Путь некроманта: Выбор

На миг ему стало не по себе.

Не от страха.

От самой мысли: Империя когда-то дала этим землям свободу, а теперь он готовился забрать её назад.

Но миг прошёл.

То было тогда.

Тогда свобода Пограничья была платой за спасение людей. Тогда нужно было благодарить тех, кто удержал запад. Тогда старый император покупал мир после войны, в которой едва не сгорел весь человеческий мир.

Сейчас эта свобода стала трещиной в стене.

А Марий строил не стену на один век. Он строил дорогу в будущий золотой век людей.

Пограничье было ключом. За ним лежали земли нелюдей: горные богатства гномов, древние леса эльфов, перевалы, рудники, секреты ремёсел, магия, которую старые расы берегли так ревниво.

Марий не был глупцом. Он понимал: завтра туда не войдёшь. И через год — тоже. Возможно, даже он сам не поведёт легионы дальше западных лесов.

Но через двадцать лет?

Через тридцать?

Гай будет ещё силён. Или внук Мария.

Империи не обязательно съесть мир за один день. Достаточно каждый год придвигать нож чуть ближе к горлу.

— Конклав, — сказал Марий, не оборачиваясь. — Сколько боевых магов они готовы выделить?

Агриппа едва заметно усмехнулся.

— Готовы? Или сколько можно вытащить за шкирку из башен?

— Не играй словами.

— По официальному ответу — одиннадцать магов средней силы, трое старших консультантов, два алхимических отряда и группа учеников для обеспечения обозов.

Марий обернулся.

— У Империи война, Агриппа.

— Конклав об этом знает. Именно поэтому ответ так щедр.

— Щедр?

— Обычно они прислали бы трёх стариков, которые умеют рассуждать о природе огня, но ни разу не стояли под стрелами.

Марий тихо выругался.

Агриппа продолжил:

— Маги не любят полевые войны. Башни, гранты, привилегии, освобождение от налогов, право судить своих — всё это они принимают охотно. Но когда надо идти по грязи, спать в сыром шатре и рисковать получить арбалетный болт в живот, у Конклава внезапно находятся древние обязательства, хрупкие исследования, незаменимые кафедры и болезни, которые появляются ровно к началу похода.

— Привилегии помнят все, — сказал Марий. — Обязанности — только солдаты.

— Надавить?

— Надави. Но не ломай. Пока. Мне нужны маги, а не ещё один внутренний пожар.

Он снова посмотрел на карту.

Гнилой Лог был маленькой отметкой на пергаменте. Узкая дорога, лес, болото, несколько линий, сделанных рукой картографа, который никогда не слышал криков людей, горевших в обозах.

Марий слышал их теперь почти ясно.

Не ушами.

Воображением.

И этого было достаточно.

— Хватит малых ударов, — сказал он. Готовьте полноценное вторжение.

— Масштаб?

— Сорок легионов.

— Маги?

— Сколько вытащим из башен. Если кто-то из архимагов вдруг вспомнит о больной спине, пришли ему список налоговых льгот его башни. Иногда память лечится быстрее, чем спина.

Агриппа почти улыбнулся.

— Чиновники для управления занятыми землями?

— Обязательно. Мы не будем брать крепости, чтобы потом оставлять в них голодных капитанов и три писца. За легионами пойдут сборщики налогов, судьи, инженеры дорог, землемеры, строители складов.

— Срок?

— Столько, сколько нужно, чтобы не повторить Гнилой Лог. И столько, чтобы бароны успели поверить, будто выиграли себе передышку.

Марий провёл пальцем от Гримфорда к Вейргарду, потом дальше — к западным лесам.

Он помолчал.

— Но сначала Таурин.

Агриппа поклонился и вышел.

Марий остался один.

На столе лежали донесения: дорогая победа у Гримфорда, смерть Скавра, бегство оборотня, Гнилой Лог, гибель Варрона, исчезновение некроманта, грязные следы церкви.

На следующий день вся Империя скорбела.

Колокола били от Эвендора до самых дальних провинциальных храмов. В столице закрыли рынки, у храмовых ворот раздавали траурные ленты, жрецы читали молитвы о смирении, верности и вечной награде для тех, кто всю жизнь служил Единому.

Пантифик Юлий Таурин скончался ночью.

Сердце, объявили лекари. Возраст, сказали придворные. Тяжесть последних испытаний, шептали в храмах.

К полудню официальные глашатаи уже повторяли одну и ту же фразу:

Единый забрал верного слугу в свои сады.

Марий Первый выслушал траурную молитву стоя, с непроницаемым лицом.

Агриппа стоял на три шага позади него и тоже молчал.

Никто в храме не знал, что список преемников пантифика был готов ещё до того, как тело Таурина успело остыть.

Лесной престол Эльдариона. В те же дни.

Война людей пришла к эльфам не в образе имперских легионов.

Сначала она пришла ценами.

Тонкие листы светлой коры лежали на длинном столе между чашей с родниковой водой и тремя картами западных дорог. На одной были отмечены человеческие города. На другой — старые тропы Пограничья, которыми пользовались купцы, проводники, беглецы и те, кто не хотел встречаться со стражей на больших трактах. На третьей — границы западных лесов, где человеческим топорам дозволялось звучать только по договору и только там, где дерево уже умерло само.

Владыка Эллар Тир’Эллан Сианвей слушал молча.

Он сидел не на троне, а в кресле из живого дерева. Тонкие ветви мягко обнимали спинку и подлокотники, листья над плечом едва шевелились от движения воздуха. Зал вокруг тоже был живым: стены переходили в стволы, стволы — в своды, между листвой лежал зелёный свет, а где-то выше, за переплетением ветвей, шумел ветер. Здесь не пахло камнем, копотью и железом, как в человеческих крепостях. Здесь пахло влажной корой, водой и терпкой смолой.

Перед Элларом стояла Лиара Тир’Саэль, хранительница западных пределов. Её обязанностью было знать, что происходит за пределами лесов, раньше, чем чужая беда доберётся до эльфийских границ.

У карты стоял Каэль Вейлис, глава стражи. На нём была дорожная кожа, тёмная от дождей, и короткий меч без украшений. Каэль редко выбирал слова ради красоты, зато его стражи редко пропускали то, что потом приходилось объяснять на совете.

— Зерно из Хартвика задержано, — сказала Лиара. — Соль с южного тракта подорожала почти вдвое. Железные заготовки идут через гномов, но и они начали придерживать караваны. Воск, кожа, льняное полотно — всё дорожает. Купцы говорят, что дороги пустеют.

Каэль хмыкнул.

— Купцы всегда говорят, что дороги пустеют, когда хотят поднять цену.

— В этот раз они не только говорят. Три каравана развернулись у восточной переправы. Два исчезли. Один пришёл без половины охраны и без желания объяснять, почему.

— Значит, люди снова нашли повод резать людей, — сказал Каэль.

Несколько советников переглянулись. Кто-то сдержал улыбку.

Эллар не улыбнулся.

— Где?

Лиара коснулась карты.

— Пограничье. Империя вошла туда войском через земли Торна — с его людьми, припасами и правом прохода. Сначала был большой бой у Гримфорда.

Эллар чуть приподнял бровь.

— Гримфорд?

— Укреплённое место на старом тракте, ближе к землям Торна. Для нас раньше значения не имело. Теперь имеет, потому что там имперцы столкнулись с баронами Пограничья.

— Кто удержал поле?

— Имперцы, — сказала Лиара. — Но заплатили так дорого, что после боя даже обозники перестали называть это победой. Точных чисел нет. Слухи расходятся. Говорят об огне, отравленном дыме, тысячах мёртвых и земле, куда не хотят ступать лошади.

Каэль посмотрел на красную метку внимательнее.

— Значит, крови там было много.

— Много. Но Пограничье не сломалось. Бароны ушли, перегруппировались, а потом сделали вид, что готовы говорить о мире.

Она передвинула палец западнее.

— Гнилой Лог. Старый тракт к Хартвику. Лес, болото, узкая дорога. Бароны запросили переговоры, почётную капитуляцию, сдачу города и размещение имперского гарнизона. Легат Варрон повёл туда корпус, чтобы принять условия.

Каэль коротко усмехнулся.

— На узкой дороге, через болото и лес.

— Да.

— И он всё равно пошёл?

— Пошёл, — сказала Лиара. — Возможно, решил, что после Гримфорда баронам больше нечем драться. Возможно, слишком хотел первым поставить имперское знамя в Хартвике. Теперь это уже не важно.

— Что случилось?

— Тракт завалили. Обозы подожгли. Лес вспыхнул с двух сторон. Кто пытался уйти с дороги, попадал в топь. Лучники били с высоты. Связь между частями потеряли почти сразу. Варрон погиб. Из всего корпуса выбрались только остатки. Остальных перебили, рассеяли или взяли в плен.

В зале стало тише.

Эльфы слишком долго жили рядом с людьми, чтобы удивляться человеческой жестокости. Но теперь речь шла не просто о ещё одной резне на чужой земле. Старый буфер между Империей и западными лесами уже не был таким прочным.

— Пленных продают, — добавила Лиара. — Не всех. Но часть уже продали в рабство.

Каэль негромко присвистнул.

— Империя это запомнит.

— Империя любит помнить чужие оскорбления, — сказал Эллар. — Свои ошибки она обычно называет необходимостью.

Седой эльф из старшего дома, до этого молчавший, осторожно сложил пальцы.

— Значит, Пограничье выиграло?

— Пограничье выиграло время, — ответила Лиара. — Это не одно и то же.

— Но нам это полезно, — сказал Каэль. — Пока люди заняты друг другом, они не смотрят на наши леса.

— Пока, — сказал Эллар.

Он опустил взгляд на карту. Красные метки человеческих битв были маленькими на фоне зелёных границ Эльдариона. Но Эллар давно знал цену маленьким меткам. Из одной сожжённой деревни вырастала война. Из одного убитого наследника — месть на три поколения.

— Империя не проглотит это молча, — сказал он. — Не после Гнилого Лога. Не после пленных, которых продают как скот.

— Вернётся большим войском, — сказал Каэль.

— Да. Но не завтра. Значит, время ещё есть.

Лиара кивнула.

— Нам нужно закупить соль, зерно, железо, воск, масло, кожу, грубую древесину для мастерских. Если человеческие дороги закроются окончательно, всё это придётся вести через гномов или дальними тропами. Дороже и дольше.

Седой старший дома нахмурился.

Каэль ткнул пальцем в Пограничье.

— А им что нужно?

Лиара посмотрела на Эллара, но ответила сразу:

— Всё, что режет, лечит и не портится под дождём. Стрелы. Сухие пайки. Лекарские составы. Тёплая ткань. Возможно, луки. Не лучшие наши. Достаточно хорошие, чтобы имперцу стало неприятно.

Седой старший дома повернулся к Эллару.

— Мы будем помогать Пограничью?

— Мы будем продавать, — сказал Эллар.

Каэль усмехнулся.

Эллар провёл пальцами по краю карты.

— Наших клейм на стрелах быть не должно. Ни на луках. Ни на лекарских ящиках. Ни на тканях. Если Империя захочет обвинить нас, пусть принесёт доказательства, а не обиду.

— Доказательств не будет, — сказала Лиара. — Есть купцы, которые покупают у купцов, которые торгуют с людьми, не знающими наших имён.

Эллар кивнул.

— Беженцы? — спросила Лиара.

Эллар помолчал.

— Наши земли не станут проходным двором.

— Закрыть границу?

— Нет. Закрытая дверь привлекает тех, кто ищет, где её выбить. Усилить дозоры. Старые тропы проверить. Малые группы разворачивать к человеческим селениям, если им есть куда идти. Детей, лекарей, мастеров — проверять отдельно. Если пропускать, то малыми группами и без права ставить лагеря у границы. Без оружия. Без священников Единого. Без людей с имперскими знаками.

Каэль хмыкнул.

— А если придут с голодными глазами и скажут, что им некуда?

— Тогда твои стражи вспомнят, что у них есть не только луки, но и головы. Пусть решают на месте. Только без героизма. Я не хочу, чтобы из-за одной телеги беженцев у нас появился человеческий лагерь на тысячу ртов.

— Понял.

Казалось, на этом доклад можно было закончить. Война людей оставалась войной людей: неприятной, шумной, дорогой, но пока ещё далёкой. Советники уже начали переглядываться спокойнее. Кто-то потянул к себе листы с расчётами. Каэль снова склонился над картой, прикидывая, где удобнее поставить дополнительные дозоры.

Лиара не убрала руку с карты.

— Это ещё не всё.

Тишина вернулась сразу.

Эллар посмотрел на неё внимательнее.

— Говори.

— Многие источники говорят, что у Гримфорда был некромант.

Слово прозвучало тихо, но зал будто стал холоднее.

Каэль больше не улыбался.

Седой старший дома медленно выпрямился.

— Пастырь мёртвых?

— Да.

— Ты уверена?

— Я уверена, что это не одна пьяная байка из солдатского костра, — сказала Лиара. — Сведения пришли от купцов, от пограничных посредников, от двух обозников, которые видели поле после боя, и от нашего человека на восточной дороге. Они не знают друг друга и врут по-разному. Но в главном сходятся.

Эллар молчал.

Лиара продолжила:

— Молодой маг. Имя — Кай. Служил барону Далмору. У Гримфорда использовал мёртвых на поле боя. После битвы исчез. Белые плащи пытались его взять или убить. По слухам, один церковный отряд не вернулся.

— Молодой, — тихо сказал седой старший дома.

Эллар поднялся.

Не резко. Просто встал, и живое кресло тихо расправило ветви за его спиной.

Он подошёл к открытому окну.

За ним уходили вниз террасы Лесного престола: мосты между стволами, висячие сады, узкие водопады, дома, вплетённые в живые деревья так бережно, что ветви продолжали расти сквозь стены. Внизу, под листьями, двигались эльфы — не торопясь, не толкаясь.

Эльфы не умирали от старости.

Смерть приходила к ним иначе: с железом, ядом, огнём, чужой стрелой в сердце, клинком у горла, проклятием, от которого чернели тела. Павшего можно было оплакать. Убитого — помнить. Сломанный ствол — вырастить заново рядом с пнём.

Но магия, которая заставляла смерть вставать и идти, была другой.

Не печальной.

Не естественной.

Неправильной.

И Эллар помнил времена, когда пастыри мёртвых уже пытались доказать миру обратное.

Не все эти воспоминания принадлежали ему лично. Часть жила в песнях домов, часть — в живых корнях Лесного престола, часть — в старых ранах тех, кто ещё мог рассказать, как после Великой войны некоторые человеческие маги решили, что павшие армии слишком полезны, чтобы оставаться в земле.

Тогда тоже всё начиналось с необходимости.

— Он связан с Империей? Беглец? — спросил Эллар.

— Судя по сведениям — нет. Скорее наоборот. Империя и церковь за ним охотятся.

— С Пограничьем?

— Временно. Он служил Далмору, но после Гримфорда исчез. Сейчас никто не знает, где он.

— Что он хочет?

— Этого не знает никто.

Эллар медленно кивнул.

Это было хуже всего.

Сильный маг смерти, которого никто не держит, не понимает и не может предсказать, был опаснее армии. Армия хотя бы нуждалась в дорогах, еде и обозах.

— Некромант нам не друг, — сказал седой старший.

— Пока он вообще никто нам, — ответил Эллар, не оборачиваясь. — И именно это плохо.

Каэль наконец заговорил:

— Если белые плащи его не взяли, значит, он либо удачлив, либо силён.

— Или и то и другое, — сказала Лиара.

— Самый неприятный вид людей, — сказал Каэль.

Эллар вернулся к столу.

Лицо его оставалось спокойным, но теперь это было не равнодушие. Скорее осторожность того, кто заметил в траве след змеи и не собирался ставить туда босую ногу.

— По некроманту собрать всё, что можно, — сказал он. — Не слухи для кухни. Факты. Где родился, кто учил, кому служил, кого убил, куда мог пойти.

Лиара склонила голову.

— Если он появится у наших границ?

— Узнать раньше, чем он увидит первую сосну.

— А если войдёт в лес?

Эллар посмотрел на неё.

— Тогда придёшь ко мне. Пока он не в лесу — не трогать. Пусть люди сами разбираются с тем, что вырастили.

Каэль кивнул.

— Послать весть всем, кроме орков.

Седой старший дома чуть заметно поморщился.

— Даже зверолюдам?

— Даже им. Гномам — отдельно и быстро. У них свои дороги, свои рудники и хороший нюх на большую войну. Болотным кланам — через старые знаки. Зверолюдам — через охотничьи тропы. К малым народам — через тех, кто ещё помнит договоры после Великой войны. Оркам — ничего.

— Они всё равно узнают, — сказал Каэль.

— Конечно. Но я не стану помогать им узнать раньше.

Лиара уже мысленно раскладывала поручения.

— О чём именно звать совет?

— О том, что Империя может двинуться дальше, если проглотит Пограничье. О том, что дороги меняются. О том, что в человеческой войне появился пастырь мёртвых. Этого достаточно, чтобы разумные соседи пришли хотя бы послушать.

Каэль усмехнулся.

— Разумные соседи. Значит, орков точно не зовём.

— Именно.

На этот раз несколько советников улыбнулись, но недолго.

Эллар снова посмотрел на карту.

Гримфорд. Гнилой Лог. Хартвик. Вейргард. Человеческие названия — короткие, грубые, почти все с запахом камня, дыма или грязной воды.

Ещё месяц назад они почти ничего для него не значили.

Теперь от них зависело, сколько времени останется у леса.

— Люди опять начали войну, — сказал Эллар. — Это не новость. Новость в том, что на этот раз за ними может прийти что-то большее, чем очередной победитель с короной.

Он положил ладонь на край карты.

— Закупки начать сегодня. Дозоры усилить без шума. Пограничью продать всё, что поможет ему продержаться, но так, чтобы оно не смогло назвать нас союзниками.

Лиара и Каэль одновременно склонили головы.

Снаружи ветер прошёл по верхушкам деревьев. Лесной престол ответил тихим шелестом, и Эллар невольно прислушался.

Когда рядом слишком часто произносили слово «смерть», даже древний лес будто начинал дышать осторожнее.

Каменные Чертоги. В те же дни.

В нижнем зале Каменных Чертогов было жарко, шумно и тесно от дел. По медным трубам вдоль стен шёл горячий пар. Под потолком гудели подъёмные цепи. За толстыми стеклянными окнами медленно ползли вагонетки с рудой, а у дальней стены двое писцов спорили с мастером плавилен так громко, будто от их голосов зависела прочность стали.

На длинном каменном столе лежали не пергаменты с гербами, а счётные дощечки, слитки-пробы, карты перевалов, списки караванов и образцы наконечников. Рядом стояла кружка тёмного пива, к которой никто не притрагивался: в зале собрались не пить, а считать.

Король Доргар Среброрук слушал доклад, постукивая серебряными пальцами по краю стола.

На первый взгляд рука казалась литой: тяжёлой, гладкой, цельной, без шестерёнок, пластин и ремней. Но когда Доргар шевелил пальцами, металл двигался не как мёртвое серебро. Он мягко перетекал в суставах, уплотнялся на костяшках, тонкими волнами собирался у запястья и снова становился твёрдым. По его поверхности проходили бледные руны — то вспыхивая, то исчезая в глубине металла, будто их писали не на руке, а внутри неё.

Эту руку Доргар получил ещё ребёнком, после лавины на северном склоне. Камень тогда забрал у него настоящую руку, младшего брата и половину каравана. Старый рунный мастер Хальвек сделал не механизм, не украшение и не простую замену плоти. Он выковал среброжив — редкое рунное серебро, способное держать форму и менять её, если правильно вложить силу в металл.

Сначала рука была маленькой, детской. Потом Доргар рос, а серебро росло вместе с ним: не быстро, не само по себе, а через новые руны, боль, кровь и работу мастера. Гномья магия редко творила чудеса на виду. Она предпочитала камень, металл и терпение.

С тех пор Доргар не любил, когда кто-то говорил, что гора спит.

Гора не спала.

Гора ждала, когда дурак забудет смотреть наверх.

— Повторяй, — сказал Доргар.

Перед столом стоял Брамм , королевский казначей. Он был низок даже по гномьим меркам, зато шириной плеч напоминал дверной проём. В руках он держал связку дощечек с выжженными числами.

— За последние семь дней люди запросили вдвое больше железных полос, втрое больше гвоздей, в четыре раза больше подков и почти все свободные партии арбалетных болтов. Котлы, цепи, скобы, наконечники, походные печи — берут всё.

— Платят?

— Кто как. Купцы из Хартвика — серебром. Пограничные бароны — серебром, залогами и обещаниями. Имперские закупщики — расписками.

В зале кто-то хохотнул.

Доргар поднял глаза.

— Расписку в плавильню не кинешь.

— Я им так и сказал, ваше величество.

— Обиделись?

— Очень.

— Какие нежные. Серебра у них нет, зато гордости — на три обоза. Пусть везут обратно. За гордость железо не отпускаем.

Начальник ворот, Грумм Камнелоб, опёрся кулаками о стол.

— Караваны с верхнего тракта задерживаются. Один ушёл назад. Второй требует двойную охрану. Третий просит открыть старый тоннель у Сорочьего Зуба.

— Не открывать, — сказал Доргар.

— Там дорога короче.

— Там дорога мимо старой выработки. Если люди полезут туда со своими телегами, через неделю у нас будет обвал, три дохлых мула и двадцать свидетелей, которые поклянутся, что это мы виноваты.

Грумм кивнул.

— Значит, длинным путём.

— Значит, дорогим путём, — поправил Доргар.

Брамм перевернул дощечку.

— Цены?

— Пограничью — обычная цена плюс треть за риск, — сказал Доргар. — Имперцам — в десять раз дороже.

Казначей поднял брови.

— В десять?

— Они же несут цивилизацию. Пусть несут её на золотых подносах.

По залу прошёл низкий смешок.

Мастер плавилен, Борик Чёрный Ноготь, почесал бороду закопчёнными пальцами.

— В десять раз они не купят.

— Купят, — сказал Доргар. — Не сейчас, так через месяц. Когда половина войска станут босыми, даже имперский гордец вспомнит, что железо не падает с неба.

Он повернулся к карте.

— Теперь говорите, из-за чего они так зашевелились.

Брамм откашлялся.

— В Пограничье война. Империя вошла через земли Торна. Первый большой бой был у Гримфорда.

Доргар помолчал.

— Где это?

Грумм ткнул толстым пальцем в карту.

— Здесь.

— Кто победил?

— Имперцы удержали поле, — сказал Брамм. — Но потерь много. Очень много.

Борик хмыкнул.

— После Гримфорда бароны запросили мир, — продолжил Брамм. — Почётную капитуляцию, сдачу Хартвика, размещение гарнизона, заложников. С виду — обычная попытка выторговать себе жизнь.

Доргар перестал стучать серебряными пальцами по столу.

— И имперцы купились?

— Купились.

В зале кто-то тихо крякнул.

Грумм покачал головой.

— После боя. От тех же людей, с которыми дрались вчера.

— Не просто купились, — сказал Брамм. — Повели корпус к Хартвику через Гнилой Лог.

Борик поднял глаза от дощечки.

— Серьёзно?

— С обозом и знамёнами.

На этот раз крякнули уже несколько гномов.

Доргар посмотрел на карту.

— Люди иногда так уверены в своей победе, что перестают видеть дорогу под ногами.

— Имперцы особенно, — буркнул Грумм.

— Место плохое, — сказал Брамм. — Узкий тракт, лес, топь. Когда корпус растянулся, дорогу завалили, обоз подожгли, передние части отрезали от задних. Они оказались между молотом и наковальней: впереди завалы и стрелы, позади огонь, по бокам болото. Легат погиб. Командование рассыпалось. Из корпуса вышли только остатки двух легионов. Остальные убиты, рассеяны или взяты живыми.

— Пленные, — сказал Брамм. — Часть уже продают как рабов.

Грумм нахмурился.

— Имперских легионеров?

— Да.

В зале снова зашумели. Кто-то выругался. Кто-то рассмеялся. Один из торговых старшин пробормотал, что имперцы в кандалах наверняка идут строем даже к нужнику.

Доргар поднял серебряную руку, и шум стих.

— Купить.

Брамм моргнул.

— Кого?

— Легионеров.

Купить тех, кто был при Гнилой Логе. Не всех подряд. Центурионов, писарей, инженеров, обозных мастеров. Тех, кто видел, как легионы идут, где у них склады, кто командует, как они ставят лагерь, как быстро чинят мосты.

Грумм усмехнулся.

— А потом?

— Потом решим. Кого выкупят обратно — продадим обратно. Втрое дороже. Кого не выкупят, тот поработает. Только в глубокие шахты не пускать. Я не хочу имперских ушей рядом с нижними воротами.

Брамм уже делал пометки.

Доргар посмотрел на карту.

— Империя это поражение не проглотит.

— Вернётся? — спросил Грумм.

— Конечно. После такого у них честь проснётся, даже если до этого спала пьяная под столом.

— Значит, большой поход, — сказал Брамм.

Он положил серебряную ладонь на карту перевалов. Рунные пальцы легли точно между тремя дорогами, ведущими от Пограничья к гномьим землям.

— Пока Пограничье стоит, Империя занята наверху. Если она его проглотит, следующим делом начнёт считать наши перевалы, наши мосты и наши пошлины. Мне это не нравится.

— Помогать баронам? — спросил Грумм.