Воспоминания генерала Полена. Инженер Наполеона

Я знал, что на верхнем этаже, который занимало Его Величество, у дверей его комнаты спал его мамелюк Рустам — тот из его камердинеров, что сопровождал его в конных разъездах, на войне и на охоте, всегда нося через плечо серебряную флягу, наполненную ромом.

Этот Рустам был угрюм, но по сути весьма услужлив и, как можно догадаться, снабжён всем необходимым в изобилии. Он часто оказывал нам мелкие услуги, что ему было нетрудно. В походах и на бивуаках происходит постоянное сближение, постоянное соприкосновение между людьми всякого звания и возраста; поэтому не стоит удивляться, что установились некие отношения между камердинером Императора и всеми нами, молодыми людьми, с которыми он ежедневно оказывался бок о бок верхом на протяжении целых переходов и которых он мог время от времени одарить глотком доброго рома, охапкой свежей соломы или стаканом воды — вещами, чрезвычайно ценимыми на войне.

Мне пришла в голову нелепая мысль пойти попросить у Рустама горячей воды, чтобы хоть как-то привести в порядок свой внешний вид, слишком уж запущенный за последние дни, и, шагая через четыре ступеньки, я начал подниматься по лестнице, столь узкой, что она могла пропустить лишь одного человека за раз. В этом узком проходе я вдруг, к своему изумлению, оказался лицом к лицу с Его Величеством. Удивлённый моей неуместностью и не имея возможности спуститься, Император остановился; я сделал то же самое, поскольку не мог подняться выше. Он сухо обратился ко мне:

— Кто вы такой?

— Адъютант генерала Бертрана, Сир.

Тогда, сняв шляпу, без дальнейших объяснений, я повернулся и стал спускаться ещё быстрее, чем поднимался. Это был первый раз, когда Наполеон обратился ко мне, и должен по правде сказать, что произошло это отнюдь не в мою пользу, и гордости мне это отнюдь не прибавило.

12 июня, стремительным фланговым маршем, смысла которого в тот момент никто не понимал, мы двинулись из Гейльсберга — где только что разбили неприятеля — к Эйлау. Путь мы проделали быстро, под жестокой грозой, которая утихла как раз к нашему прибытию. Среди воцарившегося после грозы затишья, среди окружавших нас весенних ароматов, я не мог не задуматься о той страшной драме, что разыгралась здесь совсем недавно, всего несколько месяцев назад, на этих же самых равнинах, тогда покрытых снегом.

13 июня Император направил маршалу Ланну приказ сдерживать русских близ Фридланда45 до его собственного прибытия, которое ожидалось не раньше полудня. Мне поручили доставить этот приказ, который мне вручил князь Бертье и я выехал из Эйлау уже в наступающих сумерках.

У меня не было ни польского проводника, ни кавалерийского конвоя, у меня не было даже слуги. Требовалось добраться до Домнау46, где, в трёх льё от Эйлау, располагалась главная квартира маршала Ланна. Держа перед глазами карту и тщательно изучив нужное направление, я двинулся по дороге, которая, как мне казалось, должна была привести меня прямо к цели. И вот я скачу в темноте по просёлочной дороге, изрытой оврагами, с неясным направлением, предоставленный лишь собственным силам; отряд казаков мог захватить меня; путь, которым я следовал, мог с равным успехом привести меня прямо к неприятелю; что ж, всё равно — нужно двигаться вперёд… вот что такое война; пусть случится то, что должно случиться, и да поможет мне Бог! И, к счастью, всё сложилось наилучшим образом: я вышел прямо на маршала Ланна.

Внезапно у меня перед глазами замелькали огни — как раз в тот момент, когда я выбрался из дороги в ложбине, настолько разбитой, что предпочёл бы идти по соседним полям вдоль неё; я уже потянулся рукой к пистолетам, когда громкое «Кто идёт?» дало мне понять, что я наткнулся на французские посты. Назвав себя, я спросил:

— Где Домнау?

— Да вы уже на месте, мой капитан, — ответил мне один из тех солдат, у которых пройденных кампаний было не меньше, чем лет службы, которые днём сражались, а ночью бодрствовали на бивуаке, занимаясь тем, что приводили в порядок оружие, поддерживали костер и пекли в золе драгоценную картошку.

— А маршал? — спросил я снова.

— Вон там, — ответил мне тот же солдат, — в том доме, где видно много освещённых окон.

— Спасибо, гренадер.

Какое счастье! Какое облегчение на душе — вот так выиграть в эту игру «всё или ничего»! Не единственный это случай в моей солдатской жизни, когда мне приходилось, доставляя приказы в одиночестве, среди вражеских разъездов, не знать точно, каким путём следовать, чтобы добраться до цели, бросаться в направлении, казавшемся мне наилучшим, и в конце концов вверять себя в руки Провидению; я должен благодарить его, ибо оно всегда меня хорошо оберегало.

Итак, я оказался посреди корпуса маршала Ланна, чью канонаду было слышно весь день; в эту минуту маршал как раз заканчивал со своими ординарцами весьма скудную трапезу; но, тем не менее, кусок чёрного хлеба, смоченный стаканом скверного кислого винца, ничуть не меньше ценился теми, кто, изнурённый усталостью, принимал его с радостью. Передав маршалу депешу, я взглянул на окружавших его офицеров и узнал одного из них — его адъютанта Сен-Мара, который прежде был адъютантом генерала Бертрана, ещё в Булонском лагере. Я сел рядом с ним и с большим аппетитом принял свою долю поданной нам скромной трапезы. Сен-Мар предложил мне лечь рядом с ним, на полу обеденной залы, застеленном двумя охапками соломы, которые ему с большим трудом удалось раздобыть. Я согласился провести здесь эту ночь, которой не суждено было быть долгой, поскольку в июне, в Польше, рассвет и сумерки почти сливают воедино свой тусклый свет.

У меня была лишь одна лошадь на этот столь рано занимавшийся день. Моего слуги со мной не было; окажется ли он достаточно расторопным, чтобы догнать меня и привести мне остальных лошадей, которые мне наверняка понадобятся?

Пушки уже гремели, а между тем Император предупредил маршала, что прибудет не раньше полудня. Его Величество желал, чтобы русские были основательно скованы боями перед Фридландом так, чтобы они уже не смогли отступить перед тем большим сражением, которое он замышлял. Именно поэтому требовалось твёрдо держаться перед ними, имея значительно меньшие силы. Но силами этими командовал Ланн; Ланн, который в ту пору сочетал в себе прежнюю стремительность командира 105-й полубригады Итальянской армии со спокойной храбростью зрелого, опытного военачальника. Наполеон был уверен, что Ланн и его войска не обманут его ожиданий и своей энергичной решимостью позволят ему благополучно пройти тот огромный лесной дефиле, который ему предстояло преодолеть, чтобы выйти к полю сражения.

Предоставленный самому себе вплоть до прибытия генерала Бертрана, к которому я должен был немедленно присоединиться, я воспользовался случаем, чтобы внимательно рассмотреть расположение различных неприятельских частей и доставить себе удовольствие наблюдать не спеша и по собственному разумению за началом большого сражения.

Тысячи стрелков, как пеших, так и конных, действовали с обеих сторон, словно на огромной охоте. Эта прелюдия, в течение которой противостоящие военачальники изучают друг друга и стараются угадать замыслы противника, нередко ведётся наугад, но порой всё же определяет окончательный план атаки.

При этой беспорядочной стрельбе пули часто свистят у самых ушей и с лёгким сухим звуком вонзаются у ваших ног, если только не попадают в вас самих, ибо в этой игре стрельба почти всегда прицельная. Удары сыплются спереди, справа и слева. Достаточно понаблюдать за проворством, чутьём и хладнокровием французских солдат, чтобы утверждать, что им нет равных в этом виде боя, где весь интерес волнующего зрелища сочетается с переживаниями превратностей смерти. Нет ни единой ямки, ни единой впадины на местности, где бы не укрылся стрелок-пехотинец. Там, неподвижный, он осторожно и не спеша заряжает свой мушкет, тщательно прицеливается и стреляет с почти полной уверенностью, что пуля достигнет цели; купы деревьев, обломки стен, кустарники, канавы — всё годится как укрытие для этих невзрачных солдат фузилёрских рот, за которых в строю и двух грошей не дашь. Тут они держатся стойко, будто прикованные к земле. Но как только кавалерия, долго рыскавшая туда-сюда, предпринимает решительную атаку, чтобы разом смести всех этих назойливых мушек, эти многочисленные разрозненные рои, до того рассыпанные, вдруг сбиваются в кучки, бегом покидают свои укрытия, чтобы отступить к небольшим возвышенностям, и там, вновь настолько же ровные и сплочённые, насколько только что были рассеянными и беспорядочными, они останавливают на бегу эту кавалерию, которая по опыту прекрасно знает, что пули маленького пехотинца успеют её настичь прежде, чем до него дотянется её огромная сабля.

На поле сражения я повстречал майора Сулажа, офицера инженерных войск, в ту пору адъютанта герцога Истрийского47. Как и я, он внимательно наблюдал за этой грандиозной перестрелкой, ожидая, когда начнётся великая драма. Его белая лошадь делала нас заметной мишенью, и пули градом сыпались вокруг нас; однако любопытство удерживало нас на этой линии боя до того самого момента, когда массы войск, ведомые самим Императором, начали выходить из елового леса, который до самого поля сражения скрывал их движение.

Меня ослепило это муравьиное скопище людей, лошадей, пушек, которое извергали дороги, выходившие из чащи леса. Выходы этих дорог, показывавшиеся из тёмной зелени вековых деревьев, походили на кратеры вулканов, изрыгающие бесконечные потоки лавы всех цветов.

Как только я увидел штаб Императора, я поскакал к нему галопом, чтобы доложить князю Бертье о вчерашнем моём поручении и попытаться разыскать своего генерала. Я быстро его нашёл.

Генерал Бертран тотчас же спросил меня о подробностях того, что я успел заметить с самого утра — как у нас, так и у русских; но вдруг оборвал себя:

— Послушайте, друг мой, эти крики молодёжи, впервые вступающей сегодня в бой! Какое счастливое предзнаменование в годовщину Маренго48! Какой пыл! Какой энтузиазм!

И действительно, этот пыл, этот энтузиазм были огромны. Один храбрый молодой солдат рядом со мной попеременно кричал во всё горло: «Да здравствует Император!», «Боже мой, сколько солдат!», «Да здравствует Император!». Через несколько мгновений над остальными выделился один крик, заглушавший все прочие: «Маренго! Маренго!».

Несмотря на этот кипучий порыв храбрости, в момент боевого крещения наш организм подчас словно даёт слабину. Человек прежде всего испытывает страх насильственной смерти; он поддаётся внутреннему потрясению, над которым он не властен и который сказывается на его душевных способностях. Но как только этот первый момент проходит, воля берёт верх, и шум боя, лихорадочное возбуждение чувств, безумие эмоций — ужаса и восхищения — всё это доводит солдат до крайней степени возбуждения, и если в этот психологический момент умелый человек, способный управлять людьми, сумеет воспользоваться пылом, охватившим их, ничто не сможет вырвать победу из его рук.

Эту невольную слабость тела я замечал у многих новобранцев, впервые вступавших на поле сражения при Фридланде, и это расстраивало меня; но эта досадная слабость быстро проходила, уступая место желанию сравняться со старыми, видавшими виды усачами.

Военные хроники изобилуют рассказами о битве при Фридланде, и я не намерен здесь пересказывать все её перипетии; это означало бы выйти за рамки того совершенно личного повествования, которое я себе наметил, а между тем соблазн был бы велик, ибо Фридланд — одно из сражений, которые я имел возможность наблюдать лучше всего и чей замечательный механизм я смог лучше всего оценить. Но, как я уже сказал, я не хочу приводить здесь ничего, что не было бы сугубо личным.

Как только я вновь присоединился к генералу Бертрану, я уже не покидал штаб Императора иначе как для исполнения своей адъютантской службы на поле сражения. Уже четыре раза я покидал ряды адъютантов, чтобы отвезти приказы: маршалу Ланну — к Постенену49, маршалу Нею — в Сортлакский лес, маршалу Мортье — в Гейнрихсдорф50, когда со мной приключилось довольно забавное происшествие. 7-й линейный полк, в белых мундирах с чёрными бархатными отворотами, как раз выдерживал яростную атаку русских. Император послал меня передать маршалу Виктору, командовавшему 1-м корпусом, к которому принадлежал этот полк, приказ решительно его поддержать, и, возвращаясь, я как раз занимал место позади своего генерала, вытирая лоб, залитый потом (стояла удушающая жара). Внезапно снаряд, летевший с огромной скоростью, ударяется о землю прямо перед нами, отскакивает рикошетом и проходит под брюхом моей лошади. Вместе с моей лошадью мы совершаем настоящий кульбит; выброшенный из седла её прыжком, я был отброшен вправо, в ложбину дороги, где Император, поднеся к глазам подзорную трубу, наблюдал за движениями неприятеля.

Это неожиданное падение прямо к ногам Его Величества, поднятый мною шум и суматоха — всё это отвлекло его от наблюдений и заставило нахмуриться. На миг я прервал его размышления. Но это недовольство продолжалось лишь мгновение.

— Он убит? — спросил Император.

Я не получил никакого увечья. Одним прыжком я поднялся, подобрал свою шляпу и, кланяясь, произнёс:

— Сир, день слишком прекрасен, чтобы не увидеть чем он закончится.

Тогда Император, улыбнувшись, сказал:

— Ну что ж, дайте ему коня; по крайней мере он не потерял головы.

И действительно, моя лошадь, обезумев от страха, умчалась прямиком к неприятелю. Впрочем, я больше никогда не видел это несчастное животное, о котором сожалел, ибо оно превосходно служило мне на протяжении всей кампании. Моё воздушное путешествие, моё падение к ногам Императора, моё чисто южное присутствие духа произвели столь любопытное впечатление, что все присутствовавшие офицеры — генерал Бертран, генерал Сансон, полковник Бонтан, Сен-Фар, тогдашний адъютант генерала Дежана, и многие другие — часто мне об этом впоследствии напоминали.

Сражение, начатое ещё с утра Ланном, но по-настоящему развернувшееся в полдень, с прибытием Императора, продолжалось до самого наступления темноты. Всё это время, после происшествия, о котором я рассказал выше, я продолжал развозить направо и налево приказы, которые мне поручали передать, и ничего особенного со мной больше не случилось. Мне и здесь повезло — я как бы прошёл сквозь пули, которые словно не желали меня задевать.

Всё это оставило во мне глубокое впечатление, и до сих пор перед моим мысленным взором стоит та огромная сила, которая ещё сохранялась у этих мрачных масс русских войск после столь ожесточённых боёв. Они удалялись в сгущавшихся сумерках под громовым огнём нашей артиллерия, которая, следуя за ними на близкой дистанции, непрерывно обстреливала их, проделывая в их рядах страшные бреши. Эта картина разрушения, среди багровых красок заката, столь долго не угасавших, эта непривычная для нас необходимость сражаться и побеждать в столь поздний час — глубоко меня поразили, и я и сейчас, когда пишу эти строки, чувствую себя во власти необычайных ощущений того момента.

Глава IX

Император посылает меня в разведку на Прегель. — Война и перемирие. — Я падаю с лошади по пути от Тильзитского замка. — Плавучий павильон на Немане. — Тильзитское свидание. — Царь и прусский король в Тильзите

Русские бежали, углубляясь в дефиле перед Фридландом, а тем временем батарея из 50 орудий генерала Сенармона наносила жестокий урон их плотным колоннам, каким бы стремительным ни было их отступление. Кавалерия великого князя Константина переправлялась через Неман у Тильзита51 в страшном беспорядке. Время от времени пехота занимала позиции и пыталась удерживать переправы через реки, чтобы хоть немного расчистить заторы, затруднявшие отступление.

Когда мы прибыли в Велау52, Император велел позвать меня в комнату, служившую ему кабинетом. Он показал мне пальцем на своей карте мельницу, близ которой должен был находиться мост через Прегель53. Его Величество приказал мне немедленно отправиться к этой мельнице, чтобы выяснить, не удерживает ли неприятель противоположный берег. Погода стояла дождливая, и уже было поздно. Тем не менее было ещё достаточно светло, когда я прибыл в указанное Императором место. Там я обнаружил, что мост разрушен, и смог разглядеть на противоположном берегу линию пехоты русской гвардии, скрытую небольшим перелеском, над кустарником которого виднелись её остроконечные шапки с бляхами в виде двуглавого орла из жёлтой меди. Внимательно изучив позицию этой части, которая, очевидно, находилась там лишь для наблюдения, а не для того, чтобы оставаться весь остаток дня, и прежде всего оценив способы её выбить оттуда, восстановив мост из материалов, найденных на мельнице, я во весь опор поскакал обратно в Велау, где немедленно явился к Императору, чтобы доложить о результатах своей разведки.

Его Величество тотчас же принял меня и, выслушав мой доклад, прохаживаясь с руками за спиной, отдал мне приказ немедленно взять с собой роту сапёров и те войска, какие я сочту нужными, восстановить мост и немедленно переправиться на другой берег. Выходя из кабинета Императора, я должен был поговорить с князем Бертье, который отдаст необходимые распоряжения, чтобы операция началась незамедлительно.

Едва дверь кабинета Императора закрылась за мной, как я встретил генерала Бертрана, который поспешил спросить меня о том, что я сделал и как Его Величество выслушал мой доклад.

— Император, — сказал я ему, — приказывает мне восстановить мост и немедленно переправиться на другой берег.

— Очень хорошо, друг мой, очень хорошо.

И тут же, приняв суровый вид:

— Как же так, Полен, вы предстали перед Его Величеством, будучи в таком виде — весь в грязи, не сняв шинели в приёмной?

— Мне очень жаль, мой генерал, — ответил я, — и теперь, когда вы мне на это указали, я весьма об этом сожалею. Но уверяю вас, что Император выслушал меня внимательно и, кажется, ничуть не был задет моей нескромностью.

Таковы были в ту пору правила и строгое соблюдение этикета, даже на войне, — настолько, что даже величайшие полководцы не считали возможным от него отступать. А я, весь мокрый и грязный, в одежде, покрытой слякотью, был настолько поглощён своей службой, что мне даже не пришло в голову снять сюртук перед тем, кто перед собой не видел ничего, кроме почтительных поклонов.

Вся ночь прошла в исполнении приказов Императора по переправе через Прегель. Мне посчастливилось без труда справиться с наведением временного моста, который должен был обеспечить переправу, и на рассвете французские войска смогли беспрепятственно перейти на другой берег.

Несколько дней спустя Наполеон расположился в старом и мрачном замке Тильзита, стоящем на возвышенности перед въездом в город. Вскоре начали ходить слухи о перемирии, — быть может, мир вот-вот наступит!… Мир, которого всегда желают все, и побеждённые, и победители, но который, всегда готовый ускользнуть, держит в тревожной неопределённости даже самые закалённые сердца!

Война!… Её можно призывать, её можно не бояться — после долгих лет мира, заставивших забыть все её ужасы, — когда, полная пыла и порыва, новая молодёжь приходит на смену старым, опытным солдатам этого страшного ремесла. Но усталость, всевозможные лишения, которые она налагает, риски неудач, которых никогда не удаётся полностью предугадать, чтобы от них уберечься, если это возможно, — всё это вскоре даёт себя знать даже самым отважным сердцам: ничто так не располагает к миролюбию, как перемирие после трудной кампании. Месяц, шесть недель отдыха на зимних квартирах превращают это спокойное пребывание в новую Капую54; и я не видел ни одного случая, когда после окончания перемирия необходимость вновь войти в боевой ритм и начать всё сначала не ощущалась бы всеми как тяжкое бремя.

Война сегодня, в нашем позитивистском мире, уставшем от патриотизма, пропитанном чувственностью, допускающем мораль выгоды и политического предательства, уже не ведётся из чувства мести к врагу или ненависти к противнику — разве что когда какой-либо храбрый народ вынужден взяться за оружие, защищая свою национальную независимость. Ничего жестокого, как в варварские времена, уже не воодушевляет нас; мы стали филантропами, дельцами, спекулянтами прежде, чем солдатами. Тридцать лет мира ослабили воинский гений Франции, где, впрочем, к счастью, военное ремесло всё ещё считается самым благородным занятием, ибо именно оно более всего возвышает душу. В этот век денег, где нет ничего великого, кроме торговли, те, кто отказывается быть промышленником или торговцем и избирает военное поприще, движимы жаждой славы, уважения и культом чести. Именно эти чувства могут побуждать их желать войны; и чтобы направлять этих избранных людей, стремящихся сделать себе имя, нужно остерегаться охлаждать их воодушевление из страха уменьшить нередко чудодейственные результаты этого порыва и тем самым породить роковое для славы расслабление.

Слухи о перемирии обретали всё большую весомость и в конце концов стали весьма походить на реальность, когда было объявлено, что речь идёт об обмене портретами между Наполеоном и Александром — непременном условии подобного сближения. Однажды вечером я стал свидетелем поручения, возложенного на одного из адъютантов князя Невшательского. Он отправлялся в главную квартиру Царя, везя с собой украшенную бриллиантами шкатулку с портретом Императора работы Изабе в бриллиантовой оправе.

В тот вечер, спускаясь от замка, чтобы вернуться в город, моя лошадь оступилась на мостовой, проложенной вдоль водоёма, и я вместе со своим конём был сброшен к подножию мостовой, укреплённой прочными сваями. Я упал на одну из них, которая разодрала мне кожу и сильно ушибла правую ногу.

Тильзит представляет собой не что иное, как одну широкую улицу, довольно приличной ширины, застроенную довольно красивыми и изящными домами. Пребывание там было приятным; сперва мы почивали на своих лаврах, что было довольно отрадным времяпрепровождением после стольких трудов, а кроме того, необычайное оживление, охватившее этот маленький городок, — армия, великолепная императорская гвардия, приезды и отъезды дипломатов, о каждом слове и жесте которых судили и рядили, — придавало ему такую живость и оживление, каких он, вероятно, никогда прежде не знал. Новости же, впрочем, становились с каждым днём всё интереснее.

Говорили, что должна состояться встреча между двумя Императорами. Обсуждали церемониал; улаживали вопросы старшинства; каждый заказывал себе новую одежду. Лавки Тильзита были обильно снабжены английскими товарами; всего было в избытке, и никто не торговался; двойная выгода для жадного до наживы еврея, который держит в своих руках торговлю в этих краях, как и во всей Польше и Германии.

Когда переговоры уже ни для кого не составляли тайны, задумались о восстановлении сообщения с одного берега Немана на другой. От моста, который сжёг великий князь Константин, на поверхности воды оставались лишь обугленные концы свай. Тем не менее мы воспользовались этими остатками прежних свайных опор и, благоразумно вставив дополнительные звенья, сумели временно восстановить настил моста.

Работы по восстановлению моста быстро продвигались и уже подходили к концу, когда стало официально известно о скором подписании мира и о торжественной встрече, которую должны были провести оба Императора посреди Немана.

Так завершалась война, предпринятая Александром ради оказания помощи прусскому королю. Царь спешил заключить мир с Наполеоном, как только под угрозой оказалась его собственная территория. Он охотно вёл войну в Польше ради своего друга Вильгельма; но, видя, без сомнения, что военные действия вот-вот перенесутся на собственно русскую территорию, его осторожная политика не позволяла ему дожидаться, пока французы силой форсируют Неман.

Именно император Наполеон предложил своему брату Александру место для этой торжественной встречи. В этом уже заключался, по сути, знак нашего превосходства; но оно принадлежало нам поистине и бесспорно.

Разве не мы были победителями? Разве не мы были хозяевами реки в этой точке, где занимаемый нами берег давал нам такое господство, что не позволял русским даже приблизиться к нему? С другой же стороны, мог ли Александр на противоположном берегу, лишённый всего, вместе со своими казаками наскоро создать этот плавучий павильон, где элегантность, удобство и воинская стать сочетались бы в столь счастливой гармонии?