Революционная Сибирь

1.4. Иностранный капитал: «Лензото», «Копикуз», Риддер

В 1912 году Николай II подписал бумагу, по которой часть кузнецких угольных земель, принадлежавших Кабинету Его Величества, передавалась на шестьдесят лет В. Ф. Трепову — брату покойного петербургского генерал-губернатора. Так появилось Акционерное общество Кузнецких каменноугольных копей, «Копикуз». Партнёром Трепова был С. С. Хрулёв из Международного коммерческого банка, акции разошлись между двумя русскими и двумя французскими банками. Сам Трепов получил больше миллиона рублей и отчисление с каждого добытого пуда. Общество обязалось построить Южносибирскую магистраль, взяло под неё ссуды, но к работам приступило только в войну (История Сибири, т. 3, с. 342–343). Крупнейший угольный бассейн Сибири достался не Сибири и даже не русской промышленности, а придворному, банку и парижской бирже. Плату за это получал, как отмечали сами советские историки, царь.

Так была устроена вся сибирская рента с недр. Самые богатые земли Сибири — Алтайский и Нерчинский горные округа — были не государственными, а личной собственностью царской семьи, и управлял ими Кабинет. Потанин видел, во что это превратилось. Ежегодный «горный совет» в Барнауле он называл «тайным заговором инженеров для обкрадывания казны и обирания сельского населения». Когда серебро истощилось, Кабинет «из серебросплавильщика… превратился в помещика, сдающего свою землю в аренду» (Потанин, с. 87–88). А когда в начале XX века в Петербург потянулись иностранные предприниматели, у Кабинета и его приближённых появилось новое занятие — перепродавать сибирские недра в Лондон.

Лучше всего это видно на ленском золоте. Ленское золотопромышленное товарищество, «Лензото», с 1896 года было акционерным, но контроль оставался у прежних пайщиков — баронов Гинцбургов. В 1907 году Русская горнопромышленная корпорация, зарегистрированная в Лондоне и имевшая в правлении бывшего царского министра В. И. Тимирязева, скупила 74,5 % акций «Лензото», а в 1908 году перепродала их английской компании «Лена Голдфилдс» за 85 тыс. фунтов. Дальше потекли деньги. За 1909–1911 годы валовая прибыль составила больше 17 млн руб., дивиденды в 1909 году — 43 %, в 1910-м — 56 %. «Лена Голдфилдс» поглотила Бодайбинскую железную дорогу и соседние прииски и к 1914 году добывала больше тысячи пудов золота в год — почти половину сибирского. На приисках работало больше десяти тысяч человек (т. 3, с. 344–345). Даже советские авторы, охотно говорившие о «передовой технике» монополий, признавали: высокая прибыль «Лензото» шла не от техники, а от хищнической эксплуатации рабочих (т. 3, с. 347). Чем это кончилось в апреле 1912 года на Лене, мы расскажем в главе 6.

Алтай отдали тем же путём. Концессию на алтайские полиметаллы Кабинет сначала выдал австрийскому князю Турн-и-Таксису, а в 1912–1914 годах её прибрала к рукам Русско-Азиатская корпорация британского дельца Лесли Уркарта, в которой участвовал и американский горный инженер Герберт Гувер. Дорогу им открыли люди из ближнего круга двора — граф А. А. Орлов-Давыдов, барон В. В. Меллер-Закомельский, М. М. Фёдоров, В. В. Романов. 19 августа 1914 года, уже после начала войны, утвердили уставы Риддерского и Киргизского горнопромышленных обществ. Юридически они были русскими, а их акции лежали в лондонской «Иртыш корпорейшн» (т. 3, с. 345–346). В 1907 году в Сибирь допустили около десяти английских обществ; одна только «Центральная Сибирь» к войне владела 44 приисками. В 1909 году на Лондонской бирже обращались акции 25 компаний, созданных для сибирского и уральского золота, и часть из них была откровенно дутой. Немцы держали цинковые рудники «Тетюхе» в Приморье, где формальным председателем значился Ю. И. Бринер, а хозяином была фирма Арона Гирша. На Чукотке и Камчатке хозяйничали американцы. Лесной вывоз из Приамурья целиком был в руках иностранных фирм. Даже первый новониколаевский лесозавод отдавал половину прибыли англичанам (т. 3, с. 187, 194, 344–348).

По деньгам это было немного: к войне иностранные вложения в горное дело Сибири не превышали 50 млн руб., не меньше 80 % из них были английскими (т. 3, с. 347). Но дело не в сумме. Империя, которая три века называла Сибирь своей сокровищницей, так и не сумела сама её освоить. Своих заводов она не построила — сибирские домны, как мы видели, погасли одна за другой. Своих капиталов на сибирские недра у неё не нашлось. Зато нашлись придворные, готовые продать концессию, и банки, готовые перепродать акции. Холодильник для сибирского масла в Кургане построила английская «Юнион», лесозавод в Новониколаевске — англичане, рудники в Приморье — немцы. В 1912–1914 годах правительство вело переговоры с американскими банками о деньгах на Минусинско-Ачинскую и Южносибирскую дороги, а американцы просили взамен землю вдоль путей (т. 3, с. 347–348). Царизм проиграл соревнование эпохи — не потому, что пришли иностранцы, а потому, что звать их пришлось. Режим, который держался на дворе, Синоде и полиции, был способен раздавать богатства, но не создавать их.

У областников на это был ответ, и сформулирован он был задолго до того, как «Лена Голдфилдс» получила ленские прииски. Ещё в 1848 году, писал Потанин, у первых сибирских патриотов родилась мысль, что «золото, пушнина, лесное богатство, рыбные оброчные статьи должны составлять достояние области и не должны подвергаться расхищению государственными сановниками» (Потанин, с. 128–129). В 1907 году он сформулировал главный упрёк метрополии: «во всякую эпоху самый драгоценный продукт Сибири объявлялся изъятым из использования колонистами… и исчезал из страны, не принесши ей никаких благих последствий» — сначала соболь, потом золото, теперь лес (с. 147). Программа, которую он свёл из сибирских наказов, требовала передать областной думе «заведывание лесным, горным и водным богатством области», а кабинетские земли вернуть крестьянам (с. 115). Лозунг звучал как приговор всей концессионной системе: «Естественное богатство Сибири есть достояние области!» (с. 149). Потанин писал это в 1907–1908 годах. Главная волна концессий — «Лена Голдфилдс», «Копикуз», Риддер — пришлась уже на следующие годы и подтвердила его правоту лучше любой статьи. К иностранной торговле Потанин относился без вражды: порто-франко и привозной товар он считал противовесом московскому «мануфактурному игу». Но торговать с миром и отдать миру свои недра — разные вещи. Сибирь хотела первого и не хотела второго.

Как такие концессии делались, можно увидеть на примере другой окраины другой империи. Летом 1900 года, в разгар Боксёрского восстания, в Тяньцзине молодой американский горный инженер Герберт Гувер вместе с британскими партнёрами оформил переход Кайпинских угольных копей — крупнейшего горного предприятия Китая — к лондонской компании. Китайский директор копей Чжан Ихэн подписал бумаги в осаждённом городе, рассчитывая сохранить контроль над делом, и вскоре его лишился. В 1905 году он судился в Лондоне, и суд признал, что обещания, данные китайской стороне, не были выполнены. Но копи остались у англичан. Через десять лет тот же Гувер был среди хозяев алтайского Риддера. Это не совпадение, а метод: колония открывается одинаково — местный сановник подписывает, лондонская биржа получает акции. Ответ на этот метод дала мексиканская революция. Её конституция 1917 года объявила в статье 27, что недра принадлежат нации, — почти теми же словами, которыми сибирские областники говорили о «достоянии области». Сибирь произнесла эти слова раньше, но провести их в жизнь ей не дали.

Деньги с сибирских недр уходили в Петербург и в Лондон. В Сибирь же империя посылала другое — ссыльных. А вместе с ними, вопреки её воле, в Сибирь пришли книги, газеты и первый университет.

1.5. Город, ссылка, университет

Летом 1888 года в Томске открылся Императорский Томский университет — первый за Уралом и единственный на всю Азиатскую Россию. За год до этого, в 1887-м, томские власти выселили из города политических ссыльных, чтобы те не оказались рядом со студентами (История Сибири, т. 3, с. 128–129). В этих двух распоряжениях — вся политика империи по отношению к сибирскому просвещению. Университет дали, но так, чтобы он не стал сибирским. Деньги на него собрали не в казне: по сто тысяч рублей пожертвовали золотопромышленник Цибульский и А. М. Сибиряков. Добивались университета десятилетиями Щапов, Ядринцев и Потанин (т. 3, с. 374). Областники считали его делом жизни, а Петербург — уступкой, за которой нужен глаз да глаз.

Открыли его урезанным. Сначала работал один медицинский факультет, юридический добавили только в 1898 году; к 1900 году в университете учились 549 студентов. В историко-филологическом факультете отказали в 1907 году, частные историко-филологические курсы попечитель закрыл в мае 1909-го. Технологический институт, открытый в 1900 году, был закрыт за студенческие волнения с января 1905 по сентябрь 1906 года. За 1904–1907 годы университет окончили 308 человек, а выбыли — по большей части за участие в революции — 676 (т. 3, с. 374–376). Потанин требовал прежде всего физико-математического и историко-филологического факультетов — не ради практической пользы, а ради «духовных нужд самого университета». Он ставил университет в пару с областной думой: «автономная сибирская дума должна создать материальное благоденствие Сибири, а университет — её духовную жизнь» (Потанин, с. 113). И мечтал, что университет станет «мужицким»: только тогда Сибирь «получит свою подлинную интеллигенцию, неподкупно преданную интересам местного населения» (с. 118). До этого было далеко. В 1916 году дети крестьян составляли 17,8 % студентов (т. 3, с. 375), а сотни сибиряков уезжали учиться в столицы и не возвращались. Потанин насчитал до 500 одних только петербургских студентов-сибиряков и назвал это «абсентеизмом» — колония отдавала метрополии своих лучших детей, а получала взамен чиновников и инженеров из Европейской России (с. 107–108).

Зато ссыльных империя посылала в Сибирь без ограничений. Областники считали ссылку таким же главным злом для Сибири, каким для России было крепостное право. Потанин писал: «Колония обращена в место ссылки для преступных элементов европейской России; таким образом метрополия очищала себя от неудобных членов за счёт колонии». И ещё резче: «Как европейская Россия сбывала в Сибирь брак своих мануфактурных произведений, так она колонизовала Сибирь забракованными жизнью людьми» (Потанин, с. 106). Политических среди ссыльных был ничтожный процент — подробно об этом в первом томе. Основную массу составляли уголовные и бродяги, которые, по словам Потанина, «разоряют крестьянские дворы, совершают грабежи, зверские убийства… иногда терроризируют население целых волостей» (с. 145–146). Сибирское требование в 1908 году было однозначным: «Ссылка должна быть окончательно упразднена; для каких бы то ни было преступлений не должно быть исключений» — ни для уголовных, ни для политических. Сибирские тюрьмы должны быть рассчитаны «только на сибирский процент преступников» (с. 119).

После 1905 года состав ссылки изменился. Уголовную ссылку на поселение к этому времени в основном отменили, а политическая стала массовой: по данным департамента полиции, в Сибирь было сослано 74 тыс. человек — Нарым, Туруханский край, Ангара, Якутия (т. 3, с. 327). Политические ссыльные учили крестьянских детей, лечили, работали в музеях и статистике, участвовали в экспедициях. Якутская экспедиция 1894–1896 годов на средства Сибирякова почти целиком состояла из ссыльных; ссыльные Енисейской губернии создавали столярные и кузнечные артели и помогали крестьянам заводить потребительские кооперативы (т. 3, с. 224, 329, 386–387). Даже ленинская «Искра» в начале века признавала, что «добрая половина… научного материала о Сибири собрана именно „поднадзорными“» (т. 3, с. 220). Но и у этой ссылки была своя цена, которую областники видели ясно. Политические приносили с собой повестку метрополии. Партии в Сибири, писал Потанин, — «отголоски политического брожения, происходящего в метрополии», и складываются они «только в пришлой среде» (Потанин, с. 119). Когда «Восточное обозрение» в конце 1890-х годов попало в руки ссыльных народовольцев, «сибирские вопросы из газеты исчезли» (с. 140). Сибирь получала образованных людей, но не своих — тех, для кого она была местом наказания, а не родиной.

Свою интеллигенцию Сибирь растила в городах. Городов было немного: в 1897 году в них жило 8,5 % сибиряков, в 1914-м — 11,9 % (т. 3, с. 197–198). Потанин делил их на «буржуазные» и «бюрократические». Томск был «городом Тит-Титычей», купеческим, а Омск — «городом Акакиев Акакиевичей», чиновничьим (Потанин, с. 69–70, 78, 84). Но именно купеческий Томск оказался впереди всех в «демократизации интеллигенции». Общество попечения о начальном образовании, основанное издателем П. И. Макушиным, с его взносом в три рубля Потанин называл «трёхрублёвым парламентом» (с. 81); к началу века в нём было до 1400 членов. Общество открывало воскресные школы, библиотеки, народные чтения — и было, по сути, земством без земства. В деревне земства не было вовсе, и Потанин с горечью писал, что там «сплошная умственная пустота» (с. 69). Деревня сама это понимала. Грамотных в Сибири по переписи 1897 года было 12,4 %, в селе — меньше 10 %. Но число начальных школ за 1894–1911 годы выросло на 167 %, вдвое быстрее, чем по империи. Только в одной Енисейской губернии в 1899 году крестьяне составили 54 приговора об открытии школ (т. 3, с. 368–371). Печать росла так же упрямо. Её закрывали одну за другой: «Сибирскую газету» в 1888 году, «Восточное обозрение» в 1906-м — по настоянию карателя Меллер-Закомельского. И всё же к 1913 году в Сибири выходило 86 газет и 31 журнал (т. 3, с. 393, 396).

С тем же упрямством окраина отвечала империи и на западе. 15 февраля 1899 года Николай II подписал Февральский манифест, который по сути урезал автономию Великого княжества Финляндского. Ответ финнов стал легендой. Меньше чем за две недели студенты и добровольцы на лыжах обошли страну, от хутора к хутору, и собрали больше полумиллиона подписей под Большим адресом — при населении в два с половиной миллиона. Пятьсот делегатов повезли его в Петербург, но царь их не принял. Финляндия ушла далеко вперёд Сибири: у неё уже были университет, сенат, своя печать и свой язык в школе. Но механизм один. Окраина, которой империя дала университет и газеты, получила вместе с ними интеллигенцию, которая требует самоуправления, — и империя отвечает ей запретами. В Сибири этот ответ звучал так же: закрытые факультеты, закрытые газеты, исключённые студенты.

Исключённые студенты, ссыльные, учителя воскресных школ, наборщики закрытых газет — из этих людей и сложилось сибирское подполье начала века. О нём следующая глава.

Глава 2. Подполье: ссыльные, эсеры, эсдеки, анархисты