Революционная Сибирь

2.3. Сибирский союз эсеров

23 сентября 1901 года жандармы накрыли под Томском подпольную типографию. Спрятана она была не на городской квартире, а на переселенческом пункте, среди бараков, через которые шли на восток тысячи крестьянских семей. Там «Союз социалистов-революционеров» пытался печатать свою газету «Революционная Россия». Годом раньше ничего не вышло и с первым станком (История Сибири, т. 3, с. 219–220). Место для второй типографии выбрали не случайно. Социал-демократы искали опору в железнодорожных мастерских, а эсеры с самого начала пошли туда, где была Сибирь, — к крестьянину, к переселенцу, в деревню. Через пятнадцать лет та же связь эсеров с переселенческой деревней в Мариинском уезде даст сибирской революции её первую организацию.

Эсеров и Сибирь роднило многое. Главным требованием партии была социализация земли: земля не товар, её нельзя продавать и покупать, она принадлежит тем, кто её обрабатывает, и распоряжается ею община. Для крестьянина Центральной России это была мечта, ради которой надо было отобрать землю у помещика. Сибирский старожил так жил уже триста лет. Помещика здесь отбирать было не у кого, и эсеровская программа звучала в Сибири как защита того, что уже было: общинной земли — от отрезков, «излишков» и Кабинета. Сходились эсеры с областниками и в вопросе о власти. Программа партии требовала автономии для развитых регионов «по типу штатов» (Помозов 2014, с. 31–60). Молодые областники 1905–1917 годов — Михаил Шатилов в Томске, Евгений Колосов в Красноярске, Иван Якушев в Иркутске, Александр Новосёлов в Омске — ориентировались на эсеров или прямо входили в их партию. Через эсеров потанинская традиция обрела политическую партию, а эсеры через областников — сибирские корни. Среди сибирских журналистов-эсеров были Д. Голенищев-Кутузов, С. Байкалов, Р. Гоц, Е. Тимофеев, будущий писатель Исай Гольдберг (т. 3, с. 397).

Первые эсеровские группы появились в Томске, Омске и Иркутске в начале века. 1 мая 1902 года в Иркутске эсеры и социал-демократы выпустили листовки и вышли на улицу вместе (т. 3, с. 218–219). К концу 1904 года в Томске, Красноярске, Иркутске и Благовещенске работали губернские комитеты партии, и они объединились в Сибирский союз ПСР с собственным Областным комитетом (т. 3, с. 250). Здесь и прошла главная разница между двумя сибирскими союзами. Социал-демократический в 1903 году сам проголосовал за то, что «сойдёт со сцены». Эсеровский сохранил областную организацию, свой съезд и своё руководство. Даже в самом остром вопросе — о боевой работе — III съезд Сибирского союза в апреле 1907 года решил так: что имеет общегосударственное значение, то дело Центрального комитета; что имеет значение «сибирское» — дело Областного комитета. Резолюция прошла шестнадцатью голосами против двух (Кадиков 2016, с. 62–63). О том, чем была эта боевая работа, мы расскажем в главе 4. Здесь важно само слово «сибирское»: у эсеров Сибирь была не филиалом, а областью со своими делами.

Эсеров часто изображают партией бомбистов. Советские авторы, а вслед за ними и нынешние публицисты, сводят всю их историю к террору. Цифры говорят другое. С 1901 года по февраль 1917-го сибирские эсеры выпустили 566 прокламаций. Террору из них были посвящены 45, то есть восемь процентов (Кадиков 2016, с. 65). Всё остальное — агитация среди рабочих, солдат и крестьян, разъяснение партийной программы, призывы к массовой борьбе. Эсер в сибирской деревне был прежде всего учителем, кооператором, земским статистиком, агрономом. Не случайно именно из эсеров вышли многие руководители сибирской кооперации, а кооперация, как мы видели, была главной формой сибирского самоуправления до революции. Деревня знала эсера не по бомбе, а по слову и по делу.

После 1907 года партию разгромили. Аресты шли один за другим, а в 1908 году выяснилось, что глава Боевой организации Е. Ф. Азеф — агент охранки. Удар по партии был страшный. В 1911 году ссыльные под Черемховом попытались собрать «Сибирскую автономную группу ПСР» — само название говорит, как держались сибирские эсеры за свою самостоятельность, — но её быстро разгромили (Кадиков 2016, с. 66). Возродилась сибирская организация в войну, и не в губернском центре, а в уездном Мариинске. В 1915–1916 годах по инициативе Бориса Маркова, Павла Михайлова, Михаила Линдберга и Арсения Лисиенко там прошли две нелегальные конференции, на которых создали «Сибирский союз социалистов-революционеров» (Помозов 2014, с. 31–60). Это были молодые люди, которым в 1917 году не исполнилось и тридцати. Кооператор Линдберг в 1917 году станет заместителем председателя Мариинского комитета общественной безопасности и членом Учредительного собрания. Михайлов и Марков в 1918 году войдут в Западно-Сибирский комиссариат — первую власть освобождённой Сибири. Лисиенко пройдёт путь от редактора эсеровской газеты до начальника штаба партизанского отряда анархиста Каландаришвили и министра Дальневосточной республики. Линдберга расстреляют в 1938 году (Помозов 2017, досье). Переселенцы Мариинского уезда так и остались опорой томских эсеров (Помозов 2014, с. 31–60). Круг, начатый в 1901 году в бараках переселенческого пункта, замкнулся в той же переселенческой деревне.

В том же 1904 году на другой окраине империи возникла партия, очень похожая на сибирских эсеров. В апреле 1904 года в Женеве грузинские революционеры основали Партию социалистов-федералистов. Её программа соединяла эсеровский аграрный социализм с требованием национально-территориальной автономии Грузии в федеративной России — то есть с тем, что в Сибири называлось областничеством. Социал-демократы, которые и в Грузии, и в Сибири считали федерализм мелкобуржуазной причудой, быстро оттеснили федералистов. Но история посмеялась над ними: в 1918 году именно грузинские социал-демократы оказались во главе независимой Грузии, которой не было ни в одной их программе. Федерализм, отброшенный партией, вернулся к ней жизнью. В Сибири он вернулся в 1917 году через эсеров.

У эсеров было и левое крыло, нетерпеливое к программам и партийной дисциплине. Его люди называли себя максималистами, а самые нетерпеливые из них уходили к анархистам. Так в Сибири появилось чёрное знамя.

2.4. Первые анархисты

10 июня 1907 года на окраине Омска собрались люди, которых полиция привыкла ловить порознь: эсеры, социал-демократы, анархисты, беспартийные левые, солдаты нескольких частей гарнизона и казаки. Только что разогнали II Государственную думу, и они обсуждали, не пора ли поднимать восстание. Собрание шло шесть суток. Эсеры и анархисты, связанные с товарищами в Томске и Екатеринбурге, требовали выступать немедленно; назначили было и дату — 23 июня. Социал-демократы считали восстание неподготовленным и в конце концов сорвали решающее заседание, а потом даже выпустили листовку против него (Кадиков 2013, с. 35). Восстания не было. Но на этом шестидневном сходе впервые в сибирской истории анархисты сидели за одним столом с другими революционными партиями как равная сторона.

Анархистская мысль появилась в Сибири задолго до анархистов. Здесь отбывал ссылку и отсюда бежал Бакунин. Здесь молодой Кропоткин, по его собственному признанию, понял, что взаимная помощь людей сильнее приказов начальства (об этом — во введении и в первом томе). Сибирский сельский мир, колонии ссыльных с их общими кассами и товарищескими судами, артели и кооперативы жили по правилам, которые анархисты только описывали в книгах. Но организованного анархизма в Сибири до 1905 года не было. Он пришёл с первой революцией — вместе с ссыльными, которых после 1905 года гнали в Сибирь тысячами, и с молодёжью, разочарованной в партийной дисциплине.

Сибирские анархисты в большинстве были анархистами-коммунистами. Их звали «хлебовольцами» — по женевской газете «Хлеб и воля», которую с 1903 года издавали ученики Кропоткина, и по его книге с тем же названием. Они стояли за «безгосударственный коммунизм»: общество без власти и собственности, основанное на добровольных союзах общин и производителей (Циндик 2009, с. 25). Были в Сибири и анархо-синдикалисты, и индивидуалисты, и махаевцы, и толстовцы, но хлебовольцы преобладали. Числом анархисты уступали всем. В первой половине 1907 года в организациях РСДРП Западной Сибири было около 1500 человек, эсеров — около 600, а анархистов, по словам историка, «вообще минимальное» число (Циндик 2009, с. 23). Решало, однако, не число. Анархисты жили в той же среде, что и эсеры, и граница между ними была проницаемой. Один из основателей омской группы эсеров Е. Д. Клюев летом 1907 года вёл агитацию в войсках уже от имени анархистов-коммунистов. Братья С. и В. Цвиллинги успели побывать и в РСДРП, и у эсеров, и среди анархистов (Циндик 2009, с. 26). На левом краю эсеровской партии стояли максималисты, которые не хотели ждать ни Учредительного собрания, ни «буржуазной» революции. Отсюда до анархизма был один шаг, и многие его делали.

В 1907–1908 годах в Западной Сибири действовали две группы анархистов-коммунистов — в Омске и Томске. Своих военных организаций у них не было, и в казармах они работали вместе с эсерами. Омская группа после неудачи с восстанием летом 1907 года перешла к экспроприациям и осенью была разгромлена. Томскую полиция разгромила в два приёма: 29 декабря 1907 года взяли тринадцать человек, 6 февраля 1908-го — остальных (Циндик 2009, с. 25). Об экспроприациях, о «псевдоэсерах» и о туруханском бунте ссыльных-анархистов 1908 года мы расскажем в главе 4. Здесь скажем одно: сибирский анархизм первой революции остался движением кружков, а не массы.

И всё-таки он не исчез. Идеи, которые в 1907 году разделяли несколько десятков человек в Омске и Томске, через десять лет вышли на улицу. В 1917 году в Красноярске анархист-коммунист Владимир Каминский сидел в исполкоме Совета, а газета «Сибирский анархист» спорила одновременно с большевиками и с эсером Колосовым (Дементьев, с. 254–258). В 1919 году чёрное знамя поднялось над партизанскими отрядами в тайге. Сибирский анархизм прошёл тот же путь, что и сибирская деревня: от сходов и артелей — к партизанским съездам, где решения принимали сами крестьяне, без комиссаров. Это и есть анархизм в его настоящем смысле: не бомба и не экспроприация, а самоуправление и взаимопомощь. О нём речь пойдёт в главах 10 и 21.

В те же годы на другом конце Европы анархизм стал массовой силой. В 1907 году в Барселоне рабочие профсоюзы объединились в федерацию «Солидаридад обрера», а в конце 1910 года на её основе возникла Национальная конфедерация труда — CNT. Через несколько лет за ней шли сотни тысяч испанских рабочих и батраков, и она стала крупнейшей анархо-синдикалистской организацией в мире. Почему в Испании анархизм стал массовым, а в Сибири остался делом кружков? Ответ лежит в том же, о чём мы говорили в главе 1. В Барселоне были фабрики и десятки тысяч фабричных рабочих, в Андалусии — батраки огромных латифундий. В Сибири не было ни фабрик, ни латифундий. Сибирскому мужику, у которого земля и так была в руках общины, анархистская программа казалась не мечтой, а описанием его обычной жизни, — и ради неё не надо было вступать в партию. Анархизм в Сибири был разлит в самом укладе, но не имел своего рабочего класса. Он ждал часа, когда власть придёт отнимать то, что у мужика уже было.

Такой час впервые пробил в 1904 году, когда империя повела Сибирь на войну, которой Сибирь не хотела.

2.5. Русско-японская война и Сибирь

В феврале 1904 года, через несколько дней после нападения японцев на Порт-Артур, на льду Байкала проложили рельсы. Кругобайкальская дорога ещё не была достроена, и войска на восток переправлялись через озеро зимой по льду или на ледоколе (История Сибири, т. 3, с. 245–246). Паровозы по льду пускать боялись, и вагоны на другой берег тянули лошадьми. Солдаты шли пешком, десятки вёрст по ветру и морозу. Эта картина — лучший образ всей войны. Империя полезла на Тихий океан, не достроив даже дороги к нему, и расплачиваться за это пришлось тем, кто жил вдоль этой дороги.

Начиналась война тоже далеко от Сибири. В Маньчжурию и Корею империю втянула придворная компания во главе со статс-секретарём А. М. Безобразовым, получившая лесную концессию на реке Ялу. В неё вкладывались великие князья и сановники, и ради её прибыли Петербург пошёл на конфликт с Японией. Это та же схема, что и с «Копикузом» и алтайскими рудниками (глава 1): двор делит концессии, а платит страна. Только здесь платить пришлось не рудой и углём, а людьми.

Больше всех заплатила Сибирь. В Европейской России на войну призывали запасных, в Сибири — ещё и ополченцев, мужчин постарше. «Восточное обозрение» писало: «В сибирских сёлах и деревнях по нескольку семейств соединялось в одну, часть пашен осталась необработанной… хлеб оказался несобранным». В забайкальских казачьих станицах «остались старый да малый» (т. 3, с. 246–247). Семьям запасных платили пособие, но прекращали выплату, как только приходило известие о гибели кормильца. После больших сражений просителям отказывали с объяснением, которое трудно забыть: «может быть, твой муж убит» (т. 3, с. 247). Московская печать смотрела на это иначе. «Московские ведомости» уверяли, что Сибирь на войне «осталась в выигрыше»: хлеб, мясо и масло подорожали, и сибиряк будто бы разбогател. Иркутское «Восточное обозрение» ответило одной фразой: «Тяжела настоящая война для России, а для Сибири сугубо» (т. 3, с. 246). В этом коротком споре — весь областнический вопрос. Для Москвы Сибирь была тылом, где наживаются на ценах. Для сибиряка это была его земля, с которой забрали мужчин.

Патриотизм в Сибири устраивали сверху. В Томске в 1904 году «патриотическую манифестацию» организовали полицмейстер Аршаулов, архиерей Макарий и купец А. Кухтерин. Томский комитет РСДРП ответил листовкой под точным названием «Полицейский патриотизм» (т. 3, с. 246). Запомним эти имена: через полтора года, в октябре 1905-го, томская полиция будет стоять за погромом, о котором мы расскажем в главе 3. Подполье ответило войне листовками. Только за первую неделю подпольные типографии Сибири напечатали около десяти тысяч прокламаций. Самая известная, красноярская, называлась «Сорок человек, восемь лошадей» — по надписи на товарных вагонах, в которых солдат везли на фронт (т. 3, с. 248). Те же теплушки, в которых до войны ехали переселенцы, теперь везли их сыновей в Маньчжурию.

К концу 1904 года война начала рождать революцию. Весной бастовали ленские прииски и черемховские копи, в августе — октябре — железнодорожники на станциях Боготол, Зима, Алзамай, Половинка. В декабре 1904 — январе 1905 года сходки шли в Томске, Красноярске, Иркутске, Нижнеудинске, Чите, Мысовой. Обычно на них собиралось по сорок–шестьдесят человек, а в Чите — около тысячи (т. 3, с. 249–250). Либералы устраивали банкеты в поддержку реформ, и Сибирский комитет РСДРП в декабре 1904 года призвал поддерживать эту оппозицию, «поскольку это движение не противоречит» интересам рабочих, — а сами банкеты превращались в демонстрации (т. 3, с. 247). Эсеры к концу года создали свой Сибирский союз. Все направления — эсдеки, эсеры, либералы, областники — впервые за много лет оказались против одного противника.

Областники сделали из войны свои выводы. После поражения, писал Потанин, Сибирь «предназначена играть роль буфера между европейской Россией и Японией», а Дальний Восток стал «аванпостом Сибири против Японии» (Потанин, с. 116–117). Значит, рассуждал он, именно Дальний Восток должен получить «политические учреждения, более свободные, чем остальная Сибирь» (с. 116). Сибирь, которая держит границу на Тихом океане, нельзя держать на положении бесправной колонии. Через пятнадцать лет Москва сама придёт к тому же выводу, когда создаст на Дальнем Востоке буферную республику, ДВР. Только Потанин предлагал свободу ради сибиряков, а Москва дала её ради дипломатии и забрала, как только буфер стал не нужен.

Против той же войны поднялась и другая окраина. 13 ноября 1904 года в Варшаве, на Гжибовской площади, Польская социалистическая партия вывела на улицу демонстрацию против мобилизации. Под красными знамёнами с надписью «Долой войну и царизм» рабочие встретили полицию и казаков револьверным огнём. Это было первое вооружённое столкновение в Царстве Польском со времён восстания 1863 года. Поляков, как и сибиряков, гнали воевать за чужие концессии на чужом краю света. Но у поляков была своя партия, которая сумела превратить ненависть к мобилизации в открытое выступление. В Сибири такого голоса ещё не было. Он появится через год, когда с маньчжурских полей по той же железной дороге поедут назад сотни тысяч солдат.

Осенью 1905 года эти солдаты, озлобленные поражением, голодом и бесконечным ожиданием эшелонов, встретились на сибирских станциях с бастующими железнодорожниками. С этой встречи и началась сибирская революция.

Глава 3. 1905: Сибирские республики