Воспоминания генерала Полена. Инженер Наполеона

Осада Данцига. — Гибель капитанов инженерных войск Миньерона, Толозе и Порше. — Занятие прикрытого пути и спуск в ров. — Я получаю контузию. — Капитан инженерных войск Блан. — Подвиг сапёра Тепо

Я только прибыл в Мариенбург, как узнал о том, какое значение приобретает осада Данцига38. Уже участвовав в осаде Гаэты, я весьма желал завершить своё образование инженерного офицера ещё одной осадой; случай был заманчив; я настойчиво ходатайствовал перед генералом Шасслу о том, чтобы меня вызвали под Данциг. Просьба моя увенчалась успехом.

Эта осада оказалась одной из самых интересных; и мне хотелось бы здесь не составлять её описание, а просто рассказать несколько эпизодов. Впрочем, и это дело не из лёгких: попробуйте-ка рассказать об осаде, не прибегая то и дело к техническим терминам, не держа постоянно на кончике пера таких слов как «сапа», «ходы сообщения», «траншеи», «набивные габионы39», «занятие прикрытого пути40», «спуск в ров», «мины» и так далее!

Для тех, кому предназначены эти строки, для моих дорогих племянников, таких же офицеров инженерных войск, как и я, чтение того, что я собираюсь написать, будет истинным наслаждением, и из всех моих воспоминаний данцигские, быть может, окажутся не из последних по занимательности.

Но для их жён, при всех достоинствах, которые я ценю в высшей степени, всё это будет китайской грамотой, и хотя их познания простираются гораздо дальше, чем умение отличить камзол от штанов, если их женское любопытство захочет прочитать эти страницы, им придётся обращаться за помощью к своим мужьям. Ну же, мои племянницы, спрашивайте — вам ответят, и с каким удовольствием! Солдат так рад, когда жена позволяет ему думать, что порой, хоть и очень редко, он знает то, чего не знает она!

Я покинул Мариенбург и прибыл в главную квартиру бригадного генерала инженерных войск Киргенера, в Лангфур41, 14 марта 1807 года. Я страдал от лихорадки, которая охватила меня после Эйлау. Тем не менее я захотел немедленно занять траншею на главном участке атаки, к которому был приписан.

В первый же вечер, в тот момент, когда я сменял своего товарища, спускавшегося из траншеи, у меня начался сильнейший приступ моей обычной лихорадки. Майор Сабатье, под началом которого я служил в Александрии, хотел меня вывести и по-дружески приказал мне вернуться на главную квартиру; понимая моё огорчение оттого, что не остаюсь под огнём, он уступил моим настояниям и позволил мне занять свою траншею. К счастью, эта ночь, которая могла подорвать моё здоровье, оказалась, напротив, для него благотворной. Усталость и переживания оборвали мою лихорадку, и приступы её исчезли навсегда.

В первые дни по прибытии в Лангфур я спал в комнате батальонного командира инженерных войск Роньа, майора траншеи, чью деятельность невозможно описать иначе, как сказав, что он был везде — и ночью, и днём.

Мне выпала большая удача иметь товарищем по траншее давнего одноклассника — капитана инженерных войск Гиро из императорской гвардии. Он учился в Сорезе, затем мы вместе прошли Политехническую школу и Прикладную школу в Меце.

Крепость оборонялась энергично, и её стрелки и канониры отличались редкой бдительностью; поэтому наши потери были довольно ощутимы. Особенно жестоко доставалось офицерам инженерных войск.

Капитан Миньерон, которого я часто сменял в траншее, получил пулю в живот. Верхняя часть его тела была хорошо укрыта бруствером, но он находился перед проходом, подготовленным для следующей ночи, и единственная видимая неприятелю часть его тела была быстро замечена, взята на прицел и поражена.

Капитан Толозе, совсем ещё молодой человек, имел неосторожность взобраться на насыпь траншеи. Минуту спустя пуля поразила его прямо в сердце, и он упал замертво в параллели. Удар был почти незаметен; из раны не вытекло ни капли крови; на губах его выступило лишь немного красноватой пены. Утром того рокового дня бедный юноша был весь печален, он, обычно столь полный воодушевления.

— Что-то я не чувствую сегодня утром бодрости, — сказал он мне, — я не стою и одного баденца. (В осадном корпусе была баденская пехота, из которой никак не удавалось сделать что-нибудь путное.)

Капитан сапёров Порше был занят усовершенствованием тыловых траншей и по этой причине всегда находился в самых дальних ходах сообщения от крепости. В один прекрасный день он бесследно исчез, и о нём больше ничего не было слышно; но во время занятия прикрытого пути в перерытой для этой осадной операции земле обнаружили его останки. Его ноги, его ступни были прекрасно узнаваемы по гетрам и огромным башмакам, которые все мы хорошо помнили. Каким образом из конца траншеи он мог оказаться перенесённым на гребень прикрытого пути? Полагали, что прусская бомба, на которую он то ли упал в волнении, то ли по какой-то иной причине, разорвавшись, разметала его останки вплоть до прикрытого пути.

В тот день, когда велась сапа, стоя на выступе люнета Гагельсберг, я находился в траншее вместе с Гиро. Мы медленно продвигались, укрытые от пуль и ядер набитым габионом. Вражеские выстрелы сыпались градом, и всё это почти без шума, поскольку пороховые заряды прусских орудий были весьма ослаблены ввиду нашей близости к крепости. Особенно бомбы не производили никакого шума; их осколки осыпали крюки поворотного траверса, служившего нам укрытием. Наш бедный габион ежеминутно сотрясался, разрушался, разрывался ядрами, а наша одежда, шляпы и лица были исколоты осколками фашин, которыми он был набит. Мы потеряли на этой работе нескольких сапёров, но всё же сумели довести её до благополучного конца. Но операция по спуску в ров готовила нам иные переживания.

В прекрасную лунную ночь мы вместе с Гиро овладели прикрытым путём, продвинувшись к нему летучей сапой. Нам удалось это сделать столь удачно, что нас выбрали для выполнения спуска в ров. Контрэскарп, хотя и представлял собой простой земляной откос, был чрезвычайно крутым, и, чтобы начать наш спуск, мы вели работу закрытой галереей до тех пор, пока не оказались достаточно низко, чтобы уже не опасаться прямых выстрелов из крепости. С этого места наш спуск шёл под открытым небом. Участки прикрытого пути, ещё не занятые, были оставлены неприятелем, который отныне уже не мог показаться, не попав под наш огонь.

Мы с Гиро находились на дне рва, отыскивая способ проложить себе путь среди целого леса небольших кольев, которыми он был утыкан. Внезапно мы заметили прусскую колонну, безоружную, спокойно двигавшуюся к нам, словно она шла сдаваться в плен. Доверившись этому, мы остаёмся на своём посту и продолжаем работу.

Через несколько мгновений прикрытый путь был захвачен; наши безоружные пруссаки держали в каждой руке по гранате, которую метали в первых попавшихся французов; за ними следовала пехотная колонна, устремившаяся в штыки на прикрытый путь, сминая и опрокидывая всё на своём пути, забивая орудия брешь-батарей, установленных у выхода спуска в ров.

Во время этой неожиданной вылазки, которую сочли бы невозможной ввиду нашей близости к крепости, пруссаки на мгновение овладели нашими наиболее выдвинутыми вперёд работами.

В этой суматохе Гиро удаётся добраться до подножия спуска в ров и поспешно подняться по нему. Я бегу следом за ним и оказываюсь на прикрытом пути, у входа в закрытую галерею. Я повесил свой плащ, шляпу и саблю на первую же раму, чтобы быть свободнее в движениях при работе, где часто приходится стоять на коленях; всё это исчезло в суматохе у входа в галерею. Крепость, молчавшая в начале вылазки, теперь стреляет учащёнными залпами по нашим перевёрнутым вверх дном сооружениям.

Среди этого грохота, несмотря на заботу о собственном спасении, я смог совершенно отчётливо разглядеть пьяного прусского солдата, восседавшего верхом на заклёпанной гаубице, играющего на дудке и размахивающего ружьём в воздухе в знак победы.

Я тотчас понял, что не могу терять времени, пробираясь по ходам сообщения; рискуя получить пулю то ли от пруссаков, то ли от французов, спешивших на выручку, пересекая бегом все траншеи, взбираясь на брустверы под градом пуль и картечи, я сумел, не знаю уж как, невредимым добраться до войск майора Роньа, отвоёвывавшего одну за другой позиции, отнятые у нас неприятелем в течение получаса. Эта вылазка, бесполезная в такой момент осады, оказалась последней, предпринятой осаждёнными.

В тот момент они предпринимали последнюю попытку; у них кончался порох. Английский корвет с 24 карронадами, со 120 моряками и 18 000 фунтов пороха, попытался их снабдить. Из Нойфарвассера42 ему предстояло подняться вверх по Висле под огнём наших батарей и наших войск, занимавших оба берега. Эта дерзкая операция полностью провалилась. Наша прицельная ружейная стрельба, метко бившая по такелажу, марсам и всем снастям, выкашивала экипаж и заставила корвет выброситься на левый берег реки.

В мгновение ока наши войска его обчистили. Пока артиллерийская служба вывозила захваченный нами порох, я осмотрел корвет, где один из солдат-мародёров подарил мне палочку китайской туши, которую я храню до сих пор на память о Данциге.

Генерал Киргенер часто бывал столь же безрассуден, как какой-нибудь подпоручик. Однажды утром он проводил инспекцию того участка траншеи, где я нёс службу. Неприятель железными крюками подтягивал к себе габионы, поддерживавшие наш бруствер. Так он разрушал нашу работу, столь тяжко выполненную в песчаном грунте, и её приходилось непрестанно начинать заново.

Прямо на глазах у генерала, можно сказать у него под носом, длинный участок габионовой кладки, стягиваемой осаждёнными, обрушивается. Разъярённый, генерал одним прыжком взлетает на бруствер и, бросая горсть пятифранковых монет стоявшим тут же гренадерам:

— Друзья, за мной, и огонь!

Майор Сабатье, штабные офицеры и я тотчас же следуем за ним с десятком солдат, которые в упор расстреливают ошеломлённых осаждённых. Часть их остаётся на месте, другая бежит, бросив свои крючья, в то время как крепость, не смея стрелять по своим, хранит молчание; но едва мы возвращаемся в свою траншею, как артиллерийский залп перепахивает бруствер. Меня опрокинуло, и я решил, что серьёзно ранен. Оказалось — ничего страшного; после довольно долгого оглушения мне сообщили, что меня ударило в голову огромным комом земли, выбитым из бруствера снарядом, который не пробил его насквозь целиком… Я легко отделался!

Капитан инженерных войск Блан, мой товарищ, сочетал в себе таланты и спокойную храбрость инженерного офицера с отвагой и презрением к жизни. Выслеживая каждое движение неприятеля, он присутствовал при всех стычках и часто вёл ружейный огонь, как простой гренадер. Однажды я присоединился к нему; словно два охотника в засаде, мы устроились в одном из изгибов прикрытого пути. Оттуда мы заметили, прижавшись к внутреннему откосу бруствера, около двадцати прусских солдат, поджидавших случая внезапно напасть на наших рабочих. Они не думали, что мы можем зайти к ним во фланг. Блан прицельно выстрелил в них; видя, что я колеблюсь стрелять в этих людей, ничего не подозревавших, он выхватил у меня из рук ружьё и вновь открыл огонь по этому отряду, который в ужасе позволял расстреливать себя почти в упор.

За время этой осады офицеры инженерных войск смогли оценить прочность дерева больших сечений. Вот два тому примера:

Мне понадобилась целая ночь, чтобы прорубить палисад прикрытого пути, стойки которого были вделаны в массивные основания, вбитые в землю. Входящий плацдарм атакуемого фронта находился под огнём блокгауза, который нашим бомбам так и не удалось разрушить; заложенный против него минный заряд также не дал результата, и, чтобы выбить оттуда защитников, державшихся там как одержимые, нам пришлось выкуривать их, как лис из норы, с помощью просмолённых фашин, уложенных перед бойницами.

В осадной войне инициатива каждого отдельного человека может проявиться с огромной силой; от смекалки и храбрости простых солдат нередко зависит успех атаки или потеря дорого доставшихся позиций. Вот один пример из многих.

В день захвата прикрытого пути простой сапёр инженерных войск по имени Тепо смог благодаря своей энергии и знанию своего ремесла предотвратить скатывание этой весьма трудной операции в настоящую катастрофу.

Колонна, которой было поручено овладеть прикрытым путём, устремилась вперёд, орудуя штыком и прикладом, как умеют делать это французы: Тепо, обходя крюк траверса с хитростью охотника в лесу, обнаружил отверстие минного колодца. Этому старому сапёру, для которого эта осада не первая, подобное зрелище не сулило ничего хорошего.

Предупредив товарища, которого он поставил у входа в колодец, он кладёт своё ружьё у бруствера, вооружается пистолетом, подобранным на месте, тщательно его заряжает и, повинуясь лишь собственной храбрости, с обнажённой саблей в зубах, с пистолетом в руке, спускается в колодец, помогая себе свободной рукой. На дне колодца открывается ход среднего размера; Тепо устремляется в него: вдали мерцает свет, он направляется к нему крадущимся шагом и натыкается на двадцать немецких сапёров, заканчивающих последние приготовления минной камеры43, которая при взрыве должна была обрушить наши верхние сооружения и уничтожить французскую колонну.

Благодаря своей энергии, силе воли, хладнокровию Тепо настолько внушает страх этим пруссакам, что прямо у них на глазах вырывает запальный шнур камеры; затем, укрывшись в изгибе хода, он под угрозой своего пистолета заставляет этих двадцать ошеломлённых людей, которые могли бы стереть его в порошок, продефилировать перед собой. Затем он становится в конце шеренги и гонит их, как стадо, к колодцу, по которому они поднимаются один за другим, где их встречает товарищ Тепо, призвавший на подмогу ещё двух сапёров.

Через несколько мгновений Тепо представил своих двадцать пленных генералу Киргенеру, который при всех поздравил его со свойственной ему редкостной энергией.

Полагаю, что в награду он был представлен к кресту ордена Почётного легиона.

Осада Данцига оказалась счастливой для моей карьеры. 26 мая 1807 года я получил это отличие, предмет всех наших мечтаний, — звезду Почётного легиона; мне было двадцать пять лет.

Генерал Бертран, адъютант Императора, инженерный офицер величайших достоинств, весьма пристально следил за ходом осадных операций, чтобы доложить о них Его Величеству. Он соблаговолил заметить меня во время этих атак, и когда крепость наконец открыла свои ворота, 21 мая 1807 года, он оказал мне величайшую честь, призвав меня к себе в качестве адъютанта. Этот пост, на который я никогда не осмелился бы притязать, я должен был покинуть лишь в 1811 году.

Мамелюк Рустам. — Император впервые заговаривает со мной. — Я везу маршалу Ланну приказы к сражению при Фридланде. — Фридланд. — Моё падение к ногам Императора

21 мая 1807 года я приступил к своим обязанностям в императорской главной квартире в качестве адъютанта генерала Бертрана. Вскоре после этого мы начали летнюю кампанию в Польше, форсировав у Деппена44 небольшую речку Пассаргу.

Офицеры, состоявшие, как и я, при адъютантах Императора, постоянно находились у него на глазах, точно так же, как и его собственные адъютанты. Прибыв последним и проведя лишь несколько дней в замке Финкенштейн, где обосновался Император, пока армия располагалась на зимних квартирах в Остероде, я, без сомнения, был совершенно неизвестен Его Величеству лицом.

Однажды в маленьком крестьянском доме, покинутом и пустом, мы спали вповалку — маршалы, генералы, офицеры всех чинов.