Революционная Сибирь
- -
- 100%
- +
Война перевернула жизнь Сибири, хотя фронт был за тысячи вёрст от неё. По данным переписи 1917 года, в армию взяли около половины трудоспособных мужчин Сибири. Из сельской местности азиатской части страны мобилизовали 1,2 млн человек, около 12 % населения, и каждое хозяйство в среднем потеряло половину мужских рабочих рук (т. 3, с. 440–441). Убыль восполняли беженцы, военнопленные, женщины и дети. Сибирская деревня при этом не обеднела, а сделала невероятное. К 1917 году посевы выросли против 1913 года на 1,3 млн десятин, на 18 % (т. 3, с. 441–442). Валовой сбор хлеба в Сибири в 1917 году вырос вдвое против довоенного, а в Европейской России упал почти на четверть (т. 3, с. 442). Скота на хозяйство приходилось 16–18 голов против 8–9 в Европейской России (т. 3, с. 443). Сибирь, оставшаяся без мужчин, могла прокормить воюющую империю. Вопрос был в том, сумеет ли империя взять этот хлеб.
Взамен мужчин в Сибирь пришли чужие люди. Около четверти миллиона военнопленных — венгров, румын, чехов, словаков, немцев, австрийцев — разместили больше чем в тридцати лагерях от Урала до Приморья (т. 3, с. 456). Рядом с ними оказались беженцы из Польши, Латвии, Литвы, Эстонии. Только в Томскую губернию прибыло около пятнадцати тысяч беженцев, пять тысяч из них остались в самом Томске в поисках работы. Там же стоял гарнизон в семьдесят тысяч солдат (Томск накануне Февраля). Предприниматели ставили пленных на работу, чтобы сбить плату русским рабочим. Но в Красноярске в 1916 году пленные, поставленные на стройку за мизерную плату, сами забастовали и победили (т. 3, с. 456). Солидарность оказалась сильнее национальной вражды, которую им прививали в окопах. В 1916 — начале 1917 года в Томске, Омске, Чите и Красноярске возникли интернационалистские группы военнопленных. В Томске это были Бела Кун и Ференц Мюнних, в Красноярске — Ференц Патаки, в Омске — Карой Лигети (т. 3, с. 456–457). А чехи и словаки из этих лагерей в 1918 году окажутся в центре всей сибирской истории. О чехословаках мы расскажем в главе 12.
Самым тяжёлым ударом войны стали цены. С осени 1914 по осень 1915 года рожь в среднем по Сибири подорожала с 51 копейки за пуд до 85 копеек, пшеница — с 70 копеек до 1 рубля 10 копеек, картофель почти вдвое. В 1916 году хлеб, масло и крупа подорожали в два-три раза (т. 3, с. 446). К началу 1917 года рубль стоил 60 копеек, к концу года — 31 копейку. Плата сельским рабочим к осени 1915 года выросла всего на 13–20 %, в три-четыре раза меньше, чем цены на продукты (т. 3, с. 447). Красноярские социал-демократы писали в прокламации: «спекуляция празднует свои отвратительные оргии» (т. 3, с. 447). Сибирский парадокс был в том, что голод пришёл в край, где хлеба было больше, чем когда-либо. Министерство продовольствия оценивало запасы 1916–1917 годов в 640–670 млн пудов (т. 3, с. 442). А на запад вывезли в 1916 году 53,6 млн пудов, в 1917-м — 39,5 млн (т. 3, с. 438). Во Владивостоке к осени 1917 года скопилось сорок миллионов пудов невывезенных грузов (т. 3, с. 438). Дорога, построенная для центра, не справлялась даже с тем, ради чего её строили. В Кузбассе и Черемхове лежал уголь, а города уже в конце 1914 года сидели без топлива из-за нехватки вагонов (т. 3, с. 438).
Голод без недостатка хлеба означал одно: дело было не в природе, а во власти и в торговле. Весной 1916 года «продовольственные беспорядки» прошли в Тюмени, Барнауле, Бийске, Боготоле, Красноярске, на станции Зима, в Черемхове, Верхнеудинске, Благовещенске, и солдаты нередко отказывались стрелять в толпу (т. 3, с. 462). В конце 1916 года по Транссибу прокатилась новая волна «голодных бунтов» — Канск, Новониколаевск, Омск, Тюмень. О Новониколаевске 9 ноября писали: «Это точно вроде 9 января в былые годы в Петербурге» (т. 3, с. 463). Отказ от податей в деревне в 1916 году стал «массовым и повсеместным», жёны призванных, по словам томского и кузнецкого исправников, «категорически отказываются» платить (т. 3, с. 468–469). Крестьяне говорили жандармам: «берут людей без конца, а победы нет» (т. 3, с. 447). В январе 1917 года в Томске ввели карточки на мясо, сахар и керосин. В лесном краю из продажи исчезли дрова, закрылись городские бани, и по городу пошёл сыпной тиф (Томск накануне Февраля).
В ту же зиму Германия, против которой воевала Россия, переживала свою «брюквенную зиму». Осенью 1916 года в Германии из-за дождей и британской морской блокады не уродился картофель, и всю зиму 1916–1917 годов немецкие города жили на кормовой брюкве — из неё варили суп, пекли хлеб, делали даже эрзац-кофе. Паёк упал до тысячи с небольшим калорий в день. Женщины выстраивались в очереди с ночи, громили лавки, и, как у нас, именно женские хлебные бунты стали первым знаком того, что империя кайзера надломилась. Голод в Германии был настоящим: блокада отрезала её от хлеба. В Сибири голод был рукотворным: хлеб лежал в амбарах и на станциях, а власть не умела ни вывезти его, ни справедливо распределить. Немцев морили голодом враги. Сибиряков — собственное правительство и спекулянт, которому оно не мешало.
Но в эти же военные годы сибирская деревня нашла и свой ответ на спекулянта и на казённую неразбериху. Этим ответом стала кооперация.
6.5. Кооперация: Закупсбыт и маслоделы — сибирская экономика без государства
В августе 1916 года в Новониколаевске сибирские кооперативные союзы учредили общий закупочный и сбытовой союз — Закупсбыт. Начинал он с капиталом в десять тысяч рублей, меньше, чем стоила лавка средней руки. К концу 1918 года собственный капитал Закупсбыта составлял 25,5 млн рублей, из них 19,9 млн были паями самих членов. В нём объединились 28 союзов Урала, Сибири и Дальнего Востока, 9162 потребительских общества и артели, больше двух миллионов человек (История Сибири, т. 3, с. 444). За два года он отпустил своим союзам товаров на 119 млн рублей. Его оборот в золотых рублях вырос с 3,4 млн в 1916 году до 40 млн в 1917-м (т. 3, с. 444). За тот же 1916 год государство, которое имело армию, полицию и железные дороги, не сумело вывезти из Сибири собственный хлеб (6.4). Мужики, у которых не было ничего, кроме паевых взносов, построили крупнейшую хозяйственную организацию края.
Подъём начался в войну. С 1915 года потребительская кооперация росла, как говорит третий том, «широким потоком»: сельские общества одно за другим просили разрешения открыть кооператив (т. 3, с. 443–444). Причина была простая — спекулянт. Когда цены удвоились и утроились, деревня ответила тем, что перестала ходить к купцу и завела свою лавку. В конце 1915 — начале 1916 года частный торговый капитал в Сибири, по признанию советских историков, «потерпел серьёзное поражение» от кооперативного. Многие купцы закрыли дела и ушли в военные поставки (т. 3, с. 443–444). Кооператив сделал то, чего не могли сделать ни губернатор, ни полиция: он вытеснил спекулянта, не выстрелив ни разу. Деревня не громила лавку, как солдатки в Локтевском. Она открывала рядом свою, и купец разорялся сам.
Маслоделы шли впереди. Мы рассказывали в главе 1, как с шести дворов в деревне Морево выросла масляная империя сибирского мужика. В войну Союз сибирских маслодельных артелей вырос с 902 артелей в августе 1916 года до 1470 в 1917-м (т. 3, с. 444). Он поставлял армии масло, сало, свинину и прессованное сено. Его заготовки в 1915 году превысили 17 млн рублей, общий оборот составил 35 млн. У союза было своё пароходство, кожевенный завод, типография, книжный склад, он выдавал крестьянам ссуды под залог хлеба (т. 3, с. 444). К 1917 году кооперативам принадлежали 3010 маслозаводов, около 70 % всех маслозаводов Сибири (т. 3, с. 444). Датские экспортёры, которые двадцать лет назад скупали сибирское масло за бесценок, теперь имели дело с хозяином, а не с одиноким крестьянином. Кооперация не была единым ведомством. В 1915 году алтайские артели, не поладив с курганскими, вышли из союза и создали свой Алтайский союз кооперативов (т. 3, с. 445). Это была не слабость, а та самая федерация снизу, о которой писал Бакунин: союзы сходились и расходились по своей воле, а не по приказу.
Кооперация не ограничивалась торговлей. Кооперативы покупали и строили маслозаводы, паровые мельницы, пекарни, кожевенные заводы, мыловарни; почти все союзы завели свои типографии. У Забайкальского союза потребительских обществ было два мыловаренных завода, кишечный завод, сушечно-пряничная фабрика, сапожная мастерская на сто рабочих и типография (т. 3, с. 444). В войну появились трудовые артели — Ачинская, Бийский союз металлистов, барнаульская «Игла» (т. 3, с. 437). Закупсбыт вёл собственную внешнюю торговлю. С 1916 по 1919 год он продал только в США 2 360 000 шкурок, 800 тысяч фунтов шерсти, 85 тысяч кож и другое сырьё на 4 млн долларов и ввёз оттуда товаров на 4,2 млн долларов (т. 3, с. 444). Это был первый случай, когда Сибирь торговала с миром сама, через свою организацию, а не через лондонских акционеров и не через петербургское министерство. Сибирь, которой империя тридцать лет не давала построить заводы, начала строить их сама. В главе 30 мы спросим, почему этого не хватило, но начало было положено именно здесь.
Кооперацией жили и рабочие. В Красноярске рабочий кооператив «Самодеятельность» объединял в 1916 году до семисот человек и служил легальной опорой для всего рабочего движения города (т. 3, с. 451). В Чите в сентябре 1916 года рабочие железнодорожных мастерских выгнали служащих администрации из правления общества потребителей Забайкальской дороги и потребовали общественного контроля над торговлей (т. 3, с. 463). Во Владивостоке рабочие требовали допустить их к нормированию цен (т. 3, с. 462–463). Рабочий и крестьянин требовали одного и того же: чтобы распределением хлеба и товаров управляли сами потребители, а не купец и не чиновник.
Советские историки называли сибирскую кооперацию до 1917 года «буржуазной» и тут же признавали её «одной из важнейших социально-экономических предпосылок социалистической революции» (т. 3, с. 445). Нам незачем выбирать из этих двух определений. Кооператив, в котором хозяином были два миллиона пайщиков, а прибыль шла не акционеру, а в общий фонд, на мельницу и типографию, был социализмом. Только не тем, который назначают сверху, а тем, о котором писали Кропоткин во «Взаимной помощи» и Бакунин в своих проектах федерации производителей. Он был построен снизу, по доброй воле, и обходился без государства. Сибирские эсеры и областники видели в кооперации готовую основу будущего народоправства. Многие из тех, кто в 1917–1918 годах будет строить сибирскую автономию, вышли из кооперации, и мы ещё встретим их в главах 9 и 13.
В те же годы в Северной Дакоте, другой хлебной окраине, тоже поднялись фермеры против перекупщика. Пшеницу дакотских фермеров скупали миннеаполисские элеваторные компании, которые сами назначали сорт, вес и цену, а железные дороги брали за вывоз сколько хотели — так же, как сибирский хлеб давили челябинский перелом и скупщик. В феврале 1915 года бывший социалистический агитатор Артур Таунли основал Беспартийную лигу. Её агенты ездили на «фордах» от фермы к ферме и записывали в лигу по шестнадцать долларов взноса. В 1916 году лига выиграла выборы губернатора штата. Но выход дакотцы выбрали другой. Они отдали хлеб государству: в 1919 году штат учредил государственный банк и государственную мельницу с элеватором. Сибиряки не стали ждать мельницы от государства, которое им ничего бы не дало, и построили свои мельницы сами. Дакотская мельница до сих пор принадлежит штату. Сибирская кооперация пережила белую диктатуру и красную разверстку, но не пережила коллективизации.
А государство уже тянулось к кооперативному маслу. В середине февраля 1917 года уполномоченный Министерства земледелия в Томске запретил продавать коровье масло населению, запретил его скупку и обязал сдавать всё масло в казну под угрозой суда и реквизиции (Томск накануне Февраля). Империя, которая не сумела вывезти сибирский хлеб, решила забрать сибирское масло. Через две недели империи не стало. О перевороте в Петрограде Томск узнал 2 марта 1917 года.
Глава 7. Февраль в Сибири: комитеты и советы
7.1. Томск, 3 марта
Утром 3 марта 1917 года 14-я рота 18-го Сибирского запасного стрелкового полка вышла из казарм и двинулась к Дому науки, где помещался штаб полка. Ротой фактически руководили трое солдат из бывших нарымских ссыльных, мобилизованных в 1916 году: большевики Владимир Косарев и Андрей Звездов и эсер Сергей Кудрявцев. Командир полка полковник Калина вышел к солдатам и подтвердил то, о чём уже второй день шептался весь город: царь отрёкся (Помозов 2014, с. 31–60). В казармах подняли красное знамя. Через несколько часов по улицам Томска шла многотысячная демонстрация солдат и рабочих (История Сибири, т. 3, с. 473). Трёхсотлетняя монархия кончилась в Томске без единого выстрела в её защиту.
Весть о революции шла в Сибирь неровно. Первыми о ней узнали ссыльные: 27–28 февраля в Черемхово, Томск и другие города пришли условные телеграммы от товарищей из столицы. 28 февраля новость знали телеграфисты красноярского железнодорожного телеграфа и связисты Ачинска; узнали даже в селе Ичера Киренского уезда (т. 3, с. 471–472). 1 марта официальная телеграмма пришла в Тюмень, Омск, Томск, Иркутск и Владивосток, к 5 марта — во все города до Сахалина и Камчатки (т. 3, с. 472). Власти пытались выиграть время. В Томске совещание чиновников во главе с губернатором задержало публикацию. Иркутский генерал-губернатор Пильц 1 марта запретил «всякого рода собрания, сходки и манифестации», а 2 марта сам же этот приказ отменил. «Тобольские губернские ведомости» молчали до 7 марта (т. 3, с. 472). Но удержать новость было уже нельзя. Вечером 2 марта томские газеты вышли тремя особыми выпусками (т. 3, с. 472–473).
Дальше всё произошло стремительно. 4 марта по Томску пронёсся слух об офицерском заговоре. Солдаты подняли 14-ю роту, двести пятьдесят человек, и сами поставили её командиром рядового эсера Кудрявцева, отстранив офицера. Начальника гарнизона полковника Бирона и нескольких офицеров арестовали (Помозов 2014, с. 31–60). 5 марта на сторону революции перешёл 32-й полк, остальные три запасных полка держали нейтралитет. Полицию отстранили. Отряд под руководством большевика Аркадия Иванова, ставшего потом начальником милиции, арестовал жандармов и деятелей «Союза русского народа». Губернатор Дудинский оказался под домашним арестом. В подвалах губернского правления нашли девяносто шесть ящиков винтовок (Помозов 2014, с. 31–60). В тот же день новая власть отменила хлебные карточки, введённые в январе.
Так было по всей Сибири. В Красноярске первым на сторону революции перешёл 14-й полк, железнодорожники вышли на улицы шествием (т. 3, с. 473). Жандармов и полицию разоружали, монархистов среди офицеров и чиновников арестовывали. Открыли ворота Александровского централа, и Иркутск торжественно встретил освобождённых политкаторжан. Имена провокаторов охранки напечатали в газетах, и их посадили в те же камеры, что и жандармов (т. 3, с. 473). В Якутске о революции первой сообщила 4 марта областническая газета Никифорова «Якутские вопросы», а митинг в городе шёл в основном по-якутски (Помозов 2014, с. 323–324). Деревня ответила приговорами сходов: общества слали в Думу, Временному правительству и Петроградскому Совету телеграммы о «глубокой радости о свержении старого правительства» и выгоняли урядников, приставов и крестьянских начальников (т. 3, с. 473–474).
Обратим внимание на то, чего в эти дни не было. В Томске стояли пять запасных полков, и ни один не встал на защиту монархии (Помозов 2014, с. 31–60). Не нашлось ни одного генерала, ни одного губернатора, ни одной черносотенной дружины, которые попытались бы её отстоять. Двенадцать лет назад, в октябре 1905 года, томские черносотенцы жгли Управление Сибирской железной дороги и театр, где шёл митинг, при попустительстве губернатора и архиерея (глава 3). Теперь их вожди тихо сидели под арестом, а «Союз русского народа» просто исчез. У царской власти в Сибири не оказалось никакой опоры, кроме полиции и казённого жалования. Когда кончилось жалованье, кончилась и опора. Это и есть та незначительность правых в Сибири, о которой мы говорили во введении.
16 марта Томск встречал в бывшем губернаторском доме первых освобождённых ссыльных из Нарыма. С ответной речью выступил Алексей Рыков, будущий глава советского правительства. Деньги на проезд ссыльных — 24 215 рублей — собрали с томской буржуазии. Купец Кухтерин дал пять тысяч, книгоиздатель Макушин — сто рублей (Помозов 2014, с. 31–60). Вчерашние каторжники и вчерашние купцы-монархисты стояли в одном зале. Весна 1917 года на короткое время соединила тех, кого не могла соединить никакая другая сила.
В те же недели революция в России заставила говорить о реформах и монархию противника. 7 апреля 1917 года по новому стилю германский император Вильгельм II выпустил так называемое пасхальное послание. Он обещал после войны отменить в Пруссии трёхклассное избирательное право, при котором голос богача весил в десятки раз больше голоса рабочего. Берлинские советники кайзера прямо ссылались на русский пример: монархия, которая не уступит вовремя, может рухнуть так же быстро, как русская. Но Вильгельм обещал реформу «после войны», то есть никогда. Русская монархия не успела даже пообещать. Через полтора года германская монархия кончилась так же, как русская, и тоже без единого полка в её защиту.
Монархия ушла, но кто-то должен был управлять губернией, городом и волостью уже 3 марта. В Томске губернатор Дудинский, ещё до своего ареста, предложил создать временный комитет. Так начались комитеты общественной безопасности.
7.2. КОБы: кто правил
2 марта 1917 года в Омске собрались на совещание гласные городской думы и представители «общественности» — военно-промышленного и биржевого комитетов, Союза городов, кооперативов, партий и рабочей группы при ВПК. Гласные, избранные ещё по цензовому закону, отказали «общественности» в решающем голосе. Тогда представители организаций встали и ушли. Они собрались отдельно, без гласных, постановили создать Омский коалиционный комитет и выбрали его состав из пятнадцати человек. Дума в нём своих представителей не получила. Единственный гласный попал туда не от думы, а от Акмолинского военно-промышленного комитета (Бабикова, с. 64). Старое цензовое самоуправление в Омске просто обошли, как обходят пустое место.
Со 2 по 5 марта такие органы возникли по всей Сибири. В Омске это был Коалиционный комитет, в Иркутске — Комитет общественных организаций, в Черемхове — Общественный комитет. В Красноярске, Якутске, Владивостоке, Хабаровске и Петропавловске-на-Камчатке создали комитеты общественной безопасности, в Томске — Временный комитет общественного порядка и безопасности, в Тюмени и Николаевске-на-Амуре — временные исполкомы, в Тобольске — Комитет общественного спокойствия (История Сибири, т. 3, с. 475). Названия были разные, но суть одна. Их стали звать по первым буквам — КОБами. Создавали их по-разному. Где-то созывали городские управы, где-то политические ссыльные, как в Новониколаевске, Ачинске, Иркутске и Верхнеудинске. В Тобольске, Барнауле и Чите комитеты созвали правления кооперативов. В Якутске, Верхоленске, на угольных копях, приисках и станциях комитеты выбирали прямо на народном митинге. В Томске общественные организации пришли к гласным без приглашения, а сам комитет предложили создать большевики (Бабикова, с. 63–64). Цензовые думы создали комитеты только в Ишиме, Кургане, Татарске, Таре и Петропавловске (Бабикова, с. 62).
Кто сидел в этих комитетах? Советские историки называли их органами «диктатуры буржуазии». Но цифры, которые собрала томский историк Е. Н. Бабикова, говорят другое. По 35 комитетам удалось установить положение 1396 членов из примерно 1850. Цензовиков среди них было 155, из них предпринимателей и торговцев 106, а крупных — не больше семи-восьми. Рядом с ними сидели 237 интеллигентов вместе с чиновниками, 207 мелких служащих, 252 рабочих и ремесленника, 121 солдат, около 260 крестьян, 42 бывших ссыльных, 45 офицеров и 32 священника (Бабикова, с. 74). По партиям, из 322 членов с известной партийностью было 108 эсеров, 91 меньшевик, 17 народных социалистов, 35 большевиков и 62 кадета (там же). Во главе комитетов, кроме Омска, Бийска и Минусинска, где председательствовали кадеты, стояли интеллигенты и бывшие ссыльные, как правило эсеры и меньшевики. Единственным крупным предпринимателем во главе комитета был инженер Окороков в Барнауле, да и тот после Февраля примкнул к народным социалистам (Бабикова, с. 74). Это и не удивительно: вся крупная и средняя буржуазия Сибири вместе с семьями составляла 55–60 тысяч человек, полпроцента населения (Бабикова, с. 52). Править Сибирью ей было просто невозможно.
Томский комитет хорошо показывает, как это выглядело. К 8–12 марта делегатов в него прислали 73 организации, включая профсоюзы, и состав вырос до 165 человек (Помозов 2014, с. 31–60). Распорядительное бюро возглавил адвокат Борис Ган, «беспартийный социалист»; товарищем председателя стал В. И. Анучин, секретарём — младообластник-эсер Михаил Шатилов. От солдат в бюро вошёл большевик Н. Н. Яковлев. В комиссариат по управлению губернией вошёл и П. В. Вологодский (Помозов 2014, с. 31–60). В распорядительном бюро сидели два профессора, присяжный поверенный, офицер, учитель и два бывших ссыльных: два эсера, меньшевик, два большевика и два «беспартийных социалиста» (Бабикова, с. 80). Областники, эсеры, большевики, профессора и солдаты — в одной комнате губернского правления, куда комитет переехал 6 марта. Такой была сибирская «общественность», которая взяла власть, когда старая рассыпалась.
Что эти комитеты сделали? Под давлением снизу они вводили восьмичасовой рабочий день и регулировали заработную плату в Томске, Барнауле, Новониколаевске, Иркутске, Тюмени, Кургане, Тобольске. Они закрывали черносотенные организации и газеты. В Томске и Чите комитеты отменили обязательные цены правительства и ввели свои, более низкие (Бабикова, с. 81). Комитет Южно-Енисейского горного округа, где рабочими руководили эсеры, ввёл восьмичасовой день, минимум зарплаты, карточки, заменил горную стражу рабочей милицией и арестовал одного владельца за саботаж (Бабикова, с. 81–82). Но были у комитетов и другие стороны. Они приводили к присяге чиновников, переименовывали полицию в «милицию», оставляя тех же людей. Красноярский комитет вопреки крестьянам оставил на местах треть крестьянских начальников губернии. Иркутский в середине марта обязал платить все подати «впредь до создания... новой, более справедливой налоговой системы» и разрешил митинги только под контролем своей секции (т. 3, с. 477; Бабикова, с. 80–81). Комитет хотел порядка, а революция шла дальше.
Дальше всех пошли сельские и волостные комитеты. Здесь не было ни профессоров, ни присяжных поверенных, зато был сход. Луговской сельский комитет Бийского уезда отдал крестьянам церковные и школьные земли, а мешавшего ему священника арестовал. Черноковский волостной комитет разделил церковную землю, назначил духовенству твёрдые оклады вместо платы за требы и запретил лесному ведомству продавать лес. Табаргайский комитет Енисейской губернии взял на себя обязанности мирового судьи (Бабикова, с. 83–84). В Самарове на Оби в комитет сначала выбрали заведующего училищем, торговцев и начальника почты. Тогда крестьяне окрестных деревень вместе с нерусским населением волости, которое не допустили к выборам, 12 мая сами собрали волостной сход и выгнали из комитета восьмерых торговцев (Бабикова, с. 73). Правительство в Петрограде признавало только те волостные комитеты, которые создавали его комиссары (Бабикова, с. 71, 87). Но сибирская деревня об этом не спрашивала. Даже советский историк признавала, что низовые комитеты действовали «не как буржуазные, а как демократические органы» (Бабикова, с. 156).
В те же месяцы далеко от Сибири классовый мир пытались построить по-другому — сверху и на бумаге. В Великобритании в 1917 году правительственный комитет под председательством депутата Джона Уитли предложил создавать в каждой отрасли совместные советы предпринимателей и рабочих, которые будут вместе решать вопросы заработной платы, условий труда и производства. Британские советы Уитли были задуманы в кабинетах, чтобы погасить волну военных стачек, и рабочие отнеслись к ним с подозрением. Сибирские комитеты возникли наоборот: снизу, за два-три дня, из людей, которые пришли без приглашения. Но цель у тех и у других была похожая — удержать хозяина и рабочего за одним столом, пока идёт война. В Британии этот стол простоял ещё долго. В Сибири его через месяц обступили Советы.
7.3. Советы рабочих и солдатских депутатов
10 марта 1917 года совет старост Кольчугинского рудника в Кузбассе принял постановление, которое не утверждал ни один министр. Заработная плата повышалась на 75 %, мужчинам и женщинам поровну, а самым низкооплачиваемым — вдвое. Штрафы отменялись. Болезнь оплачивалась, увечным полагалась пенсия. Рабочий день — восемь часов (Бабикова, с. 142–144; «Советы Томской губернии», Томск, 1976, с. 24–25). Совет старост не был ни партийной ячейкой, ни профсоюзом. Его выбрали сами шахтёры, по баракам и забоям, так же, как пять лет назад на Ленских приисках выбирали барачных старост (6.1). Через неделю после того, как в Томске арестовали губернатора, на руднике уже действовала власть, у которой не было никакого закона, кроме решения тех, кто её выбрал.