Путь некроманта: Выбор

Скавр повернулся к нему.

— Победа должна открывать дорогу. Эта победа её закрыла.

Торн чуть прищурился.

— Пограничье отступило.

— Строем.

— Они потеряли Далмора.

— И всё равно ушли строем.

— Их надо добить сейчас.

Скавр ударил ладонью по столу.

— Чем?

Тишина стала острее.

Префект взял одну из табличек и бросил её на карту.

— Обозы повреждены. Лекарей не хватает. Маг убит. Солдаты боятся подходить к мёртвым телам. У нас нет точных сведений, сколько пограничников дошло до Вейргарда. Нет сведений, где некромант. Нет сведений, сколько мостов они уже успели сжечь.

— Значит, надо идти быстрее, — сказал Торн.

— Значит, надо остановиться, закрепиться, восстановить порядок и отправить донесение Императору.

Грейвен сделал шаг к столу.

— Донесение?

— Да.

— И что вы напишете? Что четырнадцать легионов, люди Торна и наёмники взяли один город и потеряли треть армии?

Скавр не отвёл взгляда.

— Я напишу правду. Что противник применил могущественную магию. Что требуется подкрепление. Маги. Лекари. Инженеры. Чиновники для оккупации. Свежие части для продолжения кампании.

— Пока вы будете писать, они соберутся.

— Пусть собираются. Лучше столкнуться с собранным врагом через месяц, чем повести сломанные демарализованые легионы сейчас.

Торн тихо зарычал.

Писцы замерли. Один из трибунов невольно положил руку на рукоять меча, но тут же убрал.

Скавр заметил.

И Торн заметил тоже.

— Вы боитесь, — сказал Грейвен.

— Я считаю.

— Нет. Вы боитесь мальчишку с костями.

— Я уважаю оружие, которое убило столько наших.

Грейвен наклонился над столом.

— Это не оружие. Это сопляк. Его надо поймать, подвесить за ноги и сжечь на глазах у всех. Тогда ваши легионеры перестанут шептаться у костров.

— Некромант нужен Императору живым.

— Император далеко.

Скавр выпрямился.

— А я здесь говорю его голосом.

В шатре стало совсем тихо.

Грейвен смотрел на префекта несколько долгих мгновений. На лице его ещё держалась человеческая маска, но под ней уже двигалось что-то другое. Слишком старое. Слишком злое. Слишком голодное.

— Нет, — сказал Торн. — Ты говоришь голосом человека, который хочет оправдать собственную трусость.

Скавр побледнел, но не отступил.

— Барон Торн, вы забываетесь.

— Нет я всё помню!

Он ударил.

Не мечом.

Не кинжалом.

Рукой.

Пальцы Грейвена вошли в грудь префекта, пробили кирасу, кожу, рёбра и вышли из спины тёмными от крови.

Скавр даже не успел закричать.

Он только широко раскрыл глаза и схватил Торна за запястье, будто хотел оттолкнуть невозможное.

Писец уронил табличку.

Один из легатов выхватил меч.

Грейвен выдернул руку, и префект рухнул на карту, заливая кровью дороги, реки и значки легионов.

Несколько мгновений никто не двигался.

Потом легат с мечом сказал:

— Изменник.

Грейвен посмотрел на него.

И понял.

Не сразу. Не разумом. Зверь внутри ещё хотел рвать, ломать, добивать всех, кто смотрел на него с ужасом. Но где-то под яростью остался человек, и этот человек понял: он только что убил имперского префекта в присутствии легатов, трибунов и писцов.

Это уже нельзя было объяснить.

Нельзя было спрятать.

Нельзя было залить вином, золотом или чужой кровью.

Империя могла простить жестокость. Могла простить поражение. Могла простить даже чудовище, если чудовище было полезно.

Но не это.

Грейвен медленно отступил от стола.

— Барон Торн, — сказал другой легат, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Сдайте оружие.

Торн рассмеялся.

Смех быстро перешёл в рычание.

Плечи его вздулись. Плащ треснул по швам. Кости под кожей пошли волной, лицо вытянулось, зубы прорвали губы, пальцы скрючились и потемнели, превращаясь в когти.

Кто-то закричал:

— Оборотень!

Шатёр взорвался движением.

Мечи вышли из ножен. Стол перевернулся. Писцы бросились к выходу. Один трибун попытался ударить, но Грейвен уже был не человеком. Огромная серая тварь метнулась вперёд, сбила его с ног, распорола когтями лицо легату, пробила бок охраннику и рванулась наружу.

Снаружи закричали солдаты.

Лошади заржали.

Волк, слишком большой для волка и слишком разумный для зверя, пронёсся между кострами, разметал двоих часовых, перепрыгнул через низкую ограду и исчез в темноте за лагерем.

Вслед ему ударили несколько арбалетных болтов.

Ни один не остановил.

У шатра остались кровь, перевёрнутая карта и тело префекта, лежавшее лицом вниз на собственном донесении.

Самый старший из уцелевших легатов, Луций Варрон, медленно опустил меч.

Лицо у него было белым от ярости, но голос прозвучал твёрдо:

— Лагерь закрыть. Все ворота, все выезды, все тропы. Без моего приказа никого не выпускать.

Офицеры замерли.

Луций повернулся к трибуну:

— Людей Торна отделить от легионов. Оружие сложить. Офицеров Торна — под стражу. Кто сопротивляется — убить на месте.

— Всех, господин легат?

— Всех, — сказал Варрон. — Их барон только что убил префекта Империи и обратился зверем у нас на глазах. Пока я не знаю, кто из них знал, а кто нет, они все опасны.

Он шагнул к столу, сдёрнул с карты окровавленную табличку и бросил её писцу.

— Писцов сюда. Немедленно. Донесение Императору, копии — восточным гарнизонам и ближайшим наместникам. Префект Скавр убит. Барон Грейвен Торн оказался оборотнем, совершил измену и бежал. Командование временно принимаю я, легат Луций Варрон, до воли Императора.

Писец дрожащими руками поднял табличку.

— Что с людьми Торна, господин?

Варрон посмотрел на тёмный разрыв в пологе шатра, через который ушёл оборотень.

— Завтра в одиннадцать построить их отдельно от легионов. По сотням. Каждый принесёт присягу Империи. Лично. Перед знамёнами.

— А кто откажется?

— В расход.

Слова прозвучали сухо, почти буднично.

И от этого стали страшнее.

Один из легатов осторожно сказал:

— Среди них могут быть достойные люди, которые ничего не знали.

— Тогда им будет несложно присягнуть, — ответил Варрон. — А те, кому верность зверю дороже жизни, сэкономят нам хлеб.

Он повернулся к офицерам:

— До рассвета двойные караулы. К шатрам Торна — лучников и тяжёлую пехоту. Конницу держать осёдланной. Если зверь вернётся пусть встретит не сонный лагерь, а стену копий.

— Кампанию будем продолжать? — спросил кто-то.

Варрон медленно посмотрел на тело Скавра.

— Кампания приостанавливается до распоряжений Императора.Дальше не пойдём, пока не наведём порядок в собственном лагере.

Снаружи всё ещё кричали люди, ржали испуганные кони, лязгало оружие. По лагерю расползался слух: Торн — оборотень, префект мёртв, людей барона разоружают.

Империя победила у Гримфорда.

Но к ночи даже самые глупые солдаты поняли: победа начала гнить быстрее, чем тела на поле.

Старый тракт к западу от Гримфорда. Ночь после бегства Кая.

Брат Дарий очнулся от холода.

Сначала он не понял, где находится. Над ним висели тёмные ветви, между ними тускло серело небо. В лицо пахло сырой землёй, мокрой листвой и собственной кровью. Где-то далеко, почти на пределе слуха, каркала ворона.

Дарий с трудом повернул голову и увидел склон, заросший кустарником. Ниже темнела узкая канава, полная прошлогодних листьев и дождевой воды. Его, видимо, вынесло туда после падения. Или он сам отполз, ничего не помня, пока тело ещё слушалось тупого звериного желания жить.

Память возвращалась кусками.

Мальчишка.

Болт, ушедший ему под лопатку.

Мёртвый конь, подломившийся под Дарием сразу всеми ногами.

Удар о землю.

Крик.

Потом — тварь с двумя серпами, вышедшая из воздуха так, будто сама смерть решила принять человеческий облик.

Дарий помнил, как откатился от дороги. Помнил грязь во рту. Помнил, как чья-то лошадь, обезумев, сорвалась с места и сбила его плечом в сторону. Помнил склон. Кусты. Боль. А потом ничего.

И именно это спасло ему жизнь.

Случай.

Он ненавидел это слово.

Дарий попытался подняться и едва не рухнул обратно. Боль ударила в бок, плечо и затылок. Он стиснул зубы, перевернулся на живот и встал на колени.

— Единый… — прохрипел он.

Рука сама легла на грудь, выводя знак.

— Даруй мне ярость. Смирение оставь мёртвым.

Он поднялся не сразу.

Сначала долго стоял на коленях, дышал сквозь зубы и смотрел в сторону тракта. Там, за деревьями, лежали его люди. Там должен был быть негатор. Там была дорога, по которой ушёл некромант.

И туда всё равно придётся вернуться.

До места резни Дарий добрался ближе к рассвету.

Он шёл медленно, держась за деревья. Несколько раз останавливался, прислушивался и заставлял себя не торопиться.

На дороге лежали его люди.

Лошади. Перерубленные тела. Головы, отлетевшие слишком чисто, будто их срезала бритва. Некоторые лежали с оружием в руках. Некоторые — на коленях, словно успели начать молитву и не успели закончить.

Дарий медленно обошёл место бойни.

Он искал живых.

Не из жалости.

Живые могли сказать, куда ушёл некромант.

Но живых не было.

Один клирик лежал возле придорожной канавы, всё ещё сжимая цепочки свинцового ларца. Пальцы вцепились так крепко, что Дарий сначала хотел просто отрубить кисть, но потом всё же разжал их один за другим.

Негатор выглядел почти целым. Алый кристал внутри потемнел. Несколько цепочек лопнули, одна печать треснула, но внутри ещё теплилась тяжёлая, давящая сила. Дарий провёл ладонью над крышкой и почувствовал знакомое онемение в пальцах.

Работает.

Не остановил тварь.

Но работал.

Дарий усмехнулся разбитыми губами.

— Значит, ты не нежить.

Скелеты рассыпались от негатора. Обычная магия смерти глохла рядом с ним. Но призванная тварь не рассыпалась. Замедлилась — да. Пошла тяжелее, будто в воде. Но всё равно резала.

Значит, мальчишка не просто поднимал мёртвых.

Дарий сплюнул кровь.

— Вот ты какой, щенок.

Первое желание было простым: взять ларец, найти коня и продолжить погоню.

Он даже сделал несколько шагов по дороге.

Потом остановился.

Один.

Без отряда. Без свежей лошади. Против мальчишки, который уже дважды должен был умереть и оба раза оставлял после себя трупы.

Гордость требовала идти.

Разум требовал вернуться.

Дарий презирал трусость. Но разум трусостью не был. Разум был оружием, если держать его в кулаке, а не позволять ему скулить.

Он вернулся к телам.

С мёртвого клирика снял флягу. У другого нашёл сухари, завёрнутые в промасленную ткань. У третьего — запасные ремни. Из них Дарий быстро сделал перевязь для негатора. Ларец был тяжёлым, неудобным, давил на плечо, но оставить его он не мог.

Потом он обошёл дорогу ещё раз.

Не прощался.

Считал.

Двадцать два мёртвых. Трое пропали — вероятно, их утащили обезумевшие лошади или они успели отползти и умерли в кустах. Ни одного способного идти. Ни одного, кто мог бы подтвердить его слова. Ни одного свидетеля, кроме него самого.

Дарий остановился возле тела молодого клирика с разрубленной грудью. Тот лежал на спине, широко открыв глаза в сереющее небо. На лице застыло удивление, почти детское.

Он осенил себя знаком Единого, но не стал читать погребальную молитву.

Времени не было.

К полудню он добрался до маленького придорожного хутора.

Три дома, покосившийся сарай, колодец и пустой загон у дороги. Над крышами тянулся дым, у плетня копались куры, из-за угла осторожно выглядывала женщина с ребёнком на руках. Мужиков видно не было: либо ушли в лес, либо прятались, либо уже поняли, что к человеку в некогда белом плаще лучше не выходить без крайней нужды.

Дарий остановился у колодца.

Вернее, почти рухнул. Негатор тянул плечо, бок горел, во рту стоял вкус старой крови.

Из ближайшего дома вышел старик в грубой рубахе, с руками человека, всю жизнь державшего топор, вилы и прочий крестьянский инвентарь.

Он увидел плащ Дария, кровь на его лице и свинцовый ларец за спиной. Побледнел.

— Господин…

— Лошадь, — сказал Дарий.

Старик сглотнул.

— Нету у нас лошади. Только кобыла мельника, да и та…

Дарий посмотрел на него.

Старик замолчал.

— Лошадь, — повторил Дарий.

Через час он ехал дальше.

Сзади остался хутор, пустой загон, плачущая женщина и старик, который так и не решился проклясть его вслух.

Дарий не оглянулся.

Проклятия бедняков редко догоняли тех, кто ехал по делам Единого.

Через неделю Дарий выехал к имперскому тракту.

Там уже ползли новости.

Потери страшные.

Префект убит.

Грейвен Торн оказался оборотнем и бежал.

Слухи шли быстрее обозов, быстрее раненых, быстрее приказов. Солдаты шептались у костров, обозники матерились, а в каждом рассказе Кай становился всё страшнее.

В одном месте говорили, что он поднял всех павших у Гримфорда.

В другом — что он превратил целый легион в гнилой дым.

В третьем — что за его спиной ходила сама смерть.

Дарий слушал и молчал.

Один обозник, не узнав его под грязью и засохшей кровью, сказал товарищу:

— А белые плащи, слышал, за ним гнались? Все полегли. До одного.

Дарий поехал дальше.

К вечеру он остановился на холме над трактом. Внизу горели костры. Двигались повозки. Кричали погонщики.

А Кай где-то там, в лесах, был жив.

Дарий больше не сомневался.

В прошлый раз он пришёл как охотник на ведьму.

Этого оказалось мало.

Инквизитор снял с плеча негатор и поставил перед собой. Свинцовый ларец казался мёртвым куском металла, но внутри всё ещё давила тяжёлая сила. Слабее, чем прежде, но оружие не умерло.

Один негатор замедлил Жнеца.

Два могли удержать.

Три — возможно, закрыть дверь.

Но одних ларцов всё равно было мало.

Нужны паладины.

Не рядовые клирики, умеющие пугать деревенских баб кострами. Не охотники, привыкшие вязать ведьм и жечь травников. Нужны люди, которые ходили против настоящей скверны и возвращались не потому, что им повезло, а потому что их вера была твёрже стали.

Нужны реликвии.

Освящённые цепи.

Клинки из особого металла.

Он поднял взгляд на восток.

Там, за многими днями пути, лежал Эвендор. Храмы. Склады реликвий. Паладинские дома. Люди, которые слишком долго считали Дария полезным псом на цепи и морщились, когда он кусал слишком глубоко.

Теперь им придётся выпустить цепь.

Дарий снова осенил себя знаком Единого.

Он сел в седло и направил лошадь к столице.

Эвендор. Императорский дворец. Три недели после битвы у Гримфорда.

Когда Марий Первый дочитал донесение о Гнилом Логе, в кабинете стало так тихо, что Агриппа услышал, как за окном ударила о камень одинокая капля дождя.

Император не сразу поднял голову.

Перед ним лежали четыре листа.

Первый сообщал о победе у Гримфорда — победе, за которую Империя заплатила шестью легионами, тысячами раненых и мёртвым префектом.

Второй — о том, что Грейвен Торн оказался оборотнем, убил Скавра на глазах у легатов и бежал.

Третий — о Гнилом Логе.

Четвёртый — о Кае.

Но сейчас Марий смотрел только на третий.

Бароны Пограничья запросили мир и почётную капитуляцию. Легат Луций Варрон поверил — или решил, что после Гримфорда им больше нечем драться. Он повёл корпус через Гнилой Лог к Хартвику, чтобы принять сдачу города, поставить гарнизон и закрепить имперскую власть.

И вошёл в ад.

Тракт завалили. Обозы подожгли. Лес вспыхнул с двух сторон. Болота приняли тех, кто пытался уйти с дороги. Лучники били сверху, ловушки рвали строй, резня не прекращалась ни днём, ни ночью. Варрон погиб. Из всего корпуса боеспособными вышли только остатки примерно двух легионов.

Остальные были убиты, рассеяны или взяты в плен.

Часть пленных, если верить Агриппе, уже гнали на запад не как заложников.

Как товар.

Марий медленно положил донесение на стол.

— Четырнадцать легионов, — сказал он тихо.

Агриппа молчал.

— Четырнадцать легионов вошли в Пограничье. После Гримфорда и Гнилого Лога боеспособными осталась жалкая горстка.

— Около двух легионов, доминус.

Марий поднял на него взгляд.

— Сейчас не тот миг, когда точность утешает.

— Я и не пытался утешить.

Марий поднял на него взгляд.

— Да какая разница!

Император встал.

Он подошёл к карте Пограничья и несколько мгновений смотрел на красные отметки у Гримфорда, Гнилого Лога и Хартвика.

Марий ударил кулаком по столу так, что нетронутый кубок подпрыгнул и опрокинулся. Вино расползлось по карте тёмным пятном.

— Вот теперь я их вижу.

Агриппа чуть повернул голову.

— Кого?

— Пограничье.

Марий смотрел на карту уже не как на набор крепостей, дорог и баронских владений. Он смотрел на врага.

— Не дикарей. Не пьяных баронов. Не мелких гордецов, которые держатся за старую клятву, потому что больше держаться не за что. Врага.

Он провёл пальцем по линии старого тракта.

— У Гримфорда они потеряли поле и не сломались. У Гнилого Лога попросили мира и вырезали того, кто пришёл его принимать. Это не слабость. Это война.

— Да.

— И теперь она будет настоящей.

Агриппа не стал отвечать сразу. Он знал Мария достаточно давно, чтобы понимать: сейчас императору не нужны утешения, возражения или красивые слова.

Марий несколько секунд смотрел на карту, потом резко спросил:

— Скавр мёртв. Варрон мёртв. Торн бежал. Кто сейчас держит Гримфорд?

— Легат Марк Флавиан, доминус. Самый старший из оставшихся. Человек осторожный, исполнительный, без лишнего воображения.

— После Гнилого Лога отсутствие воображения звучит почти как достоинство.

— В нынешних условиях — да.

— Приказ ему: Гримфорд удерживать. Земли Торна удерживать. Дороги, склады, мосты, броды — под контроль. Вглубь Пограничья не лезть без моего прямого приказа.

— Будет исполнено.

— Люди Торна?

— Большая часть принесла присягу Империи. Отказников казнили. Офицеров рассредоточили, чтобы они не держались прежними связками.

— Хорошо.

Марий взял со стола второй лист, тот, где говорилось о Грейвене Торне. Прочёл несколько строк ещё раз, хотя уже знал их почти наизусть.

— Оборотень, — сказал он тихо. — Много лет сидел на границе Империи, принимал наших послов, торговал, клялся, просил помощи, и никто не заметил.

— Некоторые подозревали.

Марий поднял взгляд.

— Кто?

— Местные. Соседи. Возможно, часть людей Далмора. Но слухи о бароне-оборотне в Пограничье звучат примерно так же, как слухи о ведьме в деревне. Их слишком много, чтобы каждому верить.

— А теперь мы имеем убитого префекта и зверя, который бегает по лесам.

— Да.

— Найти Торна.

— Живым?

Марий усмехнулся.

— Агриппа, не оскорбляй меня.

— Мёртвым, значит.

— Если возможно — голову. Если невозможно — шкуру. Если и это невозможно — хотя бы убедительное доказательство, что он больше не дышит.

— Будет сделано.

Марий отложил лист и посмотрел на четвёртый.

О Кае.

Он не взял его сразу. Только коснулся пальцами края.

— Теперь мальчишка.

Агриппа чуть заметно изменился в лице. Не испугался — Агриппа вообще редко позволял себе такую роскошь. Но стал внимательнее.

— Официально о нём известно немного, — сказал он. — Некромант. Служил у Эйдана Далмора. Применил магию смерти у Гримфорда. После отхода магов исчез. Церковный отряд, отправленный по его следу, не вернулся.

— А неофициально?

Агриппа положил рядом тонкий лист без печати.

— Неофициально всё хуже. Пантифик Таурин с самого начала действовал не так, как было приказано. Формально церковь должна была собрать сведения и, если возможно, доставить некроманта живым. Фактически Таурин дал своим людям понять: мальчишка должен умереть.

Марий молчал.

Агриппа продолжил:

— Озёрная сожжена после ухода Кая. Люди Торна и белые плащи действовали вместе. Потом инквизиторы продолжили охоту. Не один раз. Сначала хотели устранить его тайно, потом загнали через людей Торна, потом попытались перехватить после Гримфорда. Для мальчика это уже не отдельные случайности. Это цепь.

— Барон, церковь, Империя, — тихо сказал Марий.

— Да. В его глазах это почти наверняка одно и то же.

— Он знает, что я хотел говорить с ним?

— Сомневаюсь.

— Зато он знает, что белые плащи приходили за ним снова и снова.

— Да.

— Что деревня сгорела после его ухода.

— Да.

— Что после Гримфорда его не пытались найти для разговора, а снова гнали, как зверя.

— Да, доминус.

Марий медленно провёл ладонью по лицу.

В этом жесте не было усталости простого человека. Скорее раздражение мастера, которому испортили редкий инструмент прямо на верстаке.

— Я хотел получить его живым, Агриппа.

— Знаю.

— Не потому, что меня внезапно тронула судьба деревенского некроманта. Он мог быть полезен. Очень полезен. После Гримфорда это ясно даже слепому. Но теперь он видел от нас только факелы, белые плащи, погоню и мёртвых людей за своей спиной.

— И вряд ли станет разбираться, где кончалась воля церкви и начиналась воля Империи.

— Именно.

Марий наконец взял лист о Кае, пробежал глазами строки и положил обратно.

— Есть шанс договориться?

Агриппа помолчал чуть дольше обычного.

— Был.

Марий посмотрел на него.

— Теперь?

— Теперь — почти нет. После Озёрной, охоты инквизиторов, он будет ждать не разговора, а ловушки. Если он умён — не поверит. Если зол — не станет слушать. А если он и умён, и зол…

— Он станет врагом.

— Да, доминус.

Марий отвернулся к карте.

Дождь за окном усилился. Капли стучали по камню ровно, настойчиво, будто кто-то отсчитывал время до следующей войны.

— Жаль, — сказал Марий.

В этом слове не было жалости к Каю.

Только досада.

Досада человека, который видел перед собой редкую возможность и понимал, что чужой фанатизм превратил её в угрозу.

— Приказ по Каю изменить, — сказал он. — Найти и уничтожить. Без костров. Без проповедей. Без публичной казни. Тихо и наверняка.

Агриппа склонил голову.

— Через церковь?

Марий повернулся к нему так резко, что вопрос сразу стал лишним.

— Нет.

— Я понял.

— Церковь уже показала, как умеет исполнять мои желания. Больше она к этому мальчишке не подходит. Ни с факелом, ни с молитвой, ни с ножом.

— Тогда через моих людей.

— Через твоих. Через наёмников. Через тех, кто умеет убивать, а не произносить речи о чистоте. Если вдруг возникнет возможность взять его живым без риска — взять. Но рисковать ради этого больше не будем.

— Будет исполнено.

— Что до Таурина…

Агриппа ждал.

— Пантифик стар, — сказал Марий. — Сердце у стариков ненадёжно.

— Особенно после тяжёлого ужина.

— Проследи, чтобы ужин был вовремя.

— Сегодня?

— Сегодня.

Агриппа кивнул.

— Новый глава церкви?

— Не самый святой. Не самый громкий. Не самый любимый толпой.

— Самый разумный?

— Самый управляемый, — сказал Марий. — Разумный — если повезёт.

— У меня есть несколько имён.

— К утру оставь одно.

Агриппа снова поклонился.

Марий вернулся к карте.

Теперь он смотрел уже не только на Гримфорд, Хартвик и Гнилой Лог. Его взгляд ушёл дальше: к Вейргарду, западным лесам, старым перевалам и белым пятнам, где имперские картографы писали осторожное: “земли нелюдей”.

Пограничье всегда было занозой.

Когда-то Империя сама отпустила эти земли.

После Великой войны, в год, от которого до сих пор считали время в западных провинциях, один из императоров поклялся не ковать цепей для тех, кто удержал рубежи людей. Тогда Пограничное королевство заплатило за свободу кровью: городами, князьями, дружинами, сыновьями, которых хоронили не сотнями — тысячами. Они стояли против нелюдей, пока имперские армии собирались, пока столица спорила, пока жрецы искали в древних книгах, какие молитвы читают перед концом света.

Империя пришла поздно.

Но пришла.

И после победы император той эпохи сделал то, что тогда казалось благородным: признал свободу Пограничья, его законы, его короля и право самим держать западный меч.

Марий помнил эту историю.

И всё же, глядя на карту, Марий чувствовал не благодарность.

А раздражение.

Пограничное королевство давно умерло. Королевский род угас, старые знамёна сгнили, единая власть рассыпалась на баронства, а клятва мёртвого императора превратилась в удобную ширму для своеволия, контрабанды, частных войн и вечного “мы союзники, а не подданные”.