение в его военный дом вызвало некоторое недовольство среди младших чинов. Я не мог поначалу этого не заметить, но за несколько дней всё это сгладилось.

Наша главная квартира располагалась в замке Плоньска, обширном строении с огромными пристройками, полностью выстроенном из необработанного дерева, как большинство польских замков. Стволы деревьев, уложенные горизонтально и вертикально, образовывали стены и обрамления окон с изящной прокладкой из мха, кровля была соломенной. Этот внешний вид хижины странно контрастировал с роскошью и изысканностью внутреннего убранства.

Впрочем, это жилище было превосходно всем снабжено. Победоносные армии, разбитые армии, отставшие, мародёры и любители поживиться ещё не успели разорить и разграбить эти гостеприимные дома, где жители принимали нас с такой сердечностью.

Наше пребывание в Плоньске оставило глубокий след в моей памяти. Каждое утро кто-то из нас отправлялся в разведку на берега Вкры, за которой предполагали присутствие русского корпуса. По возвращении прекрасный обед, оживлённый обществом замка, хорошая музыка, исполняемая дочерьми хозяев дома, делали это пребывание одним из самых приятных. Но конец этой счастливой передышки был не за горами. Неприятель был очень близко, и с нашей стороны всё было тайно подготовлено, чтобы напасть на русских врасплох.

Однажды утром мы выступили, чтобы форсировать Вкру в трёх местах: сначала у Сохоцина, где неприятель разрушил мост; ниже, у весьма проходимого брода; и, наконец, ещё ниже по течению, близ мельницы, где также нужно было восстановить мост.

Генерал Эдле, командовавший дивизией, должен был форсировать переправу у Сохоцина; генерал Дежарден, командовавший другой дивизией, должен был перейти вброд, а генерал Лаписс со своей дивизией должен был форсировать Вкру по мосту у мельницы; эта тройная операция, разумеется, должна была осуществляться лишь той частью войск, что находилась под началом трёх дивизионных генералов.

Было десять часов утра, когда все приготовления к атаке были завершены. Маршал, который до этого момента, чтобы не насторожить неприятеля, оставался в засаде, выдвинулся на высоты правого берега, в центре своего резерва.

Приказы маршала были таковы: провести лишь простую демонстрацию перед мостом у Сохоцина, подступы к которому простреливались мощными русскими батареями, и заставить неприятеля удерживать этот пункт до тех пор, пока нижние переправы не будут форсированы генералами Дежарденом и Лаписсом. Тогда неприятель, не зная, что его левый фланг обойдён нашим скрытым маршем через леса, продолжал бы удерживать позицию перед генералом Эдле и оказался бы охвачен с левого фланга и с тыла войсками генералов Лаписса и Дежардена, поднявшимися вдоль левого берега Вкры. Взятые с трёх сторон, русские должны были погибнуть.

Но произошло совсем иное. Генерал Эдле желал заполучить славу этого дня и, не дожидаясь известия о движении генералов Лаписса и Дежардена, яростно атаковал мост у Сохоцина. Неприятель, хорошо укрепившийся за земляными сооружениями, сражался с огромным преимуществом против наших войск, находившихся на открытой местности, осыпая пулями мост, который сапёрная рота пыталась восстановить под яростным огнём.

Наконец, обойдённая с левого фланга, русская армия отступила, и генерал Эдле смог перейти восстановленный мост, но лишь для того, чтобы увидеть, как русские скрываются в лесах Насельска и Нове-Място, не дав захватить ни одного пленного.

Если бы не тщеславное и нелепое честолюбие генерала Эдле, эта переправа через Вкру совершилась бы почти без кровопролития, благодаря прекрасным тактическим распоряжениям маршала15. Вместо этого она стала причиной довольно серьёзных потерь, в первую очередь среди которых я должен назвать гибель капитана инженерных войск Лафоркада, моего близкого друга, который получил пулю прямо в сердце, руководя восстановлением моста, над которым трудились его сапёры.

Я похоронил его на правом берегу Вкры, на том самом месте, где он был убит.

Ночь была для меня печальной и мрачной. Моё истерзанное сердце было занято потерей, которую я только что понёс, — потерей лучшего из моих товарищей, друга детства, с которым в течение пяти месяцев осады под Гаэтой я с радостью встречал тысячи смертельных опасностей, куда более серьёзных, чем та, от которой он погиб.

Маршал спал среди нас, в шалаше, который он попросил меня для него построить. Вскоре два сапёра инженерных войск соорудили вокруг ствола вековой сосны укрытие из ветвей, которое должно было защищать нас от непогоды. Все уснули, завернувшись в свои меха, но я… я бодрствовал у бивуачного костра, охваченный самым горьким сожалением, с глазами, обращёнными к тому мосту у Сохоцина, близ которого мой дорогой Лафоркад спал своим последним сном, на том самом месте, где он пал смертью храбрых.

На следующий день 7-й корпус двинулся на Нове-Място, а маршал лично продвинулся до Насельска. Тем временем Император форсировал Буг близ Сероцка. Даву пришлось с яростным боем овладеть переправой. Неприятель, следовательно, явно располагался между Бугом и Наревом, а войска, которые 7-й корпус потеснил при переправе через Вкру, были лишь наблюдательным корпусом перед Наревом. Если эта оборонительная позиция и была выгодна русской армии, то всё же таила в себе большую опасность, и Император хотел по возможности использовать её в полной мере. Разбить и вытеснить русских с этой позиции, продвинув 7-й корпус вплоть до Нарева, означало бы разом отбросить их на Белосток, за пределы их операционной линии, которая от Пултуска вела на Кёнигсберг16 и Балтику; это означало бы с самого начала перенести борьбу на русскую территорию, вместо того чтобы обрушивать ужасы войны на несчастную Польшу.

К несчастью, неприятель не позволил осуществить замысел Наполеона. Он принял сражение, оставив за собой переправу через Нарев у Пултуска, чтобы в случае нужды расположить её между собой и нами.