Балерина для мажора. Любовь на грани боли

Глава 1

Пол в зале «Элизе» только что вымыли лавандовым средством. На прослушивание я пришла первой — и теперь ненавидела себя за лишние полчаса ожидания. Я стояла на пуантах, чувствуя, как каждый миллиметр ткани впивается в кожу, но опуститься на всю стопу при комиссии я не решалась. До гранта оставалась одна вариация. Выдержать бы её.

За столом молчали трое пожилых мужчин. Один чуть откинулся, освобождая обзор Вере Логиновой. Я бы тоже выбрала кресло вместо пуантов, только мой отец не содержал академию. Приходилось ждать стоя, пока дочь мецената устроится поудобнее.

— Начинайте, — бросил отец Веры, не поднимая глаз от телефона.

Включили Прокофьева. Резкий ритм сразу потянул меня за собой: первый шаг, поворот. В колене отозвалось знакомое жжение. О нём я успею подумать потом. Сейчас — грант. Смотрят они на меня или ещё в телефон?

После глубокого плие нужно было резко выйти в выпад. Колено потянуло так, что захотелось распрямить ногу раньше. Я не дала себе этого сделать. На третьем пируэте задержу взгляд на комиссии; жалости мне не надо, место в труппе надо.

На вращении я потеряла стену, которую выбрала для взгляда. Найти её снова надо было до следующего счёта. В левом колене щёлкнуло, и я сразу почувствовала: ногу ставлю иначе. Комиссия могла не услышать сквозь музыку, а вот этот перенос веса видела наверняка.

Меня вынесло в сторону. Упасть я не успела: выровняла спину, стиснула ладони и удержала позу. Ногти впились в кожу, но стоять стало чуть легче. Позже Артем назовёт такую остановку «мёртвой тишиной». Сейчас я думала только о том, как опустить пятку, чтобы не рухнуть.

Я досчитала до трёх. Ни замечания, ни просьбы продолжить. Музыку уже остановили, и дышать приходилось очень тихо.

Вера Логинова медленно поднялась со своего места. Её каблучки простучали по паркету, приближаясь ко мне. Она остановилась в метре от меня. Я всё ещё удерживала согнутое колено, а она смотрела сверху вниз, будто я уже стояла перед ней на коленях.

— Смотри, как она дрожит, — произнесла Вера вслух, обращаясь к комиссии, но глядя прямо в мои глаза. — Это не волнение, это слабость. Такие ломаются через месяц. Зачем нам этот мусор? Мы тут балет создаем, а не приют для инвалидов.

Я хотела ответить, что моя техника чище её души. Открыла рот — и не смогла выдавить ни слова. Вера смотрела на моё колено. Все смотрели туда. Я вытянула носок, пряча дрожь, хотя после сорванного пируэта это было бесполезно.

Артем Вольский до этого стоял в углу. Я привыкла ловить его в зеркале — капитана, сына директора, человека, которому преподаватели почему-то отвечали на «ты» без единого замечания. Теперь он шёл ко мне. Длинные ноги, узкие бёдра, серые глаза; вот бы сейчас он смотрел куда-нибудь ещё.

Он не посмотрел мне в лицо. Его взгляд скользнул вниз, на мое левое колено, где сквозь тонкую ткань колготок проступала едва заметная припухлость.

Артем остановился вплотную. От него пахло одеколоном и потом; тоже успел порепетировать, пока я стояла перед комиссией. Он наклонился к моему уху. Остальным пришлось ждать, что я сделаю после его слов.

— Сломанная кукла не нужна на сцене, — прошипел он. Он глянул на мою стопу и усмехнулся. Я выпрямила её, хотя он уже успел всё разглядеть. — Ты только что сломала мне настроение своим жалким видом. Уходи, Кира. Или оставайся и наблюдай, как тебя будут топтать остальные. Выбор за тобой.

Я ждала замечания к пируэту, а получила приказ убраться. Сильнее колена жгло то, что возразить я так и не смогла.

До выхода я добралась, переставляя ноги по одной. За спиной ещё звучал его голос. Не оглядывайся, Кира. Дойди до двери, а там можно поплакать, если очень хочется. Здесь я этого удовольствия им не дам.

Но дверь в раздевалку не открылась. Охранник, здоровый парень с квадратной челюстью, перегородил путь, скрестив руки на груди. Артем догнал меня у двери.

— Не спеши. — Он говорил негромко; охранник даже не повернул головы. Значит, такие разговоры у этой двери для него обычные. — Ты ведь пришла сюда не просто потанцевать. Тебе нужны деньги. Много денег. На операцию. На лечение, которое тебе не дадут ни в одной государственной больнице.

Я замерла, стиснув ручку двери. Как он узнал? Справку я сдавала только в медицинский кабинет. Вера знала про травму, но о срочности операции я ей не говорила. Кто ещё читал мою карту?

— Грант на лечение существует, — продолжал Артем, подходя ближе. Теперь его дыхание касалось моего уха. — Но он выделяется только тем, кто служит академии верой и правдой. Тем, кто готов пожертвовать всем. Своим временем. Своим достоинством. Своим телом, если потребуется.

— Чего ты хочешь? — спросила я хрипло. Последнее слово вышло с хрипом. Я кашлянула и стиснула ручку двери ещё крепче.

— Месяц, — сказал он. — Ты станешь моей личной ассистенткой. Уборка моих гримерок, кофе, стирка формы, помощь с документами. И главное — ты будешь рядом, когда я скажу «иди», и исчезнешь, когда я скажу «стой». Твоя гордость, твоя репутация, твое время — всё за мой счет. Взамен я подпишу бумагу о целевом гранте. После месяца работы, если ты выдержишь, операция будет оплачена полностью.

Он даже не пытался предложить это красиво. Месяц его прислугой — и оплаченная операция. Я могла возмутиться, уйти, гордо прихрамывая. Только что дальше? С этой мыслью я простояла перед ним дольше, чем хотела. Он видел, что мне некуда идти.

В голове всплыло лицо мамы. Бледное, изможденное, лежащее в больничной койке, с которой её так и не сняли из-за отсутствия средств. «Кира, обещай, что ты не сломаешься там, куда идешь», — шептала она перед смертью.

Я посмотрела на свою ногу. После прослушивания даже до раздевалки не могла дойти без остановки. Месяц я как-нибудь выдержу. А целую жизнь с таким коленом?

Выпрямившись, я встретила его взгляд. Колено опять хрустнуло. Артем смотрел внимательно, чуть склонив голову, и я ненавидела его за то, что он мог просто ждать. Мне ответить нужно было сейчас.

— Я согласна, — сказала я. Я собиралась добавить условия. Хотя бы про ночные вызовы. Пока удалось произнести только это.

Он усмехнулся и посмотрел в коридор. Я сразу пожалела, что не добавила условия: разговаривать наедине, похоже, больше не собирались.

— Отлично. Тогда слушай внимательно.

Он повернулся к студентам в коридоре. Они смотрели, вытягивая шеи поверх чужих плеч. В первом ряду стояла Вера. От неё я уже ничего хорошего не ждала, но всё равно следила за её лицом, пока он объявлял.

— Внимание! — голос Артема разнесся эхом по мраморному холлу. — С сегодняшнего дня Кира Валентинова является моим персональным помощником. Любые поручения, касающиеся моего быта и репетиций, исполняются ею немедленно. Она доступна двадцать четыре часа в сутки.

Кто-то переспросил: «Помощник?» Вера хлопнула ладонями один раз, подождала и повторила. Я знала, кому адресованы эти редкие хлопки, ещё до её следующей фразы.

— Наконец-то у нас появилась подстилка для грязной работы, — объявила она громче Артема. Даже стоявшие у лестницы перестали разговаривать, чтобы дослушать. — Нравится, новенькая? Теперь ты часть нашего цирка. Только клоуном будешь не ты, а мы будем смеяться над тобой.

Рядом хихикнули. Девушка с телефоном повернула его горизонтально, чтобы мы поместились в кадре. Я очень хотела вырвать этот телефон. Вместо этого расправила плечи. Пусть хотя бы на фотографии у меня будет прямая спина.

Я прошла сквозь толпу, держась за стену, чтобы не упасть. Ноги стали ватными. Я добралась до женского туалета на втором этаже, закрылась в кабинке и долго сидела, слушая, как капает вода из ржавого крана. Потом добралась до раковины и умылась, растирая щеки до красноты, пытаясь стереть следы чужого презрения.

Когда вышла из туалета, чтобы наполнить стаканчик у питьевого фонтанчика, в зеркальной панели за моей спиной мелькнула фигура.

Максим Дорн держал прожектор на колене. Техник с факультета звука, вечно в наушниках. Волосы торчали, пальцы были в пыли; когда снял одну руку с корпуса, там остался след. На моё колено он, в отличие от остальных, пока не смотрел.

Он задержал взгляд на моих руках. Я тут же спрятала одну за стаканчиком. Дрожь всё равно оставалась заметна, но объяснять её при чужом прожекторе в коридоре я не собиралась.

— Твой третий пируэт, — тихо сказал Максим, не оборачиваясь, продолжая вытирать пыль с переносного прожектора.

Я замерла.

— Что?

— Ось ты потеряла. — Макс повернулся ко мне, придерживая прожектор. — Но на музыке осталась. Вера бы ждала, пока её остановят. Артем такого боится: когда можно продолжить без его команды.

Я не поняла. Что он имел в виду?

— С тобой у него привычный номер не пройдёт, — добавил Макс. — Только не пытайся всякий раз доказывать это коленом. Сейчас ты не в том состоянии, чтобы спорить с ним на каждой репетиции.

Он поднял прожектор, забрал рюкзак и ушёл. Я осталась у фонтанчика. Я открыла воду, но стаканчик под струю не подставила. Артем боится? Король академии, жестокый и властный, боится? Это казалось абсурдом.

Я вернулась в холл. Там уже не было толпы. Только Артем. Он стоял у окна, спиной ко мне, глядя на серый двор академии.

— Иди сюда, — приказал он, не оборачиваясь.

Я подошла. Колени снова заныли.

Он развернулся и взял меня за плечи. От его больших пальцев заболели ключицы. Я упёрлась в пол всей стопой; на пуантах такая хватка сразу сбила бы равновесие.

— Первое правило, — прошептал он, наклоняясь так близко, что наши носы почти коснулись. — Никогда не показывай им, где болит. Они почуют кровь и сожрут тебя заживо.

Он ослабил хватку, но не отпускал. От его дыхания захотелось втянуть голову в плечи, но пальцы на ключицах мешали даже этому.

— Второе правило, — продолжил он. Он говорил мне в лицо и не давал отойти. Я слушала, надеясь, что после второго правила наконец отпустит. — Я буду делать больно первым. Чтобы они не успели.

Лампы мигнули и погасли. Я не видела его лица, зато отлично чувствовала пальцы у основания шеи. Втянула голову в плечи. Только бы опять не дёрнул.

— Сломанная кукла, — повторил он во мраке, и его шепот звучал почти ласково. — Посмотрим, кто кого починит.

Глава 2

В танцзале №1 моя подошва скрипнула так громко, что я замерла у двери. Артем продолжал у станка, будто никто не вошёл. Он двигался без задержек: поворот, рука, перенос веса. Я знала, сколько работы за такой лёгкостью. И ненавидела его сейчас за то, что моё тело ему в этом проигрывало. Подписанного обещания оплатить операцию у меня всё ещё не было.

Мои колени дрожали. Сесть пришлось из-за колена, не из-за эффектного желания поразить его. Последние три дня оно тянуло всё сильнее. Если уйду до разговора, он ведь не побежит подписывать грант вслед за мной. А завтра я могу вообще сюда не дойти.

Вместо слёз получилось другое: я села возле станка. Пол был холодным даже через леггинсы, на нём ещё темнел влажный след от его подошвы. Сидя было легче держать больную ногу. Пусть сперва спросит, зачем я устроилась у него под ногами.

Он остановился, не завершив вращение. Я положила ладонь на пол: если придётся встать резко, оттолкнусь от неё. Артем обернулся и посмотрел на меня, сидящую у его ног. Теперь хотя бы заметил.

Я достала сложенную бумагу. Медицинское заключение о травме мениска левого колена. Печать больницы, синие чернила, сухие цифры диагноза. Я не протянула ему документ. Просто положила его рядом со своей рукой, так, чтобы он видел каждую строчку.

— Что это? — Он спрашивал про бумагу, продолжая смотреть на меня. Пришлось подвинуть справку ближе, чтобы не смог сделать вид, будто не разглядел печать.

— Гарантия, — ответила я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал. — Что я не буду падать перед зрителями. Но и не буду стоять на пуантах дольше положенного.

Дверь ударилась об ограничитель. Вера оглядела меня на полу, Артема у станка и улыбнулась. Ничего объяснять она, конечно, не собиралась — она уже всё придумала сама.

— О боже, Кира, — она растянула слова, как жвачку. — Ты уже лижешь ему подошвы? Или просто прячешься от реальности под его тенью? Смотришь мне под ноги? Как собачка?

Вера ждала ответа. Я расправила уголок медицинской справки: от моей хватки он смялся. Мне хотелось спрятать её от Веры, но убрать бумагу сейчас — признать, что она меня напугала.

— Я жду, пока он закончит репетицию, — сказала я ровно, не поднимая головы. — Ты мешаешь процессу, Вера. Иди куда-нибудь, где тебе разрешают дышать.

Вера втянула воздух, собираясь ответить, и на секунду замолчала. Красные пятна поползли у неё по шее. Я продолжала смотреть на справку. Если поднять глаза, она поймёт, как меня трясёт. А так — пусть бесится из-за моей невежливости.

Он присел передо мной. Одеколон запах сильнее, я отодвинула голову, но пальцы уже стиснули подбородок. Пришлось смотреть на него, хотя с пола он казался ещё выше.

— Почему ты всё ещё здесь? — спросил он, глядя мне прямо в зрачки. Он держал мой подбородок, и отвести взгляд можно было только вместе с его рукой. Я попробовала — хватка стала крепче. — Твое тело непригодно. Ты знаешь это. Я знаю это. Уходи, пока я не уничтожил тебя официально.

Боль в челюсти отдавала в висок. Я должна была оттолкнуть его руку. Должна была кричать. Но вместо этого я посмотрела ему в глаза. Сейчас он будет слушать — пусть попробует выставить меня прежде, чем я договорю.

— Мое колено может быть сломано, Артем. Но моя голова работает лучше твоей. Я видела твои наброски хореографии. Они валялись в мусорном баке за репетиционным корпусом. Твой почерк. А сверху — «Не для академии». Директор знает, что ты ставишь другой номер за его спиной?

Он убрал руку с моего подбородка. Сразу стало легче дышать. Усмешки больше не было; он стоял передо мной с плотно сжатым ртом. Попала. Как бы теперь не поплатиться за это раньше, чем успеем договориться.

За запястье меня подняли так резко, что я не успела подставить здоровую ногу. Через несколько шагов спина упёрлась в зеркало. Больно. Оттолкнуть его невозможно; я опустила взгляд на наши отражения и сразу отвела. Смотреть на себя в таком положении было хуже, чем на него.

— Если ты хоть пискнешь... — начал он тише, чем я ожидала. Последнее слово почти выкрикнул; я взглянула на дверь, проверяя, слушает ли Вера. — Я сотру тебя из памяти каждого преподавателя. Я сделаю так, что тебя не примут ни в один театр страны. Забудь то, что видела.

— Я не забуду, — я дышала часто, чувствуя, как сердце колотится о ребра. — Но я могу хранить тайну. Цена входа высока, капитан. Давай торговаться.

Он удерживал меня у зеркала, а я мысленно подбирала слова для бумаги. Устному обещанию я уже поверила вчера. Хватит. — Один месяц. Я буду твоей личной ассистенткой. Уборщицей. Секретарем. Выполню любые поручения. Взамен: ты гарантируешь мне участие в финальном шоу и доступ к грантовому фонду на операцию. Мы связаны. Насовсем, если хочешь. Но сейчас — на месяц.

Артем разглядывал меня, потом перевёл взгляд на дверь. Он всё ещё мог выставить меня отсюда. Я упёрлась ладонью в зеркало, чтобы он не заметил, как дрожат пальцы. Отступить сейчас — уйти без единственной подписи, ради которой я терпела вчерашний позор.

— Условия диктую я, — сказал он наконец, отпуская мое запястье. Отпечатки его пальцев горели на коже.

Он читал условия, водя пальцем по листу. Я слушала, пока не дошёл до того, с чем совсем не собиралась мириться. Работа до рассвета. Запрет на общение с другими студентами во время служебных часов. Обязанность носить его форму (которая будет пахнуть им) и чистить его балетные туфли зубной щеткой, потому что обычные губки оставляют ворс.

— Нет, — перебила я на последнем пункте.

Артем поднял бровь. — Ты отказываешься?

— Все остальное — да. Кроме запрета на общение с Максимом Дорном. Техником света. Он единственный, кому я доверяю вне стен этого ада. Это моя последняя граница. Переступишь — сделка срывается.

Он удивился — я успела это заметить, прежде чем вернулась усмешка. Максим, похоже, его не тревожил. Тем лучше. Я не собиралась объяснять, что после вчерашнего разговора возле фонтанчика мне легче входить в эту академию.

— Ладно. Пусть твой техник светит. Мне все равно.

В этот момент в зеркале мелькнуло отражение Веры, которая всё ещё стояла в дверях, смотрела на меня и Артема. Её ещё никто не выгнал, и уходить самой она не собиралась. Она шагнула от двери к нам, игнорируя запрет на вторжение.

— Артем, ты нарушаешь правила! — Она шагнула вперёд, почти задев моё плечо. Я прижалась к зеркалу, чтобы она хотя бы не задела плечо. — Ты нанимаешь бракованный товар! Подтверди публично, что она твоя слуга. Скажи всем, что она ничтожество. Добей её, пока я не сделала это сама.

Вера переводила взгляд с него на меня. Ей недостаточно было моего места у зеркала: она ждала, что он ещё и подтвердит каждое её слово.

Артем не посмотрел на неё. Он повернулся к столу, взял контракт и протянул его мне. — Вера, иди прочь. Кира теперь под моей личной защитой и юрисдикцией. Если ты не можешь принять новый порядок вещей, возможно, стоит пересмотреть своё место в нем.

Вера смотрела на Артема так, словно он сейчас должен был забрать свои слова обратно. Он этого не сделал. Я прижала контракт к груди: попробует отобрать — придётся тянуть его при свидетеле. Вера всё-таки отвернулась и вышла, хлопнув дверью.

Мы остались вдвоем в огромном, гулком зале.

Артем положил ручку на контракт, прямо поперёк строки для подписи. Чёрная гелевая, обычная. Такой я записывала конспекты. Отчего сейчас даже взять её со стола было трудно? — Подпиши.

Ручка скользила в пальцах. Подписать легко, всего несколько букв. Вот только за ними — целый месяц, когда он сможет вызвать меня среди ночи и сказать, что я сама согласилась. Я перечитала пункт про оплату операции. Ради него. Только ради него.

Подпись я сделала крупной. А ниже, где оставалось свободное место, написала три коротких слова. Нажимала так сильно, что бумага продавилась на обороте:

«Не. Снимай. Маску.»

Пунктом договора эти три слова не были. Я обвела последнюю точку ручкой и подвинула лист к нему. Теперь пусть гадает, зачем я их написала.

Артем прочитал надпись. Он не улыбнулся цинично, как обычно. Он провёл пальцем по надписи, словно проверял, можно ли стереть чернила. Я перестала крутить ручку: сейчас потребует убрать эти слова. Я уже приготовилась спорить, если он потребует переписать лист. Но он расписался на обоих экземплярах, вернул один мне, а второй сложил вместе с моей медицинской справкой. Моё колено и его тайные репетиции оказались в одном кармане. Мне это совсем не нравилось.

— Ты будешь спать на диване в моей гримерке, — произнес он тихо, убирая контракт в карман куртки. — И если ты храпишь, я тебя выкину.

Свет в зале моргнул и погас, оставляя нас в полной темноте. Я слышала его дыхание рядом и сжимала свою копию договора. В темноте проверить подпись было невозможно. Завтра утром проверю снова.

Глава 3

У двери гримёрки я остановилась перевести дух. Изнутри тянуло дорогим парфюмом; кофе в моём стаканчике успел остыть, пока я хромала по лестнице. Я стояла у порога, вцепившись пальцами в картонный стаканчик с кофе, который должен был быть «американо без сахара», но дрожащие руки никак не давали удержать его ровно.

— Ты опаздываешь на пять минут, Кира, — голос Артема Вольского не повысился. Он просто перестал смотреть в зеркало, где разучивал новый этюд, и медленно повернул голову. Он смотрел на стаканчик, который я принесла. Пять минут он считал, выходит, пока я считала ступеньки.

Пуант зацепился за шнурок спортивной сумки. Я попыталась удержать кофе, а не себя — и выпустила стакан. На белой дорожке растеклось тёмное пятно. Артем посмотрел вниз прежде, чем я успела выпрямиться.

Я смотрела на кофейное пятно, потом на Артема. Он ещё ничего не сказал. Можно было поднять стакан и извиниться, как нормальный человек. Я уже стояла на четвереньках, промокая ковёр полотенцем с его сумки. Колено прострелило; я закусила губу, чтобы не вскрикнуть.

Он наблюдал за мной в зеркале. Даже не повернулся. Я тёрла всё быстрее и от этого злилась на себя ещё сильнее: ведь именно такой он и хотел меня видеть.

— Твои руки дрожат, — констатировал он ровно. — Это признак слабости или гнева?

Отвечать, стоя на четвереньках, я отказалась. Дорожку всё равно пришлось тереть дальше: кофе уходил в ткань, оставляя край пятна. Ладонями я давила на полотенце и смотрела только на этот край.

На скрип двери я подняла голову. Вера вошла с той довольной улыбкой, с которой обычно подходила к зеркалу перед репетицией. Увидела полотенце под моей рукой и чуть замедлила шаг. Торопиться теперь незачем.

— О, проверка готовности к мастер-классу, — пропела она, скользя взглядом по моему лицу, искаженному болью, и затем вниз, на мои руки. — Что это ты там делаешь, деточка? Учишь этикет на полу?

Она сделала шаг вперед. Я вынесла ладонь вперёд, удерживая равновесие. Вера поставила каблук прямо на пальцы. Сдвинуть руку сразу не получилось: пришлось сначала выдернуть её из-под туфли.

— А-а! — я дико выдохнула, отдергивая руку.

— Ой, прости, дорогая, — сказала Вера. Она продолжала смотреть на мою ладонь, пока я прижимала её к груди. — Я думала, это просто тряпка. Забыла, что рабыни имеют право на пальцы.

От боли я не сразу смогла разжать пальцы. Осмотрела красные полоски на них и подняла глаза на Веру. Вот эти руки ей хотелось видеть дрожащими. Я положила их на колени и молча смотрела, пока она не отвела взгляд.

— Хватит кукольного театра. — Артем хлопнул ладонью по столу. Вера тут же выпрямилась, теряя дерзость.

Он указал на разлитый кофе, смешанный с пылью и моей кровью с пальцев.

— Допей.

— Что? — я моргнула, не веря своим ушам.

— Прошу тебя, Кира. Встань. Подними стакан. Выпей то, что осталось. И выброси мусор в бак в конце коридора. Там сейчас толпа первокурсников. Им полезно видеть пример... трудолюбия.

Желудок свело ещё до первого глотка. Пыль на ободке, ботинки рядом, грязное полотенце. Я посмотрела на Артема: может, он хотя бы сейчас передумает? Нет. Отказаться означало услышать про операцию, про деньги, которых у меня нет. Он даже не произнёс этого вслух.

Я встала. Колени предательски затряслись. Я подняла стакан. Он лежал на боку: немного кофе осталось на дне, а к мокрому ободку пристала пыль с дорожки. Я смотрела на неё, пока Артем не кивнул на дверь. Я поднесла его к губам.

Кофе оказался горьким, с привкусом мокрой пыли. Я глотнула ещё, едва удержав его во рту. До бака было несколько дверей. Нужно дойти, не согнуться, не вырвать при первокурсниках. Остаток я допила уже на ходу.

В коридоре обсуждали новую связку и смеялись. Когда я поравнялась с девушками, одна толкнула другую локтем. Я смотрела на бак в конце прохода. Если уставиться на них, точно не дойду.

На середине коридора я столкнулась с Максимом Дорном. Он держал в руках катушку с кабелем, его глаза за очками расширились от ужаса, когда он увидел мой побелевший лик и стакан в руке.

— Кира? — он сделал шаг навстречу, протягивая свободную руку, будто хотел поддержать. — Ты в порядке? Давай я помогу...

— Не трогай меня, — шепнула я, резко отшатываясь. Я ещё могу дойти до бака сама. Если он сейчас возьмёт меня под руку, расплачусь тут же, среди этих девушек. Это я знала о себе без всяких проверок.

Обогнув катушку в его руках, я прибавила шаг. Макс остался на месте. Уже возле бака я обернулась: он смотрел на дверь гримёрки. Пусть не идёт туда. Не хочу, чтобы они повторили всё при нём.

Стакан упал в коридорный бак, и меня наконец перестало тянуть вырвать прямо на ходу. В гримёрке Артем говорил по телефону на английском. Я остановилась у двери. Пока он занят, можно молчать и не придумывать, как отвечать на следующую насмешку.

Мне даже его телефонный разговор был легче. Я ждала, что он закончит и опять посмотрит на мои руки.

Когда он закончил звонок, Артем развернулся. На его лице не было ни злости, ни удовлетворения. Только пустота.

Он бросил мне ключи. Они звякнули об пол рядом с моими пуантами.

— Завтра в шесть утра. Квартира на Пречистенке. Уборка кухни. Если найду хоть одну крошку — штраф из твоей стипендии. Двадцать процентов. За каждую.

Я спрятала ключи в карман. Теперь знала и адрес, и час, когда нужно прийти. Можно перестать ждать приказа хотя бы до утра. Завтра войду в его квартиру, и там не будет ни Веры, ни Макса.

Ночь в общежитии прошла в кошмаре. Руки отказывались слушаться. Я пыталась перебинтовать колено, но пальцы дрожали так сильно, что бинт падал снова и снова.