Революционная Сибирь

1.1. Транссиб: дорога, которую ждали

16 августа 1898 года в Иркутск пришёл первый поезд. Современник записал то, что думали многие: «Старая Сибирь осталась позади… „Что-то будет?“» (История Сибири, т. 3, с. 179–180). Вопрос был задан точно. До сих пор из Иркутска в Москву ехали месяц и больше: на почтовых по тракту, на пароходе по Оби и Каме. Теперь дорога сокращалась до двух недель. Сибирь, которую столица триста лет держала на расстоянии, вдруг оказалась близко. Что из этой близости выйдет — расцвет или новая зависимость, — не знал никто.

Областники этой дороги ждали и добивались. Для них она была не прихотью казны, а условием жизни. Ещё в 1884 году Потанин писал, что «необходимо окончательно закрепить связь Сибири с европейскою Россиею железнодорожным путём»: тогда «обилие естественных богатств сибирских получит соответствующий сбыт на русском и западноевропейском рынках» (Потанин, с. 61). Позже, споря с теми, кто уверял, будто железные дороги стирают местную самобытность и превращают окраины в копию центра, он ссылался на Драгоманова и нашёл для ответа таёжный образ. Когда через тайгу прорубают просеку, на её отвалах распускаются цветы, которых в глухом лесу не разглядеть. Так и дорога, проведённая в захолустье, не глушит местные силы, а выводит их на свет (Потанин, с. 98–99). Сибирь, по мысли областников, должна была получить дорогу не для того, чтобы стать похожей на Россию, а для того, чтобы стать самой собой.

Строила её, однако, не Сибирь. Решение приняли в Петербурге в феврале 1891 года: вести путь одновременно с двух концов, от Челябинска и от Владивостока, почти семь тысяч километров, под личным покровительством царя. Закладка состоялась во Владивостоке 19 мая 1891 года. Американский генерал Беттерфильд предлагал построить дорогу частной компанией с гарантией доходов на 80 лет, но ему отказали: строили на казённые деньги. Смета была 350 млн руб., к 1903 году потратили больше миллиарда. Работали вручную — топором, пилой, лопатой, кайлом и тачкой, по 15–16 часов в день. В 1895–1896 годах на линии было до 89 тыс. человек: сибирские крестьяне и мещане, завербованные из центра, солдаты, казаки, ссыльные, арестанты, а на Забайкальской дороге — буряты (История Сибири, т. 3, с. 175–179). Тайгу рубили зимой, «по колено, а иногда и по грудь в рыхлом и мокром снегу». К 1904 году, когда открыли Кругобайкальский участок, Сибирь пересекала сплошная стальная линия, а через Маньчжурию шла КВЖД.

Заказчики этой стройки сидели не в Томске и не в Иркутске. Её добивались промышленники центра, уральские и южные заводчики с их рельсовыми заказами, а в Петербурге — сторонники большой политики на Дальнем Востоке, которые видели в магистрали путь к Порт-Артуру и Тихому океану. Сибирь лежала между началом и концом пути. Чем это обернулось, видно по металлу. Местные заводы не выдержали удара уральского чугуна, который теперь шёл по рельсам. В 1899 году закрылись Николаевский и Лучихинский заводы в Иркутской губернии; выплавка сибирского чугуна упала с 540 тыс. пудов в 1895 году до 150 тыс. в 1908-м. В 1908–1911 годах погасли последние домны — Гурьевская, Петровская, Абаканская (История Сибири, т. 3, с. 182, 341). Дорога, которая должна была раскрыть сибирские силы, в промышленности сделала обратное. По переписи 1908 года вся Азиатская Россия давала 3,5 % промышленной продукции империи. Ввоз в Сибирь из Европейской России на 99 % состоял из фабричных изделий, вывоз — из хлеба, масла, мяса, кож и руды (т. 3, с. 340). Потанин называл это «мануфактурным игом» (Потанин, с. 132). Мы ещё вернёмся к этой цифре в главе 30, когда будем спрашивать, почему в 1919 году Сибирь могла прокормить армию, но не могла её вооружить.

Отказываться от того, что дорога всё-таки дала, мы не станем. За два десятилетия в Сибири появилось больше тридцати новых городов. Посёлок строителей у моста через Обь превратился в Новониколаевск, который через двадцать лет станет столицей Сибири. Ожили Омск, Петропавловск, Барнаул; Потанин видел, как в Петропавловск, захиревший было при старых путях, возвращались уехавшие оттуда купцы (Потанин, с. 85–87). Вывоз из Сибири вырос в 14–15 раз: с 8–10 млн руб. до дороги до 134 млн в 1907 году (т. 3, с. 190–192). Вопрос был не в том, приносит ли дорога пользу. Вопрос был в том, кто эту пользу забирает. Тариф на сибирский хлеб устанавливали в Петербурге, с оглядкой на помещиков центра, о чём речь пойдёт в 1.3. Маршрут прокладывали, глядя на карту империи, а не на карту Сибири. Томск, университетский город и старая столица края, остался в стороне от магистрали и получил лишь ветку в восемьдесят вёрст. Потанин так и написал: «К несчастью для города» (Потанин, с. 83). Дорога шла сквозь Сибирь, а не к ней.

Похожую дорогу в те же годы строили на другом краю света. При диктатуре Порфирио Диаса Мексика за три с небольшим десятилетия, с 1876 по 1910 год, нарастила сеть железных дорог примерно с шестисот до почти двадцати тысяч километров. Строили её американские и британские компании, и почти все линии вели на север — к американской границе, к Эль-Пасо и Ларедо. По ним из Чиуауа и Соноры шли медь, серебро и свинец, а обратно — американские товары. Мексиканская дорога соединяла рудник с чужим рынком, а не одну мексиканскую провинцию с другой. Земля у новых станций дорожала, и асьендадо сгоняли с неё индейские общины, — не случайно революция 1910 года так быстро охватила именно эти края. Царская казна, в отличие от Диаса, не пустила иностранцев строить магистраль. Но разница оказалась меньше, чем казалось: и там и тут дорога служила вывозу сырья, а не развитию края, по которому шла. В Мексике хозяином был Нью-Йорк, в Сибири — Петербург и Москва.

По новой дороге в Сибирь ехали не только московские ситцы. В товарных вагонах и на баржах, без всяких приспособлений, ехали сотни тысяч крестьян из Полтавской, Черниговской, Курской губерний — за землёй, о которой им рассказывали ходоки.

1.2. Переселение и «излишки»

Незадолго до 1908 года в Мариинский уезд Томской губернии приехал чиновник нарезать участок для переселенческого посёлка. Рядом жили старообрядцы. Они пришли сюда раньше, сами расчистили лес, удобрили землю и не раз её засевали. Чиновник провёл межу так, что вся их пашня отошла новому посёлку, а за старообрядцами остались одни усадьбы. Потанин, рассказывая эту историю, назвал её «точной копией той судьбы, которая постигает инородческие племена» (Потанин, с. 110). Он не обвинял переселенцев, которым эта земля досталась. Он обвинял того, кто её раздавал. В этом был весь областнический взгляд на переселение. Беда не в том, что в Сибирь пришли новые люди, а в том, что сибирской землёй распоряжались в Петербурге — по своим расчётам и без спроса у тех, кто на ней жил.

Сначала областники переселения хотели. В 1860-е годы, вспоминал Потанин, «отсутствие переселений» было «печалью и заботой сибирских патриотов». Когда после отмены крепостного права крестьяне двинулись на восток, патриоты «радостно приветствовали начало новой колонизации». Против министра Д. А. Толстого, который сдерживал переселение «в интересах аграриев», они протестовали (Потанин, с. 109). Сибирь была пуста, и ей нужны были люди. К концу века политика повернулась на сто восемьдесят градусов. Прямо об этом не говорили, но цель видели все: Сибирь должна была стать клапаном, через который центр выпустит давление своего аграрного кризиса, не тронув помещичьей земли. Правительство называло две задачи — смягчить малоземелье в Европейской России и закрепить окраины за русским населением (История Сибири, т. 3, с. 208). Областники называли это иначе: метрополия решила «в использовании сибирского поземельного фонда найти решение вопроса о малоземелье в метрополии» (Потанин, с. 109–110). Слова разные, а суть одна.

Машину запустили постепенно. Постановление 15 апреля 1896 года упростило переход и ввело льготный тариф. Правила 6 июня 1904 года разделили переселение на «свободное», без всяких льгот, и «поощряемое» — по усмотрению властей. С весны 1906 года, после первой революции, переселяться разрешили из любой губернии, лишь бы сначала съездил ходок. За 1896–1906 годы в Сибирь переселилось 1,1 млн человек, за 1906–1914 годы — 3 млн, из них две трети за первые четыре года. Только в 1907 году по центральным губерниям разошлось больше 6,5 млн брошюр и листовок, которые зазывали в Сибирь. Обещали ссуду до 165 руб. на семью; на деле выдавали 30–60 руб., да и то частями по 5–15 руб. За такой ссудой, жаловался иркутский генерал-губернатор, люди ездили за сто–двести вёрст (т. 3, с. 208, 301–307). Ехали в «скотских вагонах», где в одной тесноте стариков, детей и беременных женщин сушили бельё и лежали заразные больные. Тех, кто пускался в путь самовольно, без разрешения, ещё в 1890-е годы возвращали силой: «жандармы высаживали переселенцев из вагонов и возвращали назад» (Потанин, с. 109). Многие не выдерживали и возвращались сами. В 1900 году назад ушли 22 % переселенцев, в 1901-м — 33 %, в 1911-м — 61 %. За 1906–1914 годы обратно через Челябинск прошли больше полумиллиона человек. Вернувшись, они уже не получали прежних наделов и пополняли ряды безземельных — у себя на родине (т. 3, с. 211, 307–308).

Землю для новосёлов брали у старожилов. Механизм назывался просто — «излишки». Закон считал нормой 15 десятин удобной земли на мужскую душу; всё, что было у старожилов или инородцев сверх этого, можно было отрезать. С 1885 по 1903 год землеустроительные партии нарезали в Западной Сибири 1545 переселенческих участков на 6 млн десятин, и лучшие земли уходили под видом «излишков». У крестьян Томской губернии в 1898–1903 годах отрезали 550 тыс. десятин (т. 3, с. 206, 209–210). Циркуляр главноуправляющего землеустройством от 23 декабря 1906 года пошёл ещё дальше: землеустройство старожилов приостановить, а переселенческие участки отводить даже там, где «излишки» лишь «предвидимы с достаточной вероятностью» (т. 3, с. 303). Землю, которую старожилы три века пахали по вольному захвату, теперь мерили только для того, чтобы отнять. Тяжелее всех пришлось кочевникам и полукочевникам: их пастбища чиновник видел пустыми. О бурятах и хакасах, у которых отрезали сотни тысяч десятин, мы расскажем в главе 5. Здесь приведём один голос — телеграмму алтайцев, которую сохранил Потанин: «Нам нет места на земном шаре» (Потанин, с. 112).

Старожил и новосёл встретились на одной земле, но врагами друг другу не стали. Это важно, и это понимал Потанин. Новосёлы «теснят старожилов», писал он, но «сдвинуть его с места, прогнать не могут». Старожилы стянут пашни ближе к деревне, станут жить теснее, но деревню свою не бросят (Потанин, с. 111). Сибиряк отличал себя от «рассейских» и мог враждовать с ними, если спорили о земле, но «не обобщал своих чувств» (с. 120). Конфликт был, но он шёл не между мужиками, а между мужиком и казной. Переселенец приходил беднее старожила: в среднем со ста рублями на хозяйство, и перепись 1917 года показала, что разрыв так и не сократился. Около 700 тыс. «неприписных» переселенцев жили без прав в чужих обществах, батрачили или снимали землю (т. 3, с. 309–310). Но вместе с бедностью новосёлы привезли плуг, молотилку, веялку, украинский скот. Они распахали около 30 млн десятин, и сбор хлеба в Сибири вырос со 158 млн пудов в начале века до 305 млн в 1913 году — быстрее, чем по России, и быстрее, чем в США за те же годы (т. 3, с. 211, 310–313). Сибирская пшеница, которую потом будут реквизировать белые и выгребать красные, была выращена в том числе этими руками.

Чего хотели сами сибиряки, видно по их наказам 1906–1908 годов. Потанин свёл их в одну программу. Аграрный вопрос, волнующий центр, «касается Сибири только рикошетом». Сибирское крестьянство «единодушно протестует» против усиленного переселения, потому что боится, что оно создаст малоземелье и в Сибири. Значит, земельный фонд Сибири должен перейти в ведение Сибирской областной думы, а переселение — вестись так, чтобы решающий голос был у местных органов (Потанин, с. 110, 115). Столыпин и Кривошеин, объехав Сибирь в 1910 году, предложили обратное: насадить и здесь частную собственность и разрушить общину. Не вышло. К 1916 году на всю Азиатскую Россию набралось около 5 тыс. хуторов и 60 тыс. отрубов, а закон о частной собственности переселенцев Дума так и не утвердила (т. 3, с. 305–306). Сибирский мир устоял. Именно этот мир — сход, который принимал новосёлов в общество, делил покосы и раскладывал повинности, — в 1917 году станет основой сибирского народоправства, а в 1918-м и 1921-м — опорой восстаний против власти, пришедшей из Москвы.

Тот же переселенческий поток в те же годы шёл через океан. В сентябре 1891 года два крестьянина из галицийского села Небылов, Иван Пилипив и Василь Еленяк, приехали в Канаду посмотреть землю. За ними двинулись тысячи. Клиффорд Сифтон, ставший в 1896 году министром внутренних дел Канады, сознательно звал на прерии тех, кого потом назвал «крестьянами в овчинных тулупах», и к Первой мировой войне в Канаде жило больше ста тысяч украинцев. Одни и те же люди — галичане там, полтавчане и черниговцы здесь — уходили от одного и того же малоземелья. Но условия были разные. Канадский закон давал поселенцу гомстед в 160 акров (около 60 десятин) за взнос в десять долларов, и через три года, если он жил и пахал на своём участке, земля становилась его собственностью. Сибирский переселенец получал 15 десятин в пользование, участок выкраивали из чужой земли, а судьбу его решал чиновник Переселенческого управления. Общим было одно: и прерии, и сибирская тайга были землёй коренных народов. Канада отбирала её договорами с индейцами, Россия — «излишками» у бурят и хакасов. Колония везде выглядит одинаково, когда на неё смотрят из столицы.

Новосёлы и старожилы, бок о бок, кормили теперь не только себя. Сибирская деревня рубежа веков начала производить то, чего от неё не ждали ни в Петербурге, ни в Москве, — масло для Лондона и Копенгагена. И как только сибирский товар стал конкурировать с товаром центра, центр нашёл, как его остановить.

1.3. Тарифный перелом и сибирское масло

В январе 1896 года в деревне Морево Ялуторовского округа Тобольской губернии шесть крестьянских дворов сложились и завели общую маслодельню. Это была первая в Сибири маслодельная артель (История Сибири, т. 3, с. 203). Затея была простая: сдавать молоко в одно место, сбивать масло на общем сепараторе и продавать его не скупщику, а напрямую. Ни казна, ни земство, которого в Сибири не было, в этом не участвовали. Через десять лет таких маслоделен в Сибири было больше тысячи, и сибирское масло ели в Лондоне, Гамбурге и Копенгагене.

Подъём был стремительным. В 1895 году в Сибири работало 15 маслодельных заводов, в 1905-м — 1181, из них 359 артельных. Вывоз масла за границу вырос за те же десять лет с 5 тыс. пудов до двух миллионов. Если в 1896 году сибирское масло составляло 8,7 % российского масляного экспорта, то в начале нового века — 93,8 % (т. 3, с. 203, 211). К 1911–1913 годам Сибирь вывозила масла на 66 млн руб. в год и спорила с Данией за первое место на мировом рынке. Масло стало четвёртой статьёй аграрного экспорта империи после хлеба, льна и леса и стоило в полтора раза больше всех сельскохозяйственных машин, которые Россия ввозила из-за границы (т. 3, с. 318–319). Даже Столыпин, объехав Сибирь в 1910 году, признал: «Сибирское маслоделие даёт золота вдвое больше, чем вся сибирская золотопромышленность» (т. 3, с. 318). Это было богатство, которое создал сам сибирский мужик, — без концессий, без казённых заказов и без помещика.

Но и это богатство уходило из рук того, кто его создал. Первыми на сибирское масло пришли иностранцы: датская фирма «Полизен» в Кургане (1896), «Эсман» (1897), датская «Сибирская компания» с 38 отделениями, английская «Юнион». В Омске уже в 1901 году работали 14 заграничных экспортных фирм (т. 3, с. 194–195). Экспортёр брал с каждого пуда 2–2,5 руб. чистой прибыли, а при вывозе около 4 млн пудов это давало 8–10 млн руб. в год. Ещё больше он зарабатывал на том, что продавал крестьянину товары в долг под будущее молоко по завышенным ценам (т. 3, с. 320). На мировом рынке сибирское масло часто перепродавали из Дании и Голландии под их марками (т. 3, с. 319). Сибирь производила товар, а чужая марка брала за него цену. Внутри страны мужика обирал свой скупщик: в 1913 году около трети хозяйств Западной Сибири сдавали продукцию заезжим скупщикам вдвое дешевле средней цены (т. 3, с. 205–206).

Хлеб центр остановил иначе — тарифом. С 1896 года на станции Челябинск действовал так называемый тарифный перелом. Сибирский хлеб, шедший на запад, пересчитывали по более высокому тарифу, чтобы он не сбивал цены помещикам Европейской России. Потанин писал об этом без обиняков: перелом учреждён «с целью воспрепятствовать сибирскому хлебу конкурировать с хлебом метрополии на всемирном рынке» (Потанин, с. 116). Любая попытка его отменить поднимала «на московской бирже и в рядах аграриев и хлеботорговцев ропот», который оказывался «гораздо могущественнее голосов гуманистов» (с. 109). В итоге сибирскому крестьянину оставалось или продавать хлеб за бесценок, или сдавать его на винокуренный завод. Отменили перелом только в августе 1913 года, перед самой войной (т. 3, с. 198, 207). Так же поступили с морскими путями. Порто-франко в устьях Оби и Енисея закрыли, как писал Потанин, «в угоду владельцам русских фабрик стеариновых свеч, опасающихся ввоза свеч из Англии» (с. 116), а в 1909 году отменили и порто-франко во Владивостоке. Механизм везде одинаков: Сибирь — «рынок сырья для европейской России, промышленность в ней в застое» (с. 106). Подробно о тарифе и о Сибири как колонии мы писали в третьем томе; здесь важно, что именно эту систему областники считали главной несправедливостью. Против неё и была направлена их программа.

Против скупщика и экспортёра сибирская деревня выставила артель. В 1901 году на съезде маслоделов в Кургане возникла «Организация содействия кооперативным формам развития маслоделия в Сибири» во главе с А. Н. Балакшиным; она открыла больше 270 артелей, объединивших 52,5 тыс. хозяйств (т. 3, с. 203). Потанин писал о Балакшине с одобрением: тот «успешно пропагандирует маслодельные артели» и «хлопочет о непосредственном сбыте масла на рынки Лондона и Парижа» (Потанин, с. 86–87). В 1907 году появился Союз сибирских маслодельных артелей. К 1914 году он объединял около 250 тыс. домохозяев, артельными были уже 52 % всех маслозаводов Сибири, а в Тобольской губернии — больше двух третей. Потребительских лавок при Союзе в 1907 году была одна, к 1915-му — 681 (т. 3, с. 319). Рядом росла кредитная кооперация: к 1 октября 1913 года в Сибири было 998 кредитных и ссудо-сберегательных товариществ, они охватывали 40–50 % крестьянских хозяйств (т. 3, с. 205). Купцы почувствовали угрозу сразу: в 1913 году Курганский и Омский биржевые комитеты призвали к «решительной борьбе» с кооперативами (т. 3, с. 320). Советские историки потом называли эту кооперацию разновидностью капитализма под руководством кулака. Но капитал, которым владеют сами производители, выбирая правление на сходе, — это не акционерное общество. Это и есть экономика самоуправления, о которой писали Кропоткин и областники. В 1916 году из неё вырастет Закупсбыт, объединивший больше двух миллионов человек, — о нём речь в главе 6.

Ровно в те же годы такой же путь прошли крестьяне Финляндии. В 1899 году агроном Ханнес Гебхард основал общество «Пеллерво», которое стало распространять кооперацию по финским деревням. В 1905 году семнадцать кооперативных маслоделен создали экспортный союз «Валио». Учителя у финнов и сибиряков были одни — датские кооператоры; товар один — масло для английского рынка. Разница была в другом. Великое княжество Финляндское, хотя и входило в империю, имело собственный сенат, собственную марку и собственную таможню. Никакой министр из Петербурга не мог устроить финскому маслу «челябинский перелом» или закрыть финские порты в угоду московским фабрикантам. У Сибири не было ни сената, ни таможни, ни голоса — только ходатайства, которые в Петербурге складывали в папки. Вот почему для областников автономия была не мечтой о флаге, а вопросом о том, кто будет устанавливать тариф на сибирский хлеб и масло.