Средневековая магия. Долг или любовь

— Как ты могла предать нас? — тёмная нависла над ней, и в зелёных глазах плескалось уже не безумие — холодная расчётливая ненависть. — За это умрёшь. Так же, как сёстры. Мучительно.

Второй удар пришёлся в шею, и острая режущая боль вспышкой пронзила тело, так что Вира почувствовала, как что-то тёплое и влажное стремительно заливает ключицы и грудь, а затем растекается по полу липкой пульсирующей лужицей. В глазах у неё помутилось, краски поплыли и смешались в серую вязкую кашу, и она подумала отстранённо, почти удивлённо, что совсем не так представляла свою смерть. Рука убийцы тем временем взметнулась, готовясь нанести последний добивающий удар, и в этот миг мир раскололся: звон разбитого стекла прозвучал набатом, тёмная дёрнулась и обернулась, а в следующее мгновение огромная чёрная тень сбила её с ног, врезавшись в бок с такой силой, что ледяная секира отлетела в угол и жалобно звякнула.

Завязалась драка — послышалось рычание, хруст, глухие удары тел о стены и пол, но Вира уже не видела этого, потому что сознание ускользало и таяло, как утренний туман.

«Вот и всё», — подумала она, проваливаясь в тёплую мягкую темноту.

Голос доносился откуда-то издалека, сквозь толщу воды и сквозь вату, забившую уши: «Вира! Вира, не смей спать! Не спи!» — но она и не спала, ей просто нужно было идти вперёд, туда, где уже ждали и манили. Река. Виринея стояла на берегу и смотрела на воду. Река Судеб — Смородина — текла перед ней, величественная и пугающая. В преданиях говорили разное: одни клялись, что вода в ней огненная — жидкое пламя, пожирающее плоть и кости; другие шептали, что в русле текут расплавленные металлы — серебро, золото, железо, смешанные в адском котле; третьи утверждали, что река полыхает вся, от берега до берега, а мост над ней — из чистого льда, который не тает даже в этом всепожирающем жаре.

Мост. Вира подняла взгляд и увидела его — белый, искрящийся, словно сотканный из морозного дыхания самой зимы, прозрачный и чистый, как слеза. Она знала, что этот мост видят лишь те, кто может пройти без испытания — великие воины и те, кто послужил миру праведно, тогда как для остальных он был каменным, раскалённым, выжигающим подошвы до кости, а тех, кто не прошёл, Велес не впускал во Врата Нави, и душа переставала существовать, рассыпаясь пеплом и возвращаясь в Алатырь, чтобы питать новые миры и новые судьбы. Жестоко, но справедливо: слишком многие ушли к Чернобогу, слишком много мёртвых душ — окаменевших, иссохших, неспособных к перерождению — и зачем тратить энергию мироздания на тех, кто его уничтожает?

Вира ступила на лёд, и он не треснул и не покачнулся — под босыми ступнями разливался лишь ровный спокойный холод, и она пошла вперёд. Но снова раздался голос — резкий, злой, отчаянный:

«Вира, чёрт тебя побери! Немедленно очнись!» — и мост дрогнул, поплыл, отдаляясь и становясь призрачным, нереальным, а голос становился всё громче. Веки не слушались — тяжёлые, словно налитые свинцом, они никак не желали подниматься, но Вира заставила себя рывком, через дикую выматывающую боль, и мутный расплывчатый свет ударил по глазам.

Над ней склонился Лука — близко, очень близко, его лицо с резкими скулами, тонкой горбинкой носа и чётким изгибом губ плыло в тумане, но взгляд был ясным, ледяным, и в этом льде плескалось что-то, чему она не могла подобрать названия. «Неужели, — выдохнул он, и в голосе вдруг прорезалась такая усталость, будто он сам только что вернулся с того света, — не вздумай сдохнуть тут, поняла?» Шея горела огнём — каждое движение и каждый вздох отдавались пульсирующей раскалённой болью, словно к открытой ране раз за разом прижимали калёное железо, но рана была перевязана, и Вира чувствовала под пальцами грубую туго стянутую ткань. Лука подхватил её под спину и колени — бережно, почти невесомо, и в то же время надёжно, так что она не чувствовала ни страха падения, ни лишнего давления на израненную шею — и прижал её голову к своей груди осторожно, стараясь не задеть повязку.

«Смотри не усни, — голос его звучал глухо, где-то над макушкой, — я отнесу тебя во дворец».

— Что… случилось? — выдохнула Вира едва слышно, потому что губы не слушались, язык заплетался и каждое слово давалось с трудом. «Молчи, — прижал он её крепче, ускоряя шаг, — не трать силы на пустую болтовню. Ты ещё нужна этому миру». Она не видела, как он бежал, но чувствовала — по ровному сильному биению сердца под щекой, по тому, как плавно, без единой лишней тряски движется его тело; так быстро она сама не бегала даже в лучшие времена, а он нёс её на руках, раненую, окровавленную, умирающую, и не сбавлял шага.

— Лекаря! — его голос громом раскатился под сводами замка. — Где лекарь князя? Лекаря, быстро!

Слуги, сновавшие по коридорам, замерли и обернулись; кто-то ахнул, кто-то выронил поднос, и на лицах застыла смесь ужаса и неприкрытого жадного любопытства, потому что на руках у инквизитора, в синем плаще, забрызганном тёмной, ещё не успевшей засохнуть кровью, висела та самая, о которой последние полгода шептался весь дворец — возлюбленная князя, будущая княгиня, белая и безжизненная, с пропитанной алым повязкой на шее.

— Что уставились, зеваки? — рявкнул Лука, и в голосе его прорезался тот самый ледяной металл, от которого у Виры когда-то замерло сердце. — Тащите тазики с кипятком, тряпки, жгуты, травы обеззараживающие — всё, что нужно для обработки раны и остановки кровотечения! Живо!» Слуги бросились врассыпную, толкаясь и спотыкаясь, а он добавил уже тише, почти про себя — но Вира услышала: «И князю доложите».

А потом сознание снова начало ускользать, утягивая её в мягкую тёмную воронку; напоследок она почувствовала, как пальцы инквизитора — холодные, но почему-то бережные — коснулись её запястья, проверяя пульс, и провалилась в темноту.