Средневековая магия. Долг или любовь
- -
- 100%
- +
Князь вожделенно вздохнул — тем особым влажным вздохом, от которого у Виры всякий раз внутри всё переворачивалось, — улыбнулся быстро, словно боясь, что видение исчезнет, поднялся и, обойдя стол, с почтительной поспешностью отодвинул тяжёлый дубовый стул. Он сказал, что так и знал: этот образ сделает её ещё более восхитительной и очаровательной, и замер в полупоклоне, ожидая, пока она соизволит сесть. Вира медленно, с царственной грацией опустилась на стул, держа голову высоко, спину прямой, как струна, — осанка, которой могли бы позавидовать иные княжны, с детства приученные носить на темени книги. Краем глаза она заметила, как пальцы князя дрогнули над спинкой стула — словно он боролся с желанием коснуться её обнажённого плеча. Не коснулся. Совесть всё-таки не до конца атрофировалась.
— Великий князь, — произнесла Вира с той особенной, чуть ленивой игривостью, от которой у мужчин подкашиваются колени, — будьте любезны наполнить мой бокал этим изысканным вином.
Она чуть склонила голову, глядя на князя из-под опущенных ресниц, и в этом взгляде было столько почтительного восхищения, сколько не снилось ни одной придворной даме. Захар, польщённый до глубины души, схватился за графин с такой поспешностью, что едва не расплескал янтарную влагу на скатерть.
— Я бесконечно признательна, — продолжила Вира, принимая наполненный бокал и с наслаждением вдыхая тонкий фруктовый аромат, — что вы пригласили меня сегодня отужинать с вами и вашим… очаровательным гостем.
Она ухмыльнулась — уголком губ, едва заметно, но достаточно для того, чтобы сидящий напротив инквизитор поперхнулся только что откушенным куском фазана. Лука закашлялся, прикрывая рот салфеткой, и Вира с удовлетворением отметила, что даже у идеальных машин иногда случаются сбои.
— Расскажите, — она перевела взгляд на князя, и голос зазвучал доверительно, почти по-детски любопытно, — любопытной даме, о чём же нас просит император Константин? И куда вы отправили прочих посланников святой инквизиции?
Она пригубила вино, с наслаждением задержав его на языке, и испытующе посмотрела на Захара. Князь открыл рот, явно собираясь ответить обстоятельно и с чувством собственной значимости, но прежде чем он успел издать хоть звук, его опередил низкий спокойный голос: с вашего позволения, князь, я утолю жажду вашей любопытной спутницы. Захар замялся, глянул на инквизитора, на Виру, снова на инквизитора — и, не найдя в себе сил возражать, лишь кивнул, отодвигая свою роль на второй план.
Лука отложил нож, промокнул губы салфеткой — медленно, тщательно, с педантичностью человека, привыкшего контролировать каждое своё движение, — сделал глоток вина, позволяя янтарной влаге смочить горло, и лишь затем заговорил. Как Виринея уже изволила заметить, святой инквизиции здесь нет — он выделил слово «святой» с едва уловимой, почти незаметной иронией, — основной состав отбыл на другое задание, а затем проследует обратно в Промок. Он выдержал паузу, глядя на огонь, танцующий в камине, и продолжил: он же должен остаться и выполнить поручение государя Константина, и в ближайшее время будет жить в этом дворце, князь Захар великодушно разрешил ему это. Лука поднялся — плавно, без единого лишнего движения — и направился к камину, взял из дровницы несколько поленьев, одно за другим, и аккуратно уложил на догорающие угли. Сухое дерево тотчас занялось, затрещало, выбросив вверх сноп золотистых искр. А также, продолжил он, не оборачиваясь, князь пожаловал ему чин при дворе: теперь он временно исполняет обязанности главного воеводы. Он помолчал, глядя, как огонь лижет свежую кору, и добавил, что прежний воевода слёг со странной болезнью.
И только тут он повернулся. Медленно, неспешно. В его глазах — этих ледяных, с застывшей на дне вечной мерзлотой — вдруг вспыхнуло что-то живое. Азарт. Интерес. Хищное, почти волчье любопытство. Он уже видел такое у нас, под Промоком, произнёс он, не сводя с Виры немигающего взгляда, и сделал шаг от камина, ещё один. Тело покрывается красными пятнами, язык — в язвах, жар не сбивают уже сутки, и лекари только разводят руками, шепчась о порче и сглазе. Тишина в зале стала звонкой, как натянутая струна, даже огонь, казалось, притих, прислушиваясь. Это работа тёмной ведьмы, подытожил Лука, и я найду её. Последние слова он произнёс, глядя прямо в глаза Виринее, в упор, не мигая.
По спине ведьмы пробежал холодок — не тот, привычный, от сквозняка или зимней стужи, а иной, глубокий, рождённый древним инстинктом загнанной в угол дичи. Кто-то пытался вскрыть её защиту. Она почувствовала это мгновенно — как если бы невидимые пальцы осторожно, но настойчиво ощупывали каждый узелок, каждую петельку её ментальной брони. Вира напрягла зрение — то особенное, ведьминское, что позволяло видеть следы чужой магии даже в полной темноте, — но не увидела ничего: ни отпечатков, ни эфирных нитей, ни единой искры чужеродного света. Только глухое тревожное эхо чужого прикосновения, осевшее где-то под рёбрами тяжёлым холодным камнем. Стало трудно дышать.
Инквизитор стоял напротив и смотрел на неё. Он не обвинял — пока. Но он знал. Был уверен, что ведьма здесь, в этом городе, в этом зале, возможно — за этим столом. И он прав. Но не та ведьма. Вира не насылала болезнь на воеводу. У неё не было ни причин, ни желания вредить людям, с которыми она делила этот кров, этот хлеб, этот воздух. Она защищала их — от Нави, от тварей, от того, что прорывается сквозь истончившуюся ткань миров, а не убивала медленной мучительной смертью, сжигающей плоть изнутри. Значит, если он прав и это действительно магия, то в княжестве появилась ещё одна ведьма. И судя по тому, как уверенно и точно кто-то только что коснулся её защиты — прощупывая, оценивая, запоминая, — эта ведьма знает о присутствии Виры, знает и не боится, более того — она даёт понять, что готова к встрече.
Тёмная. Слово отозвалось в сознании глухим тревожным гулом. Да, не все ведьмы соблюдают кодекс, завещанный Велесом. Не все выбирают путь равновесия и защиты. Некоторые срываются в тёмный омут, к истокам хаоса, к Чернобогу, чьи дары всегда обжигают руки, но сулят власть, которой не достичь честным путём. Они творят смерть и ужас не ради великой цели, а ради самого процесса, ради пьянящего чувства всемогущества, ради смеха умирающих и криков, обезумевших от горя. Именно из-за них жгли костры по всему материку. Именно из-за них люди, чьи бабки ещё носили цветы к капищам, запирали двери при одном упоминании магии. Именно из-за них рождались инквизиторы — такие, как этот холодноглазый мужчина, сидящий напротив с бокалом вина в руке. Сбрасывать всю вину только на тёмных, конечно, нельзя — люди всегда боялись того, чего не могли понять, а страх плохой советчик, — но отрицать, что именно ведьмы-отступницы поднесли спичку к давно промасленному фитилю, было бы глупо и нечестно.
Вира сделала глубокий медленный вдох, стараясь унять бешено колотящееся сердце. Нужно найти повод уйти. Сейчас же. Немедленно. Добежать до дома, позвать Амарока: волк умеет быть тенью, он выследит чужачку быстрее любой гончей, не выдавая себя ни единым шорохом. Но аккуратно. Очень аккуратно. Эта ведьма опасна. Вира чувствовала это кожей, нутром, каждой клеткой, наученной выживать в мире, где даже тени могут сомкнуться на горле. Она подняла бокал, пряча за глотком вина секундную дрожь в пальцах, и заставила лицо оставаться спокойным, безмятежным, почти скучающим.
— Какая печальная история, — произнесла она ровно. — Надеюсь, вы найдёте виновного, господин воевода.
Лука чуть склонил голову, принимая её слова, но взгляд его остался прежним: холодным, внимательным, ищущим. Он всё ещё смотрел на неё, и Вира вдруг поняла с пугающей отчётливостью: он не просто подозревает её. Он наблюдает. Ждёт. Проверяет каждое её движение, каждую эмоцию, каждый вздох. Игра только начинается.
Глава
IV
. Гостья теней
Молчание затягивалось, становясь вязким, как перестоявший кисель. Огонь в камине потрескивал, выплёвывая редкие искры на древесный пол, и Вира уже собиралась открыть рот, чтобы нарушить эту гнетущую тишину, но князь опередил её.
— Вира, — голос Захара обрёл ту особую скрипучую твёрдость, какую он приберегал для военных советов и непокорных бояр, — так как ты живёшь одна, было принято решение.
Он выдержал паузу, набычившись и сведя светлые брови к переносице. Вира мгновенно узнала этот взгляд — так князь смотрел на провинившихся дружинников, когда собирался рубить с плеча.
— Ты останешься жить во дворце. Покои ты уже видела сегодня… — он запнулся, и на миг в его голосе мелькнуло что-то похожее на неуверенность. — Надеюсь, тебе понравилось.
Вира открыла рот.
— Нет, — отрезал Захар, не дав ей вымолвить ни слова. — Это не обсуждается. Это приказ. И ты не ослушаешься.
Он подался вперёд, опершись локтями о стол, и в его глазах плескалась такая отчаянная, почти болезненная решимость, что ведьма на мгновение растерялась.
— Ты будешь жить тут, — повторил он, чеканя каждое слово. — Под охраной. В безопасности.
Наивный, глупый и добрый, в конце концов.
Он правда думает, что, если ведьма захочет пробраться в княжеский терем, его стены, стражи и тяжёлые дубовые двери хоть что-то ей сделают? Он правда верит, что опасность для неё таится снаружи, а не сидит сейчас напротив, грея руки о бокал с вином и наблюдая за ними обоими с холодным отстранённым любопытством?
Спорить было бесполезно.
Вира издала мычащий, нечленораздельный звук — чистой воды протест, вырвавшийся из горла раньше, чем она успела его придержать. Прямо как маленькая девочка, которую ругают за разбитую чашку. Она и сама удивилась этому.
— Захар, — она постаралась вложить в голос всю доступную жалобность, всю ту притворную беспомощность, которую так презирала в других, но которая сейчас была её единственным оружием. — Но там же мои вещи.
Она заглянула князю в глаза — снизу вверх, чуть склонив голову, касаясь пальцами скатерти, словно ища опоры.
— Могу я хотя бы забрать их? Ну пожалуйста?
В этом «ну пожалуйста» было столько мольбы, сколько не вытянуть из целого хора придворных просительниц. Вира и сама не ожидала, что умеет так.
Захар дрогнул. Его решимость дала трещину, и в эту трещину хлынуло привычное, почти рефлекторное желание сделать для неё всё, что угодно: подарить луну с неба, достать со дна морского жемчужное ожерелье, приказать заложить карету и ехать хоть на край света.
— Да, — выдохнул он. — Конечно, Вира. Но под надёжной охраной.
Он обернулся к молчаливому собеседнику, и голос его обрёл былую твёрдость:
— Сопровождать тебя будет Лука.
Тишина, повисшая после этих слов, была гуще, чем прежде. Гуще и холоднее.
Вира почувствовала, как пальцы, сжимающие ножку бокала, едва заметно дрогнули.
Лука. Инквизитор. Убийца. Человек, чьи руки по локоть в крови тех, кто был ей если не сестрой, то хотя бы дальним, но родным по духу. Тот, кто меньше часа назад назвал её княжеской шлюшкой и едва не сомкнул пальцы на её горле. И теперь этот человек будет сопровождать её в единственное место, где она ещё могла чувствовать себя в безопасности — в собственный дом.
Вира медленно, очень медленно перевела взгляд на князя. Захар смотрел на неё с той же отчаянной собачьей преданностью, ожидая благодарности за свою заботу.
Она посмотрела на Луку.
Инквизитор сидел неподвижно, как изваяние. Его лицо оставалось бесстрастным, но в уголках губ — Вира готова была поклясться — пряталась тень той самой саркастической улыбки, от которой у неё внутри всё переворачивалось.
Он знал. Знал, что это за испытание — для них обоих. Знал и принимал его с холодным, почти спортивным интересом.
Что ж. Вира сделала глубокий вдох. Медленный выдох.
— Хорошо, — произнесла она ровно, глядя прямо перед собой. — Я согласна.
Голос её не дрогнул.
Вира с раздражением косилась назад, где во влажной вечерней мгле неотступно скользил высокий силуэт в синем плаще. Душегуб. Палач. Человек, который только что за ужином с наслаждением описывал, как убивает ведьм.
«Какого чёрта именно он? Зачем вообще всё это надо? Я же ведьма, в конце концов. Могу оморочить его и сбежать».
Она в который раз обернулась — и в тот же миг из мглы, разрезая серый сумрак, блеснули два ледяных огня. Он не сводил с неё глаз. Ни на мгновение. Ни на шаг.
«Нет. Нельзя. Надо быть осторожнее».
Она отвернулась, вцепившись взглядом в мокрую размокшую дорогу. То снег, то дождь — погода, как всегда, продолжает шутить с землёй и её хрупкими обитателями.
Ливень закончился всего полчаса назад, но щедро оставил после себя память — глубокие мутные лужи, в которых плавали обрывки прелой листвы и отражения туч. Ноги предательски скользили по этому месиву, тонкие подошвы туфель не держали размокший грунт, и каждый шаг давался с трудом.
Правая нога поехала в сторону.
Вира взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, судорожно протянула ладонь к мокрому скользкому забору — но пальцы лишь беспомощно царапнули дерево, не найдя опоры.
Сердце оборвалось и провалилось куда-то в живот, когда земля ушла из-под ног окончательно.
Но вместо жёсткого холодного удара о грязь и камни — что-то твёрдое и сильное перехватило её в воздухе, не дав упасть.
Вира открыла глаза.
Над ней, в каком-то жалком вершке от её лица, нависал Лука.
Близко. Слишком близко. Так близко, что она вдруг, вопреки всякой логике, вопреки страху и отвращению, смогла разглядеть то, что ускользало от неё раньше, при дневном свете и в полумраке замковых залов.
Его лицо было невозможно забыть.
Нос — тонкий, с ясным, благородным профилем и едва заметной горбинкой, словно кто-то из далёких предков сломал его в юности, да так и оставил, не став исправлять совершенное природой. Скулы — высокие, спокойные, резко очерченные, как у статуи в древнем храме, куда давно не ступала нога человека.
Она хотела посмотреть в глаза — туда, в эти ледяные бездны, что пугали и притягивали одновременно, — но взгляд, непослушный и словно зачарованный, скользнул ниже. Губы. Мягкий, но чёткий, почти скульптурный изгиб. Ни капли той жёсткости, что застыла в линиях скул и подбородка. Верхняя чуть тоньше нижней, и в уголках притаилась тень — то ли усталости, то ли вечной, застарелой горечи.
Вира смотрела на эти губы и не могла отвести взгляд.
А потом уголки его губ дрогнули. Медленно, с ленивой, хищной грацией они поползли вверх, складываясь в усмешку, от которой у неё внутри всё переворачивалось и сворачивалось в тугой, болезненный узел.
— Не время валяться в грязи, — произнёс он, и голос его — низкий, с хрипотцой — прозвучал почти над самым ухом. — Ты слышала своего любовничка. У нас ограниченное время.
Он продолжал придерживать её за талию — крепко, но без лишней грубости. Рука, тяжёлая и горячая даже сквозь намокший шёлк, жгла кожу сквозь ткань.
— Или, — добавил он чуть тише, и ледяные глаза вдруг стали глубже, темнее, — может, завершим незаконченный разговор?
Вира замерла. Не дышала. Не моргала.
— Так вот, — он говорил ровно, спокойно, словно читал лекцию нерадивым студентам, — я убиваю только тёмных ведьм.
Его взгляд впился в её зрачки, не отпуская, гипнотизируя.
— Гадких. Вредящих.
И вдруг в этом ледяном, бесстрастном взоре сверкнуло нечто иное. Не холод — жар. Не равнодушие — жестокое, почти сладострастное наслаждение.
— Люблю сдирать с них кожу, — произнёс он медленно, смакуя каждое слово, словно дорогое вино. — Заживо. А потом сжигать. Медленно.
Его пальцы чуть сжались на её талии.
— Особенно нравится, если она не умерла сразу. Если чувствует боль. Если кричит. Долго.
К горлу Виры подкатил тяжёлый горький ком.
«Он перебрал с вином, — пронеслось в голове отчаянное, почти истеричное. — Он просто перебрал с вином. Он не может быть таким на самом деле. Никто не может быть таким…»
Она резко, со всего маху отмахнулась от его руки — так, словно к ней прикоснулось что-то мерзкое и липкое.
Отшатнулась, едва не поскользнувшись снова. Гордо вскинула подбородок, вцепилась взглядом в мокрый тёмный силуэт своего дома впереди.
— Идиот! — выплюнула она, не оборачиваясь. Голос сорвался на хрип — то ли от холода, то ли от подступивших слёз, которые она заставила себя проглотить.
И зашагала прочь — быстро, почти бегом, рискуя сломать каблуки и вывихнуть щиколотку, только бы не слышать больше этот голос, не чувствовать этот взгляд на своей спине. В ушах шумело. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.
Лука смотрел ей вслед.
Молча. Неподвижно. Лишь усмешка медленно сползла с его губ, оставляя лицо бесстрастным, как у покойника.
— Ты будешь стоять во дворе! — Вира обернулась уже с порога, вцепившись пальцами в мокрую дверную ручку. — И только сунься ко мне в дом!
Она метнула в него колкий, полный ледяной ярости взгляд.
— Я скажу Захару, что ты до меня домогался!
Инквизитор медленно, почти лениво склонил голову набок. Секунду смотрел на неё — изучающе, спокойно, без тени обиды или гнева. Затем коротко, едва заметно кивнул.
Вира нырнула в спасительный полумрак родного дома и захлопнула дверь перед самым его носом.
Гулкий удар дерева о косяк прокатился по коридору, словно выстрел. Затем — тишина. Такая плотная, что заложило уши.
Она прислонилась спиной к холодному дереву, закрыла глаза и позволила себе одну-единственную секунду слабости. Сердце колотилось где-то в горле, пальцы мелко дрожали, а в голове, как назойливая муха, кружило одно и то же:
«Он безумен. Он опасен. Он…»
Мысли путались, цеплялись друг за друга, не желая складываться в ровную логичную цепочку.
Что делать? Как остаться в доме, если этот психопат караулит за порогом? Как отделаться от него? Может, вообще сбежать? Прямо сейчас, через чёрный ход, через окно, раствориться в лесу, уйти в Навь, спрятаться там, где инквизиторы не суют свой нос…
Она сделала шаг в темноту прихожей. И замерла. Это была не та уютная, живая тишина, какой обычно дышали стены её избушки. Не то мягкое, мурлыкающее безмолвие, в котором угадывалось дыхание спящего Амарока, потрескивание защитных чар, лёгкий едва уловимый звон сигнальных нитей, протянутых от порога до алтаря. Ни звука.
Вира знала свой дом до последней половицы, до каждого узелка на занавесках и каждой руны, которую когда-то собственноручно вырезала на дверных косяках. Она помнила наизусть все звуки, которые издавали её защиты, — ту тонкую, почти неслышную песню, доступную только ей одной, но сейчас эта песня молчала. Кто-то взломал защиту.
Она медленно, очень медленно ступила вглубь дома, делая шаг за шагом, и старалась не выдать дрожи, которая предательски нарастала где-то под рёбрами. Внешне ничего не изменилось: всё те же полки с камнями и склянками, всё тот же стол, накрытый мороком под обычную крестьянскую утварь, всё те же пучки трав под потолком. Но воздух стал другим — чужим, тяжёлым, пропитанным чем-то холодным и липким, вязкий.
И в этой вязкости плавали, переливались гадкие серо-бирюзовые нити — словно слизь, оставленная гигантской улиткой. Присутствие чужака висело в пространстве, давило на виски, оседало на языке металлическим горьким привкусом.
Вира стиснула кулаки, сдерживая желание немедленно, не думая, ударить вслепую, наугад, выплеснуть всю скопившуюся за день магию в одну сокрушительную испепеляющую волну, но понимала, что нельзя — это привлечёт внимание и разрядит резерв, а она пока не знает, с кем или с чем ей предстоит столкнуться. И где же Амарок? Она позвала его мысленно раз, другой, третий, но в ответ была только тишина — ни отголоска его присутствия, ни намёка на его шерсть, дыхание или тяжёлую тёплую тень в радиусе хотя бы полукилометра. Волк исчез, растворился, словно его и не бывало никогда.
«Главное — добраться до алтаря», — твердила она себе, потому что там, под белой скатертью с защитными узорами, среди пирамид из камней и ловцов снов, хранилось оружие понадёжнее, чем простая игла, — вещи, способные не только защитить, но и ударить в ответ. Вира двинулась вперёд, стараясь ступать бесшумно и почти не дышать; сердце колотилось быстро-быстро, кровь стучала в висках, но она заставляла себя сохранять спокойствие, дышать ровно и не ускорять шаг, потому что чужак — кто бы он ни был — мог оставить ловушки или крикунов, тех мелких тварей, которые оповещают хозяина о вторжении и заодно набрасываются на жертву, отвлекая, путая и замедляя.
Она почти дошла — оставалось всего несколько шагов, и Вира протянула руку к краю скатерти, тихо подбадривая себя:
«Смелее». Но едва пальцы коснулись вышитой ткани, она успела выдохнуть только короткое:
«Аку-у-ра-а… вот чёрт», — а следом грянула Яркая, ослепительно-белая, резанула по глазам, выжигая сетчатку, заставляя отшатнуться и зажмуриться. И в тот же миг тени — густые, чёрные, как смоль — зашевелились по углам, потянулись друг к другу, сливаясь, сплетаясь, обретая плоть.
Перед ней стояла женщина с волосами цвета угля — чёрными, тяжёлыми, блестящими, словно каждый волос был выкован из обсидиана, — а её глаза, зелёные, пронзительные, неестественно яркие, горели в полумраке, как необработанные изумруды, в которых ещё не остыла магма. Длинная мантия, отливающая воронёной сталью, ниспадала до самого пола, и по подолу, по рукавам, по широким полам вилась алая вышивка — пентаграммы, перевёрнутые руны и другие символы, от одного взгляда на которые у Виры заледенела спина. Она сразу поняла, кто перед ней: Тёмная.
Незнакомка стояла молча, не двигалась и не говорила, и лишь её губы медленно, торжествующе разошлись в надменной самодовольной улыбке — она была довольна собой, потому что застала хозяйку врасплох, ворвалась в чужой дом как к себе и теперь наслаждалась замешательством Виры.
— Тёмная… — выдохнула Вира, не в силах закончить фразу, и в этот же миг женщина вскинула руку. Движение оказалось стремительным, почти неуловимым, и из её ладони со свистом, разрезающим воздух, метнулись ледяные копья — острые, смертоносные, они летели прямо в грудь, в лицо, в горло. Лишь чудом, одним из тех чудес, что даруются только отчаянием и многолетней выучкой, Вира успела пригнуться, упасть и покатиться по полу, уходя с линии атаки; она чувствовала, как ледяной воздух от пролетевших копий обжигает щёки, а сердце на мгновение останавливается, чтобы затем забиться с удвоенной силой.
Ледяные иглы вонзились в стену за её спиной с мерзким хрустящим звуком.
Вира ответила, не думая. С пальцев сорвались электрические шары — шипящие, трескучие, полные слепой неуправляемой ярости. Они ударили в тёмную, разбились о невидимый щит, рассыпавшись веером синих искр.
Со стен, не выдержав вибрации, посыпались полки. Камни — аметисты, цитрины, кианиты — градом покатились по полу, смешиваясь с осколками разбитых склянок. Запахло полынью, кровохлёбкой и чем-то острым, металлическим — магией, выпущенной на свободу.
Тёмная отбила атаку легко, почти играючи. Но один из электрических шаров, отрикошетив от её защиты, ударил в ткань, закрывавшую окно.
Тонкий лён, выполнявший роль занавески, вспыхнул мгновенно.
Огонь жадно лизнул сухую материю, перекинулся на подоконник, заплясал на старых деревянных рамах.
Вира вскочила на ноги, лихорадочно соображая, и моментально оценила расстановку сил: алтарь с оружием остался за спиной тёмной, тогда как единственный выход находился позади неё самой, а пламя, уже набирающее силу, начинало отрезать путь к отступлению, сужая пространство для манёвра. Две ведьмы застыли друг напротив друга, словно шахматисты перед решающим ходом, и воздух между ними искрил, наливаясь тяжёлой, почти осязаемой мощью, готовой в любой момент взорваться смертоносным каскадом чар. Вира лихорадочно тянулась сознанием к посоху с аквамарином, который лежал за алтарём, прислонённый к стене, и тот отзывался на её зов глухим, пульсирующим теплом, обещая силу и защиту, — оставалось всего лишь чуть-чуть, ещё одно мгновение.
— Какого черта ты творишь?! — голос Виры резанул тишину, злой и хриплый. — Что ты делаешь в моём доме, падла?!
Она тянула время. Тёмная, конечно, чувствовала эти жалкие потуги, но сам факт того, что жертва смеет не только сопротивляться, но и говорить — уже бесил. Это читалось в хищном прищуре изумрудных глаз, в нервной дрожи длинных пальцев, сжимающих рукоять ледяной секиры.
— А ты, — голос тёмной сочился ядом, медленным и густым, — кровь от крови моя, сестра по дару, лобзаешься с этим ублюдком?
Она шагнула вперёд, и секира в её руке тяжело качнулась, описав в воздухе полукруг.
— Сидишь за одним столом. Пьёшь с ним вино. Улыбаешься ему, как дешёвая шлюха.
Удар оказался настолько стремительным, что Вира не успела ни уклониться, ни выставить хотя бы самый простой блок, и ледяное лезвие плашмя врезалось в плечо с такой силой, что её просто сбило с ног и бросило на пол прямо в груду осколков и рассыпанных камней