Сжечь ведьму. Долг или любовь

Ладомир указал на место у растопленной печи, что располагалась по правую руку от лестницы, ведущей к княжескому балкону, и вполголоса велел садиться там, обещая скоро принести чай и прося не шуметь ради всех богов. Вира кивнула коротко, благодарно, и послушно направилась к указанному месту.

Терпение. Двадцать три года жизни, из которых почти десять — постоянная выматывающая охота, научили её одному: ждать. Уметь молчать, замерев в тени. Выдыхать не тогда, когда хочется, а когда можно. Девчонкой она была другой — резкой, как удар плети, не любила ни тактику, ни стратегию, ни долгие расклады. В лоб, напролом, бей, пока видишь цель. И ей везло — слишком долго везло. Казалось, она неуязвима, почти бессмертна, сама смерть обходит её стороной, сплёвывая через плечо. А потом появился Лукий.

Первый фетч. Чёрный кот с янтарными глазами, старый, мудрый и бесконечно усталый. Его прежняя ведьма ушла за грань, растворилась в эфире, и Лукий, верный долгу, нашёл ту, кому мог передать копившуюся веками мудрость. Он пытался: ходил за ней по пятам, тёрся о ноги, шипел, когда она выскакивала за порог без мешочков с солью, без браслетов, с одним атамом на голой шее. Он говорил с ней — строго, настойчиво, умоляюще, — но молодая упрямая ведьма пропускала его слова мимо ушей, заканчивая схватки раньше, чем Лукий успевал договорить. И однажды она допрыгалась.

Келпи. Полуразложившаяся туша, чёрная, маслянисто-блестящая, с глазами, полными ледяного нелюдского разума. Эту тварь не бродила сама по себе — её послали пробить портал, подготовить почву для прихода кого-то более страшного, более древнего. Маленькая самоуверенная Вира влетела в бой, не успев даже достать атам. Келпи бил копытами — тяжело, методично, с жестокой расчётливостью. Первые удары переломали рёбра, вторые выбили воздух из лёгких, третьи вдавили её в мокрую холодную землю у самого края пульсирующего портала. Она помнит только небо — серое, в рваных тучах — и огромное копыто, занесённое над головой. Чудовище целилось точно, сразу двумя ногами, чтобы размозжить череп в лепёшку. А потом из ниоткуда вылетел чёрный вихрь — Лукий. Откуда в старом уставшем коте нашлось столько силы и ярости, Вира не знает до сих пор. Он врезался в морду келпи, сбил его с ног, вцепился когтями в разлагающуюся плоть и вместе с тварью улетел в распахнутую пасть портала. Ткань миров схлопнулась мгновенно, с влажным чавкающим звуком, отрезая путь обратно, и забрала с собой Лукия.

Вира кричала долго, пока не сел голос, царапала землю, пытаясь нащупать хоть щель, хоть ниточку, хоть намёк на то место, где только что зиял разрыв между мирами. Кот отдал себя ткани мироздания, стал её частью, заштопал дыру своей жизнью, душой, своим последним «мяу», которое она так и не услышала, и стал частью её самой. Боль от потери первого фетча не отпускала годами, въелась в кости, осела горьким налётом под веками, научила тому, что не смог вдолбить живой тёплый ворчащий кот. Обычно после гибели духа-хранителя другие к ведьме не приходят — считают слабой, ненадёжной, неспособной уберечь того, кто отдаёт ей свою сущность. Но через два года пришёл Амарок: огромный, чёрный, бесшумный, с глазами цвета бледной сирени, пришёл и лёг у ног, положив тяжёлую голову на лапы — без слов, без упрёков, просто был всегда рядом. И тогда Вира дала себе слово: ждать, наблюдать, планировать, не лезть в драку без разведки и, главное, слушать тех, кто мудрее, кто старше, кто видел, как рассыпаются в пыль самоуверенные ведьмы, не успевшие даже вскрикнуть.

Она положила руку на внутренний карман, где покоилась хрустальная игла-атам, и медленно выдохнула. Терпение. Всему своё время.

Из глубины Княжьего двора донёсся приглушённый расстоянием и толщей стен звон колокола — два удара, час дня. Совещание затягивалось. Вира перевела взгляд на лестницу, ведущую к балкону князя: там, за тяжёлыми дверями, сейчас решалась судьба не только города, но и всего, во что она верила, и всех, кто был ей дорог. Она научилась ждать, но ждать — не значит бездействовать.

Пока Виринея сидела у печи, погружённая в вязкую горьковатую память о Лукие, время текло мимо неё неслышное, как вода сквозь пальцы. Она и не заметила, как вернулся Ладомир, ступавший по каменному полу почти беззвучно, словно сам когда-то учился у теней. Перед ней на дубовую столешницу мягко опустилась фарфоровая чашка — тонкого белого черепка, с едва заметной трещинкой по ободку, отчего та становилась только роднее, — а рядом прозрачная пиала, в которой густо, почти черно, алело вишнёвое варенье, пахнущее летом, солнцем и той щемящей сладостью, что бывает только у вишни, сорванной в собственном саду. Вира подняла взгляд и улыбнулась ему тёплой улыбкой, которую приберегала для тех, кто был ей по-настоящему дорог, и поблагодарила. Ладомир отвёл взгляд, коротко вздохнув, и сказал, что она всегда была для него как сестра. В этом «была» пряталось столько недосказанного, столько утраченного, что ведьма мгновенно поняла: он снова вспоминает сестру — светловолосую тихую девушку, что ушла под воду одним холодным маем и больше не вынырнула. Вира открыла было рот, чтобы найти те самые нужные слова, что никогда не лежат на поверхности, но прежде чем успела сложить их в предложение, резкий чужеродный звук расколол тишину зала.

Дверь под лестницей, неприметная, которой обычно пользовались лишь слуги для коротких переходов, распахнулась настежь. Из неё вышел Захар Великородный — широкоплечий, раскрасневшийся, с той особенной княжеской статью, что не пропадает, даже когда он сбивает дыхание быстрой ходьбой, а следом за ним, бесшумно ступая по резному камню, словно не касаясь его вовсе, шагнул тот, кого Вира надеялась больше никогда не видеть вблизи. Ледяные глаза инквизитора нашли её мгновенно, будто он знал, где она сидит, будто чувствовал её присутствие сквозь стены. Виринея застыла, не донеся чашку до губ: горячий пар от мелиссового чая щекотал ноздри, а в груди медленно, тягуче разрастался холод.

Князь, не замечая напряжения, распростёртого между гостем и Вирой, широко улыбнулся и направился прямо к ней, распахнув руки в приветственном жесте. Он назвал её дорогой своей Вирой, сказал, как рад, что она пришла, наклонился и поцеловал в щёку — по-свойски, привычно, будто имел на это неоспоримое право. Губы пахли мятным чаем и вчерашним вином.

— А ты думал, что после того, что ты сделал, моей ноги тут не будет? — Вира говорила мягко, но в голосе скользнула едва заметная льдинка. Захар заметно замялся, переступил с ноги на ногу, и она, сжалившись, позволила уголку губ дрогнуть в намёке на улыбку, добавив, что желания особо приходить не было, просто соскучилась по Ладомиру. Она игриво подмигнула слуге, и тот, не ожидавший такого коварного хода, густо покраснел, уткнувшись взглядом в скатерть. Князь же, напротив, вспыхнул иначе: его взгляд метнулся к Ладомиру с внезапной, почти мальчишеской ревностью, выдававшей его чувства ярче любых признаний.

Инквизитор молчал, стоя чуть поодаль, сложив руки за спиной, и с невозмутимостью статуи наблюдал за этой сценой. Но Вира кожей чувствовала, как его взгляд скользит по ней — от собранных в косу волос с вплетённой полынью до самых пят, скрытых длинным подолом сарафана.

— Ладно, Виринея! — Захар сдался первым, как всегда. — Ты же знаешь, что я люблю тебя. И не хотел обидеть. Ни тогда, ни сейчас.

Он резко обернулся к молчаливому гостю, явно радуясь возможности сменить тему, и объявил, что хочет познакомить её с почётным гостем из самого Промока — главным инквизитором императора Константина Промокарского, Лукой. Вира медленно, очень медленно перевела взгляд на лицо человека, который ещё сегодня утром нагло, не таясь, разглядывал её в ночной сорочке у порога собственного дома, того, чьи руки — она знала это наверняка — пылали сейчас багровым, лазурным и фиолетовым светом, невидимым для простых смертных. Она выдавила из себя лёгкую, светскую, абсолютно пустую улыбку, назвала своё имя и коротко качнула головой в скупом почтительном кивке. Лука ответил идеально выверенным поклоном — до сантиметра, до градуса наклона — и произнёс низким спокойным голосом с хрипотцой, что его очень приятно.

— Что ж, вот и славно! — Захар хлопнул в ладоши, разрушая повисшую между ведьмой и инквизитором странную звенящую тишину, и объявил, что пойдёт распоряжаться опочивальней для гостя, а Ладомиру велел подготовить торжественный обед на три персоны. Слуга замер с подносом в руках, переспросил:

— Три? — и услышал в ответ, что князь очень хочет видеть на этом обеде Виру, если никто не против. Захар перевёл взгляд на инквизитора, и тот едва заметно качнул головой, затем на саму Виринею, ожидая её ответа.

Она молчала. На приёмах, куда приглашали важных гостей из иных земель, право присутствовать за одним столом с князем имели лишь его законная супруга и кровные родственники, иногда — помолвленные невесты, но этот статус требовал официального объявления. Захар только что сделал это объявление — не словами, но взглядом, интонацией, самой постановкой вопроса. Внутри у Виры всё взметнулось горячей горькой волной: гнев и изумление перед такой наглостью. Человек, который всего несколько недель назад, перебрав вина на пиру, прижал её в тёмном коридоре, требуя полного повиновения и отправки в свою койку — она дословно запомнила это выражение, оно въелось в память, как клеймо, — сейчас стоял перед ней и смотрел с искренней, почти щенячьей надеждой. Она тогда отказала твёрдо, холодно, а когда он попытался взять силой — всего на миг позволила себе то, что умела лучше любых слов: лёгкое движение пальцев, шёпот, неслышный даже самому близкому уху, и князь, могучий Захар Великородный, мгновенно обмяк и провалился в сон, так и не поняв, что его остановило. Утром он помнил только, что выпил лишнего и, кажется, вёл себя недостойно. Вира не стала объяснять, просто ушла.

И вот теперь он снова смотрит на неё с надеждой, любовью и той особенной мужской слепотой, что не позволяет видеть в женщине ничего, кроме объекта собственных желаний. Она хотела отказать — слова уже собирались на языке, острые, как битое стекло, — но вспомнила руки инквизитора: багровые, по локоть, фиолетовые искры, вплетённые в багрянец, как яд в сладкое вино. Она должна узнать, что они задумали, что обсуждали с Захаром за закрытыми дверями, как далеко простираются их планы.

— Сочту за честь, — услышала она собственный голос со стороны — ровный, спокойный. — Благодарю за приглашение.

Князь просиял и, бросив на Ладомира торжествующий взгляд, стремительно вышел из зала отдавать распоряжения, сияя самодовольством, как начищенный самовар. Слуга, всё ещё с лёгким румянцем на щеках, поклонился и почти беззвучно скользнул к выходу, унося пустой поднос.

Вира не сразу заметила, что осталась один на один с тем, кого сегодня презирала больше всех. Инквизитор всё это время не проронил ни слова, стоя у печи и глядя на догорающие угли, и Вира уже решила, что он просто ждёт возвращения князя. Но когда последние шаги Ладомира стихли в коридоре, Лука медленно, очень медленно обогнул стол и встал у её левого плеча — так близко, что она ощутила исходящий от него холод: не физический, другой, тот, что бывает у людей, слишком долго смотревших в бездну.

— Значит, княжеская шлюшка, — тихо, почти ласково прошептал он, наклоняясь к самому уху. — С деревенского двора.

Удар был точен, рассчитан, нанесён с хирургической аккуратностью туда, где кожа тоньше всего. Виринея перестала дышать: обида — липкая, горячая — плеснула под рёбра, смешиваясь с ледяной яростью. В голове зазвенело, пальцы, лежавшие на столешнице, сами собой сжались в кулак, и ногти до боли впились в ладонь. Она могла бы уничтожить его прямо сейчас, одним движением, размазать по стене, как надоедливую муху, прилетевшую с навозной кучи и теперь жужжащую над самым ухом. В груди копился жар — тот самый, что прежде, десять лет назад, бросал её в бой без разведки, без плана, без единого мешочка с солью, тот, что стоил жизни Лукию.

Молчание затягивалось. Вира чувствовала, как кровь приливает к лицу, заливая щёки густым некрасивым багрянцем. Лука смотрел на этот румянец с откровенным, почти детским любопытством, и уголок его губ дрогнул, пополз вверх — он смеётся, надо мной. Сделать вдох. Выдох. Вспомнить, сколько лет копила силы, чтобы однажды не сорваться. Вспомнить Амарока, который спит сейчас у её порога, свернувшись кольцом чёрной шерсти. Вспомнить Лукия — и ту цену, что он заплатил за её несдержанность. Ярость не ушла, она никуда не уходит, её нельзя прогнать насовсем, но Вира научилась сажать её на цепь. Она медленно, очень медленно повернула голову, посмотрела инквизитору прямо в глаза — в эти ледяные, с застывшими в глубине искрами — и улыбнулась. Нежно, открыто, почти ласково.

— Странно это слышать, — произнесла она внятно, чеканя каждое слово, — от человека, чьё ремесло — убивать без повода всякий люд. Сколько на ваших руках крови, инквизитор? Тысячи? — Она склонила голову к плечу, разглядывая его с притворным сочувствием. — Женщин, наверняка. И детей. Их вы тоже пытаете или предпочитаете быстрый способ?

Лука молчал, его лицо оставалось непроницаемым, лишь желваки на скулах обозначились резче.

— Ах да, — Вира коснулась пальцем подбородка, изображая задумчивость. — Вы же любите запытать человека до смерти, чтобы выбить признания, которые люди говорят лишь затем, чтобы поскорее умереть и не чувствовать больше боли. — Она помолчала. — Вы презренны.

— Я не убиваю невиновных, — голос инквизитора прозвучал низко, сдавленно, как камень, перекрывший русло реки. — Только тёмных ведьм…

Он не договорил. Рывок был стремительным, почти невидимым: в одно мгновение Лука оказался вплотную, и его ладонь замерла в жалком сантиметре от её горла. Вира не шелохнулась, не отшатнулась, только смотрела прямо, не мигая, в самую глубину ледяных глаз, где сейчас плескалось что-то первобытное, давно не отпускаемое на волю. Воздух между ними загустел, стал вязким, как смола.

И в этот миг тяжёлая дверь зала распахнулась, впуская дробный перестук множества ног и звон посуды. Ладомир нарочито бодрым и громким голосом объявил, что холодные закуски просят подавать сюда, а горячее будет чуть позже. Лука отдёрнул руку резко, будто обжёгся, его лицо вновь стало непроницаемой маской, лишь ноздри раздувались, выдавая тяжёлое рваное дыхание. Он отступил на шаг, на два, отвернулся к печи, где давно догорели дрова, и только алая россыпь углей тлела, подёргиваясь седым пеплом.

Ладомир, расставляя на столе тяжёлые серебряные блюда с заливным, копчёным мясом и маринованными грибами, поднял взгляд, перевёл его с напряжённой спины инквизитора на Виринею, которая уже сидела на скамье для гостей — неестественно прямая, с побелевшими костяшками сжатых в кулак пальцев, — и тихо, почти умоляюще спросил, не случилось ли чего. Ему совсем не хотелось, чтобы что-то случилось, не сегодня, не здесь. Вира медленно разжала пальцы, позволила лицу разгладиться, губам — сложиться в привычную чуть отстранённую улыбку и ответила, что всё хорошо. Ни к чему кому-то знать об этой перепалке, ни к чему впутывать Ладомира, у которого сестра утонула, а сердце осталось навсегда при ней, на холодном весеннем дне. Она попросила налить ей вина, поднялась и, стараясь ступать бесшумно, направилась к столу, за которым меньше чем через час сядет ужинать с двумя мужчинами: один — убийца, второй — тот, кто видит в ней лишь красивую вещь, которую можно завоевать.

Ладомир понимающе кивнул, его пальцы, чуть дрожащие от напряжения в комнате, потянулись к хрустальному графину, и янтарная жидкость полилась в бокал, наполняя солнечным светом среди серого зимнего утра. Вира приняла вино, сделала маленький глоток — терпкое, с лёгкой горчинкой, оно обожгло горло и покатилось внутрь, разливаясь обманчивым теплом. Ладомир виновато потупился, теребя край расшитого пояса, и сказал, что совсем забыл: Великий князь просил её пройти с ним, у него сюрприз.

Виринея медленно, очень медленно закрыла глаза. Где-то в глубине груди, под рёбрами, шевельнулось что-то острое и колючее — то ли раздражение, то ли усталость, уже успевшая стать привычной спутницей этого бесконечного дня. Она сделала большой, почти жадный глоток вина, позволяя терпкой горечи смыть слово, готовое сорваться с языка, открыла глаза и первым делом наткнулась на взгляд Луки. Инквизитор сидел напротив у камина с бокалом в руке, и на его губах медленно, словно нехотя, расцветала саркастическая улыбка. Он ничего не сказал. Ему и не нужно было. Всё со стороны выглядит ровно так, как он и сказал.

— Как шлюха, — прошипела Вира одними губами и, подхватив юбку, направилась за Ладомиром к боковой двери.

Коридор был длинный, сложенный из серого замкового камня, и каждый шаг отдавался гулким эхом, метавшимся меж холодных стен. Вира ступала быстро, почти бесшумно — привычка, въевшаяся в походку за годы охоты, — и размышляла. Как всё это отвратительно выглядит со стороны и изнутри. Но почему, спрашивается, её это должно волновать? Ей сказал это убийца, человек, в котором нет ни капли сострадания, ни искры тепла, один лишь вечный промозглый холод. Мерзкий. Гадкий. Чужой. Нет, ей абсолютно плевать, что он о ней думает. Абсолютно. И если бы она захотела — могла бы превратить его в комара и прихлопнуть ударом ладони или в петуха — того самого, что венчает праздничный ужин на блюде, с яблоком вместо потрохов и румяной корочкой. От этих мыслей внутри разлилось едкое мстительное тепло. Да, она могла бы. Она знает свою силу. Но не станет. Никогда не применяла магию против людей, только лёгкие мороки, почти невесомые, как паутина: чуть смазать память, чуть отвести взгляд, чтобы уберечь себя. Не больше. Это был её личный негласный завет, и она не собиралась его нарушать. Даже ради такого, как он.

Ладомир, повернув в замке тяжёлый ключ, объявил, что Захар просил принять этот подарок как извинение за своё скотское поведение и надеть на приём. Дверь в покои отворилась с мягким, почтительным скрипом, и Вира шагнула через порог, пряча улыбку в уголках губ.

— Так и сказал: «скотское»? — спросила она с лёгкой понимающей насмешкой. Она знала Ладомира, знала, как бережно он всегда пытался отполировать репутацию своего господина, стереть с неё особо въедливые пятна, и знала, что Захар — при всех его недостатках, при всей мужской слепоте и порой непроходимой тупости — вряд ли использовал такие точные, самобичующие слова. Ладомир густо покраснел, пятясь к двери, буркнул, чтобы она надень это, указал куда-то в глубину комнаты и выскользнул за дверь, которую тут же плотно притворил. Щёлкнул замок.

Вира покачала головой. Ах, Ладомир. Добрый, верный, неизменно заботливый. После того как он потерял Злату — последнюю кровную родственницу, маленькую сестрёнку с льняными косами и доверчивым взглядом, — в его сердце образовалась пустота, которую Вира, сама того не желая, заполнила собой. Он сам говорил: «Вы так похожи. Будто она вернулась». Девочка пошла к озеру одна, в тихое тёплое утро, ещё не знавшее беды. А в озере как раз открылся прорыв — нежданный, внеплановый, из тех, что не предупреждают о своём приходе колокольным звоном. Твари, полуразложившиеся и голодные, вываливались на берег, и одна из них — быстрая, как щучья тень, — утащила испуганного ребёнка под воду. Местная ведьма прибежала, когда портал ещё пульсировал на поверхности, раздирая ткань мироздания неровным рваным краем. Она закрыла его, зачистила берег, отправила тварей обратно в Навь, откуда они явились. Но Златы уже не было: тело исчезло вместе с порталом — растворилось в межмирье, ушло туда, откуда нет возврата. И тогда ведьма сделала единственное, что могла: мороком соткала для свидетелей ложную память.

«Утонула», — сказали они Ладомиру. Оступилась, упала в озеро, и вода сомкнулась над её головой, прежде чем кто-то успел помочь. Спустя пять лет в этом княжестве поселилась молодая ведьма Виринея, и когда Ладомир увидел её впервые — замер, побелел, едва не выронил княжеский кубок.

«Злата», — выдохнул он, и столько боли, надежды и отчаянной любви было в этом одном слове, что у Виры сжалось сердце. Она не согласилась заменить сестру, сказала правду — мягко, но твёрдо. Он кивнул, согласился, принял. Но она видела его взгляды, слышала, как иногда он оговаривается, называя её чужим именем, и знала, что в глубине души Ладомир до сих пор не верит ей. Или не хочет верить.

Вира тряхнула головой, отгоняя воспоминания, и наконец огляделась. Покои, в которые её привёл слуга, были поистине княжескими: резные наличники на высоких окнах, пропускающих бледный зимний свет; небольшой, но искусно сложенный камин, облицованный зелёным малахитом, переливающимся на гранях от тёмного, почти чёрного, до нежно-травянистого; по бокам его поддерживали две стройные деревянные колонны, увитые золотыми волнами, что вились к самому потолку.

Такие же колонны, только без волн, обрамляли и входную дверь, словно стражи, замершие в вечном карауле. Потолок поражал воображение: по белому, как первый снег, фону вилась золотая вязь — бутоны, листья, целые гроздья цветущих роз, застывших в металле навечно. Кровать занимала едва ли не половину комнаты: широкая, высокая, с балдахином цвета изумрудной лозы, ниспадающим мягкими тяжёлыми складками. Под ногами пружинил огромный ковёр из белой овечьей шерсти — чистый, пушистый, в который хотелось утопить босые ступни и забыться. И туалетный столик: резной, с инкрустацией из самоцветов — аметистов, сердоликов, крошечных искорок горного хрусталя — он стоял у окна, и в его тёмной полированной глади отражалось серое, затянутое облаками небо.

Но взгляд Виры приковало не это. На кровати, поверх изумрудного покрывала, лежало платье. Нежно-лавандовое, переливчатое, будто сотканное из утреннего тумана и лепестков только что распустившейся сирени. Рукава — широкие, струящиеся, от плеча до самого запястья, где собирались в изящную манжету. Ткань струилась под пальцами, ложилась в ладонь прохладной гладкой волной.

«Шёлк, — выдохнула Вира, и в этом шёпоте смешались восхищение, горечь и усталое смирение. — Явно из-за моря, у нас такого нет». Подойдя ближе, она провела ладонью по ткани, чувствуя, как та скользит, почти живая, и приняла решение: штаны останутся.

Захар и Лука уже вели неторопливую беседу у камина, когда двери в зал распахнулись. Князь поднял бокал, собираясь что-то сказать, и замер — слова умерли, не успев родиться. Виринея вошла плавно, словно не шла, а плыла над каменным полом, едва касаясь его носками расшитых туфель. Голову держала высоко, но без тени надменности — с той естественной врождённой грацией, которую невозможно сыграть, которую можно только иметь или не иметь. Движения её были скупы, выверены, но не заучены — они текли из самого центра существа, из той глубины, где обитает истинная женская магия, не требующая ни заклинаний, ни атамов. Она шла к мужчинам у камина так, будто всю жизнь провела при дворе, будто манеры княжны впитала с молоком матери, будто не было ни лесной избушки, ни охоты на нечисть, ни бессонных ночей у штопаных порталов. Просто было. И всё.

Волосы она уложила в затейливый пучок и искусно вплела в него серебряный гребень с жемчугом — тот самый, что нашла на туалетном столике. Рядом с гребнем лежали серьги и ожерелье: крупный тёплый жемчуг, молочный, с едва заметным розоватым отливом. Полынь, колючую и верную защитницу, Вира спрятала в глубине причёски, а мелкие цветы, что ещё утром украшали косу, вынула — вместо них засиял благородный блеск драгоценностей. Платье сидело идеально: шёлк обтекал фигуру, ниспадал волнами к самому полу, скрывая грубые ведьмовские штаны, но Вира знала, что они там, и это знание придавало сил. Корсет, расшитый фиолетовыми аметистами и жемчужными бусинами, подчёркивал тонкую талию, делая её почти неправдоподобно узкой. Обнажённые плечи белели в полумраке зала, и этот откровенный, целомудренный жест добавлял образу той особенной хрупкости, от которой у мужчин перехватывает дыхание и немеют пальцы.

Вира остановилась у стола, обвела взглядом присутствующих. Захар смотрел на неё, приоткрыв рот, и забытый бокал в его руке медленно кренился, рискуя расплескать вино на ковёр; зрачки расширились, и в них плескалось такое откровенное, почти мальчишеское восхищение, что Вира на мгновение даже почувствовала укол совести. Лука скользнул по ней взглядом — быстро, цепко и холодно, как зимняя стужа, что заползает под одежду на безлюдной дороге. Ни тени восхищения, ни искры интереса: тяжёлый оценивающий взгляд — и тут же обратно, в тарелку, к недоеденному куску мяса и остывающему соусу. Вира почувствовала, как внутри шевельнулось что-то странное. Не разочарование — нет, скорее лёгкое, почти незаметное удивление или досада. Она тут же одёрнула себя: какая разница, что он там видит и как смотрит? Он — никто. Чужак. Убийца с руками по локоть в крови тех, кто был ей если не сестрой, то дальним, но родным по духу. Она здесь не для того, чтобы ему нравиться.