И буду судить живых и мертвых

Она жила одна. Три месяца. Она шила — татарским женщинам из Барабинки, которые приносили ей ситец и платили яйцами, молоком, иногда медяками. Она стирала на попадью — отец Никандр сам предложил, с маленькой, понимающей улыбкой, и она согласилась, потому что надо было есть. Она носила бельё в поповский дом, и попадья, толстая, рыхлая, принимала его с брезгливым лицом, двумя пальцами, будто боялась заразиться.

По ночам она читала. Его книги. Все по второму, по третьему разу. И тетрадь в клеёнке становилась всё толще.

Князь Нехлюдов писал. Письма приходили с оказией, через волость, и писарь, отдавая их, всякий раз ухмылялся. Она не читала их. Складывала в печной закуток, нераспечатанные. Там их набралось уже семь.

На Страстной неделе в Кафтане начали звонить по-другому.

Колокол бил медленно, редко, глухо — по усопшему. Это звонили по Христу. Бабы ходили в церковь в чёрном, постились, не пели. В Великую пятницу вынесли плащаницу. Маслова видела, как старухи шли из церкви, вытирая глаза: Христа положили во гроб.

Она тоже вспомнила гроб. Сосновый, некрашеный, пахнущий смолой. Мужики, которые опускали его на верёвках, ругаясь вполголоса. Земля, которая стучала о доски.

В Великую субботу к вечеру потеплело. С Томи поднялся туман — густой, белый, тяжёлый. Он пополз по полю, через Умку, через бор, заполнил болото, подошёл к самым окнам избы и встал там, как стена. Мир исчез. Остались только изба, лампа и туман.

И тогда она вспомнила.

Ту ночь. Десять лет назад. Тоже Пасха, тоже туман. Тоже река, на которой ломался лёд — она помнила этот звук: треск, хруст, стон, будто кто-то огромный ворочался под водой. Тётушкин дом. Заутреня в сельской церкви. Он, молодой, красивый, в белом офицерском кителе, — христосовался с ней на паперти. «Христос воскресе, Катюша». Поцеловал. А потом ночью пришёл к ней в девичью, через туман, через треск льда на реке…

Христос воскресе.

С этих слов началось её падение. Её смерть. Он сказал «Христос воскресе» — и убил её. А потом, через десять лет, пришёл в тюрьму и стал её «воскрешать». Вот оно, его Воскресение. Сначала убить, потом воскрешать. Сначала соблазнить, потом спасать. И всё это — с Евангелием в руках.

Она сидела у стола, и лампа горела, и туман стоял за окном, и ей казалось, что туман тот же самый. Что десять лет не прошли. Что это та же ночь, и что если она откроет дверь, то увидит не болото и бор, а тётушкин сад, и девичью, и его — в белом кителе, в тумане.

Она не открыла дверь.

Около полуночи ударил колокол.

Не так, как на Страстной. Не глухо и редко. Ударил во всю силу, раз, другой, третий, — а потом подхватили малые колокола, и всё смешалось в один гул, в один радостный, захлёбывающийся, безумный звон. Он шёл через туман, через бор, через болото, — и казалось, звонит не церковь, а сам туман, сама ночь, сама земля.

Начался крестный ход.

Она подошла к окну. Сквозь туман ничего не было видно, только свет — дрожащие, расплывчатые огоньки, десятки огоньков, которые медленно двигались вокруг церкви на взгорке. Свечи. Фонари. Люди шли со свечами вокруг церкви, и туман делал огни огромными, призрачными, как блуждающие огни над болотом.

И голоса. Далёкие, глухие, но слова было слышно — их нельзя было не услышать, их пели все, и громче всех:

— Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ, и сущим во гробех живот даровав!

И снова. И снова. Без конца.

Она стояла у окна, и слова входили в неё.

Смертию смерть поправ.

Смертью — смерть. Не любовью. Не прощением. Не непротивлением злу насилием, как учит Нехлюдов по своему графу. Смертью. Христос победил смерть — смертью. Он умер, чтобы убить смерть. Он отдал себя, чтобы уничтожить то, что убивает.

Она услышала это так, как никогда не слышала. Как слышала теперь всё — после Сеченова, после Лаврова, после тех ночей у постели.

Мир, который убивает, — убить смертью. Смерть, которая держит людей, — бедных, падших, каторжных, — поправить смертью. Чьей? Своей? Чужой? Какая разница. Смерть одна. Ткань одна, говорил он. Если порвать одну нить…

— …и сущим во гробех живот даровав!

И тем, кто в гробах, — жизнь.

Симонсон в гробу. Крыльцов в гробу. Её ребёнок — в какой-то общей яме при воспитательном доме, без гроба, без имени. Перовская в безымянной могиле. Все, кто в гробах. Им — жизнь.

Кто им её даст? Христос?

Она засмеялась. Тихо, страшно, одна, в пустой избе, у окна, за которым горели огни и пели «Христос воскресе».

Она отошла от окна, села к столу и раскрыла книгу.

Это был Новый Завет — маленький, в мягком чёрном переплёте, на дешёвой бумаге. Ей дал его в томской тюрьме англичанин, тот самый, что ходил с Нехлюдовым по камерам и раздавал книжки арестантам. Она тогда взяла и не раскрыла ни разу. Пусть лежит. Бумага годится на растопку.

Теперь она раскрыла его.

Но то, что она искала, было не в нём. Это было в ней. С детства. Тётушки заставляли её учить наизусть, и она стояла перед ними, маленькая, в чистом переднике, и бормотала, не понимая ни слова. Они кивали. Ей давали за это пряник.

Она закрыла глаза и стала читать по памяти, медленно, вслух, в пустой избе — Символ веры:

— Верую во единаго Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли…

Слова шли сами, как вода из открытого крана. Она не останавливала их. Она слушала.

— …и вочеловечшагося. Распятаго же за ны при Понтийстем Пилате, и страдавша, и погребенна.

Распятого. При Пилате. Пилат — римский губернатор. Он умыл руки. Как Нехлюдов, который тоже всегда умывал руки — холодной водой из кувшина, каждое утро.

— И воскресшаго в третий день по Писанием.

Она остановилась.

Воскресшего. Вот оно. Воскресение. То самое слово.

А что дальше? Что дальше после Воскресения? Нехлюдов думает, что Воскресение — это конец. Что воскрес — и всё, и живи себе, и читай Евангелие по главе в день, и ешь стерлядь, и плачь в гостиных. Его граф так и написал: воскрес — и началась новая жизнь, а чем кончится — неизвестно.

Но дальше в Символе есть ещё слова. Она помнила их. Она не понимала их никогда, а сейчас они вспыхнули в ней, как огни за окном:

— И возшедшаго на небеса, и седяща одесную Отца. И паки грядущаго со славою судити живым и мертвым, Егоже Царствию не будет конца.

Она открыла глаза.

Судить живым и мёртвым.

Христос воскрес не для того, чтобы простить. Не для того, чтобы плакать в гостиных. Он воскрес — и вознёсся — и придёт снова. Со славою. Судить. Живых и мёртвых. Всех. Царя и убогого, богатого и праведного — всех, кого Церковь хоронит под одну песню. И после суда — царство. Которому не будет конца.

Воскресение — это не конец. Это начало суда.

А попы поют это каждую литургию. Двести лет. Тысячу лет. Поют — и не понимают, что поют. Поют, что их Бог придёт судить их же самих, сытых, — и стоят в золотых ризах, и кормят арестантов с ложечки.

Она сидела, и руки у неё дрожали. Не от страха. От того чувства, которое бывает, когда в темноте вдруг нащупываешь дверь.

Нехлюдов прочёл Евангелие — и остановился. Не дочитал. Не дошёл до конца, туда, где суд.

А она дойдёт.

Она раскрыла книжку англичанина с конца.

Апокалипсис. «Откровение святого Иоанна Богослова». Она никогда его не читала. Тётушки не давали: говорили, что эта книга не для девочек, страшная, непонятная, её и попы-то не все понимают.

Она листала, и строчки бежали мимо: звери, печати, ангелы, трубы, кровь, огонь. Она не понимала, но чувствовала, что это — её. Что это написано на том языке, на котором она теперь думает.

Шестая глава. Пятая печать.

Она прочла — и перестала дышать:

«И когда Он снял пятую печать, я увидел под жертвенником души убиенных за слово Божие и за свидетельство, которое они имели. И возопили они громким голосом, говоря: доколе, Владыка Святый и Истинный, не судишь и не мстишь живущим на земле за кровь нашу?»

Не мстишь.

Здесь так и было написано. Не мстишь. Души убитых вопиют к Богу: когда отомстишь? Сколько ждать?

Она прочла дальше. Им дали белые одежды и сказали, чтобы успокоились ещё на малое время, пока число не дополнят их братья, которые будут убиты, как и они.

Число. Пока не дополнится число убитых.

Она подумала о Крыльцове. О Симонсоне. О Перовской. Число ещё не дополнено. Ещё нужны убитые. Ещё нужна кровь. А потом — суд и отмщение.

Это не она придумала. Это написано. В той книге, которую англичанин раздаёт арестантам, чтобы они смирились.

Она нашла ещё. Апостол Павел, Первое послание к коринфянам: «Разве не знаете, что святые будут судить мир?» Святые. Не Бог один — святые с ним. Мученики. Те, кто под жертвенником.

Она взяла карандаш и подчеркнула. Потом листала дальше, до самых последних глав, до огня, до озера, горящего огнём и серою, куда бросают тех, кто… Она прочла и подчеркнула двойной чертой. И написала на полях, мелко: «Ему. Дочитать вслух».

Нехлюдов не дочитал Евангелие до конца. Она дочитает. Ему.

Она надела платок и вышла в ночь.

Туман был такой, что она не видела своих рук. Она шла по памяти — по дороге через бор, через грязь, через талую воду, к погосту. Звон стоял над головой, огни мерцали где-то справа, у церкви, а она шла мимо, в темноту, туда, где за оградой были могилы.

Его могилу она нашла сразу. Она нашла бы её с закрытыми глазами.

Холм осел. Земля оттаяла, напиталась водой, и могила просела, превратилась в чёрную яму, в которой стояла вода. Крест — деревянный, наспех сколоченный — покосился. На нём ничего не было написано. Отец Никандр отказался писать имя социалиста.

Она стояла над ямой, и вокруг в тумане стояли другие кресты — сотни крестов, кафтанских, двухсотлетних, с осевшими холмами, — и под каждым были кости. Кости обнажённые, пели над Симонсоном. Кто царь, кто убогий.

Ей стало казаться, что погост живой. Что туман — это не туман, а дыхание тех, кто внизу. Что под каждым крестом кто-то лежит с открытыми глазами и слушает, как наверху звонят и поют «Христос воскресе». Слушает и ждёт. И сущим во гробех… Мёртвые ждут. Двести лет. Тысячу лет. Им обещали жизнь. Им обещали суд. А попы звонят, и бабы христосуются, и пьют, и едят пасху и крашеные яйца — а мёртвые ждут.

Она опустилась на колени прямо в грязь, у края ямы. Наклонилась над чёрной водой.

— Христос воскресе, — сказала она.

Тишина. Только звон над головой, далёкий, глухой в тумане.

— Христос воскресе, Володя.

Она ждала. Она знала, что он не ответит. Мёртвые не отвечают. Мёртвые лежат — жёлтые, восковые, с усмешкой. Физика. Рефлекс.

И тогда она ответила сама — за него. За всех, кто в гробах. За Крыльцова, за Перовскую, за ребёнка в яме, за тех, кто под жертвенником:

— Воистину воскресе.

И голос её не лёг на землю, как тогда, в тюремной мертвецкой. Он поднялся. Он ушёл в туман, к крестам, к костям, к огням у церкви, к той стороне реки, к горе с главами, к Петербургу, к каторжникам по всей Сибири.

Она встала с колен. Платье было мокрое и чёрное от грязи до пояса.

— Я воскресла, — сказала она вслух, туману, крестам, ему. — Он меня воскресил. Сам. Своими руками. Ну так пусть знает. Кто воскрес — тот судит. Так написано.

Она постояла. Потом сказала — тихо, ровно, как говорят клятву:

— И буду судить живых и мёртвых.

Домой она шла на рассвете.

Туман редел. Сквозь него проступили сосны, потом болото, потом её изба на краю. Звон кончился. В Кафтане христосовались, пили, ели, кто-то пел пьяную песню.

И тогда, с реки, донёсся звук.

Треск. Хруст. Долгий, протяжный стон, будто кто-то огромный ворочался подо льдом. Потом ещё. Потом грохот — как пушечный выстрел, раскатившийся над полем, над Умкой, над бором.

Томь ломала лёд.

Как тогда. Как в ту ночь, десять лет назад, в тётушкином доме, когда он пришёл к ней через туман. Тогда лёд ломался — и она погибла. Теперь лёд ломался — и она…

Она остановилась на крыльце и слушала. Река стонала и грохотала, льдины лезли друг на друга, и ей казалось, что это не лёд, что это земля, Господня земля, ломается, раскалывается, открывается, и из неё встают те, кто в гробах.

Она вошла в избу. Села к столу. Раскрыла тетрадь. Вынула бумажный венчик — Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный — и положила рядом.

И написала:

«Пасха. Пели: смертию смерть поправ. Значит смертью. Не любовью.

Символ веры: воскресшего в третий день. И сразу: грядущего судить живым и мертвым. Царству не будет конца.

Воскресение — не конец. Воскресение — начало суда.

Нехлюдов не дочитал.

Я дочитаю.

Апокалипсис 6:10. Доколе не мстишь. Число ещё не полно.

Лёд пошёл.

Я воскресла.

И буду судить живых и мертвых».

Она положила перо и долго сидела, глядя на последнюю строчку. Потом зачеркнула «мертвых» и написала сверху, по-церковному, как пели над гробом:

«…судити живым и мертвым».

За окном вставало солнце. Первое за всю весну.