Воспоминания генерала Полена. Инженер Наполеона
- -
- 100%
- +
Никогда ещё столь ожесточённое сражение не происходило на столь размокшей земле. Подвязки гетр рвались и пехотинцы теряли обувь в липкой грязи; кавалерия увязала по грудь лошадей; пушки и повозки буквально плыли в море грязи.
В тот день мы двигались от Нове-Място на Голымин. Русские, отступая по правому берегу Нарева, неизбежно должны были встретить нас на своём фланге, прямо на марше. К несчастью, маршал Ожеро не знал о том, что происходило у Пултуска, отстоявшего на шесть-семь льё. Поэтому, заметив русскую колонну, не зная, что это отступающие войска, атакованные с фланга, он отдал осторожные боевые распоряжения и, вместо того чтобы броситься очертя голову на неприятеля, прощупал его, прежде чем устремиться вперёд и перекрыть дорогу на Голымин.
Неприятель построился, чтобы выиграть время, и как только солнце село, воспользовавшись внезапной ночной атакой, он скрыл своё движение и исчез.
Ничто не могло заставить нас предвидеть это ночное сражение. С большим преимуществом русские вели по нам огонь, ведь мы были освещены нашими бивуачными кострами, и застигнутые врасплох, с оружием уже составленным в козлы, не знали, куда отвечать.
Внезапно раздался ужасающий залп русской артиллерии. Ядра и гранаты обрушились на то место, где находились мы с маршалом. Капитан Бро падает с лошади: её голова была буквально снесена. Я находился с ним бок о бок и весь оказался забрызган её кровью. И тотчас же, после яростной атаки одного русского полка, которую мы встретили залповым огнём в упор, воцаряются спокойствие и тишина. Русские исчезают в ночи, и мы не можем их преследовать. Лишь на следующий день мы узнали, что русская армия от нас ускользнула. Части, которые потеснил Император, отошли по большой дороге на Пшасныш, а те, что столкнулись с нами, — по дороге на Цеханув.
Мы умирали от голода, а в темноте невозможно было покинуть то место, где мы находились, чтобы отправиться на поиски хоть какого-нибудь пропитания. Дороги, поля — всё представляло собой сплошное море грязи, непроходимое, как и под Пултуском, и в 7-м корпусе «грязи Голымина» стало именем нарицательным для обозначения непролазной страны.
В ту ночь эгоизм Марселена Марбо проявился во всей своей неприкрытости и внушил мне к нему чувство, которое так и не изгладилось. Как я уже говорил выше, мы умирали от голода. Было два часа ночи, а я лично не ел с одиннадцати часов утра. У нашего бивуачного костра я увидел Марбо, поедающего картофель, который он пёк под золой. Одной из этих картофелин было бы достаточно чтобы хоть немного успокоить мой бедный желудок, и я попросил её у Марбо. Каково же было моё удивление, когда он цинично ответил мне:
— На войне, дорогой мой, каждому своя картофелина, — и, показав мне одну в правой руке, другую в левой, добавил: — Эта — на сегодня, а эта — на завтра.
К счастью, мой удивительно преданный слуга сумел раздобыть мне то, что не дало мне умереть от голода в ту ночь, и принёс три картофелины, которые ему дал, кажется, сержант гренадеров.
Марбо, будучи безусловно весьма ловким малым, сумел избежать той нужды, что тяготила всех нас. Так, в своём дорожном бауле он держал великолепную индейку. Где, с кем он съел эту птицу, которая в течение нескольких ночей служила ему такой роскошной подушкой? Мне это неизвестно, но во всяком случае — не с кем-либо из нашего штаба, где, однако, царило настоящее и доброе товарищество.
Этот эгоизм, проявившийся при Голымине, когда он был простым капитаном, остался совершенно неизменным и тогда, когда, будучи бригадным генералом, адъютантом Его Королевского Высочества герцога Орлеанского17, он мог бы оказаться полезным своим товарищам. Я был его соучеником в коллеже Сореза, я встречал его во всех наших кампаниях, и напрасно я просил его о содействии, когда моя карьера грозила рухнуть из-за ужасающей несправедливости. И всё же именно я незадолго перед тем оказал ему услугу, ибо именно благодаря моим стараниям он смог приложить к своему опровержению «Соображений об искусстве войны» генерала Роньа необходимые планы и карты, которые я начертил для него относительно сражения при Эсслинге18. В ту пору он был не в чести! Он находился в отставке на половинном жалованье; его сочинение обратило на него внимание и обеспечило ему упоминание в завещании Императора на сумму в 100 000 франков.
Картофель, как мы только что видели, играл для нас довольно важную роль; после того как поначалу, в начале кампании, мы испытывали в нём недостаток, мы вскоре научились находить те места, где его прятали польские крестьяне. Когда наши солдаты предполагали, что нашли тайник, они втыкали шомпола своих ружей в землю с ловкостью таможенного досмотрщика, обыскивающего повозку; что же до самого тайника, они находили его, поливая землю водой. В месте расположения картофельного погреба вода впитывалась быстрее и таким образом выдавала драгоценную залежь.
На следующий день после боя при Голымине маршал послал меня провести подробную рекогносцировку неприятельской позиции. Я передал ему весьма тщательно составленный набросок, на котором указал различные передвижения 7-го корпуса.
С самого утра погода переменилась: после долгой сырости внезапно ударил резкий холод. Мороз усиливался с каждой минутой, и трупы, которые я видел утром плавающими в жидкой грязи, к тому времени, как я, закончив свою работу, возвращался в главную квартиру, были уже застывшими, скрюченными от холода и словно впаянными в затвердевшую грязь. Брошенные пушки, разбитые лафеты, раненые люди и лошади застыли, словно статуи, слившись воедино с внезапно затвердевшей землёй. Проходя по позициям русской пехоты, я мог убедиться, как она топталась на месте, чтобы согреться, во время стоянки, предшествовавшей её уходу без барабанов и труб.
На земле лежало множество ранцев с разбросанным повсюду снаряжением. Евреи ещё не успели прийти и своей загребущей рукой осквернить эти остатки; можно было подумать, что в ту ночь, по своему обыкновению, которое им приписывают, русские избавились от своих ранцев с намерением забрать их обратно, если не будут убиты в бою. Впрочем, эти ранцы содержали немало вещей, отнюдь не уставных: горшочки помады, старое прогорклое сало, огарки свечей и тому подобное.
Мой набросок боя при Голымине, как и набросок переправы через Вкру, хранились среди бумаг маршала; позднее все документы его библиотеки были распроданы с торгов, и однажды, прогуливаясь по набережным, где я любил рыться в книгах, я узнал на земле оба своих рисунка, с сопровождавшими их пояснениями. Выкупив их, я сдал их в архив комитета фортификаций, чтобы уберечь от подобных превратностей судьбы. Молодая вдова Ожеро таким образом распродала почти все бумаги и оружие своего мужа, в частности то, которое он носил при Арколе и Кастильоне; именно в это время исчезла и картина, на которой генерал изображён с трёхцветным знаменем в руке, устремляющимся на Аркольский мост, в то время как перепуганный юный барабанщик цепляется за полы его мундира, пытаясь удержать его от бега навстречу верной смерти.
Через несколько дней после боя при Голымине снег покрыл всю равнину и замёрзшие пруды. На этом саване выделялось лишь одно: тёмная зелень сосен, чьи ветви гнулись под тяжестью льда; дорог больше не было; наш путь обозначался лишь следами колонн, шедших перед нами в погоне за русскими. Мы бежали за ними, проходя с оружием на плече Млаву, Найденбург19, Хоэнштейн20, Алленштейн21, Гуттштадт22 и Гейльсберг23, который мы миновали 5 февраля. Я не могу написать слово «Гейльсберг» без улыбки, ибо оно напоминает мне об одном происшествии, которое очень часто всплывает в моей памяти.
В этом маленьком городке, покинутом жителями, наши солдаты делали всё, что им заблагорассудится. Поэтому после прохода армии мародёры рыскали повсюду. Изголодавшиеся, солдаты прибирали к рукам всё, что могло сойти за пищу. Однажды утром, войдя во фруктовый сад, я наткнулся на стоящую бочку. От этого толчка из бочки показались два кивера вольтижёров, а затем две головы — носы, уши, волосы — липкие, покрытые какой-то желтоватой субстанцией, стекающей ручьями. Мои два молодца, завидев офицера, разом вскакивают и отдают честь, но это неловкое движение опрокидывает бочку, которая покатилась по снегу вместе со своим живым содержимым. Когда я вошёл, они как раз облизывали клёпки бочки, некогда полной мёда, но уже опустошённой до них другими. Они поднялись — жалкие, перепачканные с головы до ног, со всей своей амуницией, испачканной мёдом, всё ещё липнувшим к бочке.
Эта комичная сцена так меня позабавила, что с тех пор я никогда не мог видеть бочку мёда, патоки или чёрного мыла, не вспоминая о двух вольтижёрах из Гейльсберга.
Глава VI
Я сбиваю с пути маршала Ожеро. — Приключение на бивуаке. — 7-й корпус при Эйлау. — Его рассеяние. — Ранение маршала Ожеро. — Атака егерей генерала Лепика. — На колокольне Эйлау. — Поле сражения. — Мюрат. — Наполеон
5 февраля, миновав Гейльсберг, мы оказались посреди снегов. Пока ещё было светло, маршал Ожеро послал меня выяснить, сможет ли его главная квартира устроиться на ночь в деревне, видневшейся примерно в одном льё от нас. Я добрался туда после утомительной рыси, затруднённой снегом, мешавшим движению моей лошади.
Достаточное количество амбаров, хорошо крытых соломой, вполне могли послужить нам укрытием; удовлетворённый своей разведкой, я поспешил вернуться к маршалу и, проделывая тот же путь в обратном направлении, старался как можно лучше запечатлеть его в памяти, чтобы, не петляя, наверняка провести наш штаб к его квартире. Уверенный, стало быть, что прекрасно ориентируюсь, я встал во главе эскорта маршала, чтобы направить его к деревне. Спустя почти полчаса я начал понимать, что сбился с пути; насмешки и колкости уже градом сыпались на инженерного офицера, не сумевшего проложить свой маршрут; особенно беспощадно обрушивались на меня адъютанты, которые не слишком-то прощают офицерам специальных родов войск главенство над собой в определённых вещах. Наконец, убедившись, что я блуждаю наугад, не видя более никакого ориентира на этой однообразно-белой земле, которая с наступлением ночи покрылась бивуачными кострами, все похожими друг на друга и всё смешавшими, я приблизился к маршалу и, сняв шляпу, признался ему, что заблудился. Он был куда более снисходителен ко мне, чем мои товарищи, и не выразил мне ни единого упрёка. Он лишь заметил, что весьма надеется, что какой-нибудь генерал, чьи костры мы встретим, разделит с ним свой ужин и свой ночлег, но что более всего он сожалеет о том, что не может надеяться на то же самое для офицеров своего штаба.
Так мы брели, среди ворчания людей, лишившихся ночлега и ужина, когда внезапно наткнулись на кавалерию маршала Бессьера, который недалеко оттуда занимал Ландсберг24. Для меня было большой радостью видеть, что маршал Ожеро от этой случайной встречи выиграл куда больше, чем от хижины в той деревне, которую я так и не сумел отыскать.
Каждый устраивался, как мог: немного потеснив того, кто пришёл сюда раньше, чуть отщипнув от его скудной пищи, стараясь, если удастся, присесть у бивуачного костра и съесть одну из тех спасительных картофелин, которую какой-нибудь солдат, никогда прежде его не видевший, протягивал ему со словами: «Мой капитан, подходите, разделим её вместе».
Эта ночь была отмечена новым для меня происшествием, но которому было суждено часто повторяться в течение этой тяжёлой польской кампании. Мне удалось со своими лошадьми пробраться в амбар, где я привязал их к столбам, поддерживавшим стропила. Сам я крепко заснул на снопе соломы, который смог себе раздобыть.
За два часа до рассвета холодный, влажный ветер разбудил меня. Всю ночь вокруг меня стоял непрерывный шум, время от времени что-то падало мне на плащ или на шляпу, которую я надвинул на глаза. Привыкший к тесноте бивуака, изнурённый усталостью, я устоял против всего, что могло бы меня разбудить.
Что же я увидел, открыв глаза? Небо, вернее, свод густого тумана; моя одежда была насквозь пропитана влагой. От амбара, где я приютился, не осталось и следа: стены, стропила, солома — всё исчезло; остался лишь столб, к которому были привязаны три мои лошади. Всё было унесено соседними войсками — либо на корм лошадям, либо на бивуачные костры.
В тот вечер, прежде чем заснуть, вместе с несколькими штабными офицерами я смотрел на север, где тьма неба время от времени прорезалась длинными красноватыми вспышками, мириадами огненных сполохов, стелющихся по земле. Это было похоже на фейерверк, но не было слышно ни звука; для наших опытных глаз это, однако, означало: «Там идёт бой».
И это «там» было Эйлау25, откуда французы выгоняли русских после ужасающего ночного боя, где схватка была кровавой и смертоносной, где штык участвовал в бою наравне с прикладом, но ни та, ни другая сторона не смогли добиться решительного успеха. [В этой свалке генерал Сансон, мой дядя, получил два штыковых удара — один в лицо, другой в шею.]
Я вовсе не претендую на то, чтобы рассказывать здесь о начавшейся битве при Эйлау; я хочу лишь представить несколько отдельных картин, несколько эпизодов из тех, очевидцем которых мне довелось быть. Я не хочу приводить фразы, где-то прочитанные или услышанные, как это делают сочинители историй тех героических времён. Я хочу лишь поведать несколько эпизодов, которые я пережил и которые смогут впоследствии заинтересовать моих племянников; они, будучи такими же солдатами, как и я, возможно, захотят отыскать след воспоминаний того, кто далеко опередил их на этом поприще.
Это было 8 февраля; мы наконец сошлись с неприятелем. Враг выбрал и занял свою позицию прежде, чем наши идущие на марше колонны успели построиться в боевой порядок. Как только рассвело, 7-й корпус начал манёвр сосредоточения у Эйлау. Три пехотные дивизии26, из которых он состоял, были в прекрасном состоянии, свежи и хорошо управляемы; кавалерия находилась под командованием генерала Бомона; артиллерией командовал Сенармон.
Мы находились справа от Эйлау, совсем близко, однако не видели города — настолько густым был туман, — когда генерал Бертран, во весь опор своего коня, примчался к маршалу Ожеро с приказом от имени Императора двинуть 7-й корпус вперёд и немедленно атаковать неприятеля, стоявшего перед нами.
В этот момент мы ничего не могли различить; крупные хлопья снега, гонимые сильным северным ветром, слепили нас, ударяя в лицо. Ещё мгновенье — и мы бросимся в атаку… Но вместо этого мы вдруг сами подверглись яростной атаке со стороны врага, который видел нас, тогда как мы его разглядеть не могли. Наши дивизии, построенные в колонны, не успели развернуться… Чудовищная канонада привела наши массы в смятение, и в возникшем беспорядке казаки нанесли нам мощный удар и с фронта, и с тыла.
Дивизионный генерал Дежарден, будучи пешим, был поражён пулей в голову; закружившись на месте, он невнятно пробормотал какую-то команду и упал замертво; дивизионный генерал Эдле получил картечную пулю в живот; полковник Макшеи, ирландец, заместитель начальника штаба, обеими руками держал поводья своей лошади — ядро оторвало ему обе кисти. Всё превратилось в беспорядок, смятение, оцепенение под лавиной все усиливающихся ударов…
Необходимо было увеличить дистанцию до противника, чей огонь буквально сокрушал нас и которого было невозможно увидеть; начинается отступательное движение, окончательно приводящее всё в расстройство. Русские ядра пронизывают наши отступающие колонны на всю их глубину и довершают невиданный беспорядок, царящий в их рядах.
В этот момент я находился рядом с маршалом, по правую руку от него; он был серьёзен и не произносил ни слова. Менее закалённый, чем он, я почувствовал, как меня охватывает дрожь, когда ядро с глухим, вязким звуком железа, вонзающегося в малоподатливую массу, пронзило насквозь спину капитана инженерных войск Фоссарда, который находился рядом со мной, стремя к стремени. Инстинктивно я повернул голову к маршалу, словно желая предупредить его об угрожавшей опасности. Я и сейчас вижу — и всегда буду видеть — тот взгляд, который он бросил на меня, словно говоря, чтобы я овладел собой в ситуации, требовавшей столько хладнокровия. Это было всё то же суровое лицо итальянских кампаний, та же высокая фигура, тот же пронзительный взгляд и тот же орлиный нос; всё та же голова с резко очерченными, выразительными чертами, которую, на манер испанских партизан, обвязывал большой белый платок, из-под которого у висков выбивались пряди растрёпанных, лишённых пудры волос, развевавшихся на ветру. На нём была шляпа с белыми перьями, надетая углом вперёд, косо сдвинутая на правую сторону; белые брюки и сапоги с жёлтыми отворотами, с которых свисали два больших ремня-подвязки, по моде того времени.
Едва он сдержал этим выразительным взглядом впечатление, которое, как он заметил, проявилось на моих чертах, как он сам оказался сбит, увлечён, опрокинут обезумевшей от страха толпой. В этой свалке он вдруг падает вместе с конём и оказывается под ним, придавленный всей его тяжестью. Только совместными усилиями всех, кто его окружал, удаётся поднять его на ноги. Маршал шатается, охваченный болью; но, к счастью, эта боль — лишь следствие его падения: он получил сильный ушиб левого бедра, вызванный эфесом собственной шпаги, зажатым между землёй и им самим, пока он находился под лошадью27.
Вдруг, и сам не понимая как, я оказываюсь оторван от маршала, чью руку я поддерживал, и попадаю в самую гущу атаки казаков, на этот раз зашедшей гораздо дальше, чем первая. Я теряю его из виду и не узнаю больше ни одного товарища на этом поле брани, где вокруг меня всё, казалось, дышало смертью.
Марселен Марбо, который несколькими мгновениями ранее взял в руку саблю, привязав её к запястью своим скрученным в жгут носовым платком, исчез28. Я остался единственным из штаба 7-го корпуса, чьи разрозненные остатки разбегались во все стороны.
Смерть и, прежде всего, беспорядок обрушились на наш корпус, подобно ветру, гнавшему перед собой снег. Невозможно передать, во что менее чем за двадцать минут превратились три прекрасные пехотные дивизии и превосходная кавалерия, и разум восстаёт против этого, ибо никогда ещё история войн не знала примера столь ужасающего уничтожения. Всё исчезло, словно было сметено с лица земли! Но благодаря тому, что снежная буря застилала поле боя, русские не осмелились преследовать 7-й корпус, который, хотя и перестал существовать как организованная сила на поле сражения, всё же не был окончательно уничтожен.
Ещё можно было заметить, то тут, то там, на небольших пригорках, которыми была усеяна местность, группы пехотинцев, сбившихся в кучки и отбивающих атаки казаков, рыскавших по равнине. Эти группы были остатками прекрасного полка, номер которого я, к сожалению, забыл29. Они намеревались держаться до последнего, цеплялись за землю и не уступали. Я и сейчас вижу одного из этих людей — маленького, жилистого, сухого, как спичка, с ногами, как у оленя, затянутыми в чёрные гетры с плоскими пуговицами из жёлтой меди, доходившими до подколенных сгибов; в исступлении он кричал мне:
— Капитан, они дальше не пройдут! Они дальше не пройдут, капитан! — и концом своего тесака30 чертил линию на снегу.
Тщетная демонстрация; впрочем, русские действительно не шли дальше; видя малую значимость этих групп, они оставляли их в покое, чтобы броситься в самую гущу сражения, принять участие в главной атаке против Императора.
Что делать?… Я больше не знал, где находится маршал, я не знал, где его штаб. Мне и в голову не могло прийти повернуть назад, чтобы отправиться на их поиски. Лошадь у меня была хорошая, и я направился на гром канонады, доносившейся со стороны Эйлау.
Я решил попытаться разыскать штаб инженерных войск армии и генерала Шасслу. По дороге я встретил капитана инженерных войск Лесека из дивизии Дежардена; его лошадь только что была убита, и он, также как и я, пытался разыскать генерала Шасслу. На спине он нёс своё снаряжение, надеясь раздобыть какую-нибудь лошадь без всадника, чтобы закончить на ней этот день. Вместе мы вошли в Эйлау.
Там шёл ужасающий бой; в этот туманный и снежный день русские и французы сражались на всем протяжении, насколько мог охватить взгляд. Успех колебался то в одну, то в другую сторону; в момент нашего прибытия маршалы Сульт и Даву сражались с видимым преимуществом, и с минуты на минуту ожидалось прибытие маршала Нея, который в то время был занят оттеснением прусского корпуса, пытавшегося преградить ему путь и не дать принять участие в сражении. Однако победа, медленная, неопределённая, колеблющаяся между русскими и нами, ещё много часов оставалась нерешённой.
Внезапно снег перестал падать, и небо немного прояснилось. Император, окружённый гвардией, находился верхом на небольшой возвышенности, где расположены церковь и кладбище Эйлау. Он не произносил ни слова, но его неподвижный взгляд не отрывался от чёрной, плотной массы, безмолвно надвигавшейся.
«Это русские!» Такой крик пронёсся по рядам штаба Императора.
— Это невозможно… они не посмеют, — сказал Император, судорожно сжимая поводья своего коня. Едва он произнёс эти слова, как реальность стала очевидна для всех, и гвардия, давно жаждавшая мести, пришла в движение единым порывом.
Конные егеря под командованием генерала Лепика срываются с места, словно пушечное ядро. Они прорывают и насквозь проходят эти плотные батальонные колонны, застигнутые врасплох, и оказываются в тылу противника прежде, чем тот успевает прийти в себя от изумления, ошеломлённый этой атакой гигантов.
Этот неудержимый порыв конных егерей всех увлек за собой; остальные части гвардии действовали на флангах, и эта русская колонна, которая двигалась как на учении, с восхитительно устрашающим спокойствием, была прорвана, сломлена, лишена возможности сделать хоть шаг вперёд.
Генерал Лепик, пройдя сквозь русские колонны, перестроился у них в тылу, и ему пришлось вновь пробиваться сквозь эту живую стену из людей и железа, которая, раскрывшись на мгновение, тут же сомкнулась за ним снова. «Сдавайтесь», — кричали ему. В ответ — лишь брань; брань столь же зычная, как если бы она вырвалась из груди самого Стентора31. Этот голос воспламенил его егерей, которые, подобно страшному урагану, атаковали и вторично сокрушили ошеломлённых русских и, залитые кровью, оказались, словно истинная фаланга Титанов, перед лицом Императора, которому они только что послужили с равной доблестью и удачей.
С этого момента атаки русских, поначалу столь яростные, стали слабеть… наши же обрели новый порыв, и лишь наступившая ночь прервала эту битву, длившуюся с самого предыдущего вечера.
Это стихийное вторжение гвардии в самую гущу русских я видел лично и смог рассмотреть во всех подробностях. Я находился в идеально подходящем для этого месте. Колокольня Эйлау, хотя и превращённая в решето вражескими ядрами, сохранила свою лестницу, за исключением нескольких ступеней. Я взобрался на самый верх, откуда ничто из этого пугающе величественного зрелища не ускользало от моих глаз.
Я был всецело поглощён этой драмой, когда рядом со мной появился генерал Шасслу, который, впрочем, не задержался надолго на этой платформе, слишком часто «приветствуемой» русской артиллерией. Опытным, верным взглядом он увидел то, что должен был увидеть, и, не мешкая понапрасну перед лицом опасности, поспешно отправился, чтобы доложить об этом Императору. Вот оно — превосходство старых генералов над молодыми капитанами! Опыт и спокойствие зрелого возраста — в тысячу раз ценнее безрассудной дерзости молодости!
Несмотря на серьёзность обстановки, меня разобрал неудержимый смех в тот момент, когда генерал Шасслу покидал колокольню. Вообразите себе моего почтенного генерала, слегка раздражённого залпами пушечных выстрелов, которые то и дело проносились над самыми нашими головами, спешащего отыскать выход к извилистой лестнице колокольни, устремляющегося туда, стеснённого собственной шпагой; какой бы короткой она ни была, она всё же цеплялась за стены, изодранные снарядами, и стучала о каждую ступень со звуком старого железа, в то время как я, идущий следом, наступал на самый кончик этого грозного оружия, ежеминутно рискуя тем самым свалить генерала кубарем вниз.
Однако наступала ночь. Пушки всё так же гремели и продолжали перепахивать эту обширную белую равнину, усеянную синими и зелёными пятнами, с неясными, смутными очертаниями… французские трупы, русские трупы…
Ружейная стрельба возобновлялась время от времени, как раз в тот момент, когда, после короткого затишья, начинали надеяться, что она прекратится совсем. Но, по-прежнему безжалостная в своих случайных попаданиях, она добивала несчастных раненых, которые, ползя по снегу, обагрённому их собственной кровью, поднимали руки, взывая о помощи; она добивала этих бедных изувеченных лошадей, столь великолепных ещё несколько часов назад в исполинской атаке Лепика.