Революционная Сибирь

6.1. Ленский расстрел 1912 года

Утром 4 апреля 1912 года по тайге вдоль реки Бодайбо двинулась колонна рабочих Ленских золотых приисков, около двух с половиной тысяч человек. Ночью арестовали их выборный забастовочный комитет, и рабочие шли к Надеждинскому прииску без оружия, чтобы подать прокурору заявления и потребовать освободить товарищей. Путь им преградили солдаты. Там стояли жандармский ротмистр Трещенков, товарищ прокурора Преображенский и судья Хитун. Раздались залпы. Убитых и раненых было больше пятисот (История Сибири, т. 3, с. 357–358). Через неделю министр внутренних дел Макаров, отвечая на запрос в Государственной думе, сказал фразу, которую запомнила вся Россия: «Так было, так будет».

Чтобы понять, почему стреляли, надо понять, что такое было «Лензолото». Товарищество давало почти треть золота России и половину сибирского, на его приисках работало больше десяти тысяч человек (т. 3, с. 344). С 1908 года 70 % его акций принадлежало лондонской компании «Лена Голдфилдс». Её предшественница, Русская горнопромышленная корпорация, купила эти акции в 1907 году, а в правлении корпорации сидел бывший министр В. И. Тимирязев (т. 3, с. 341, 344–345). Валовая прибыль «Лензолота» за 1909–1911 годы превысила 17 млн рублей. Дивиденды составили 43 % в 1909 году, 56 % в 1910-м и 23,3 % в 1911-м (т. 3, с. 345). Как признают даже советские авторы, такая прибыль шла не от машин, а от того, как здесь обращались с людьми (т. 3, с. 347). Рабочий день длился двенадцать часов и больше. За любую провинность штрафовали. Платили не деньгами, а ордерами, по которым можно было купить товар только в приисковой лавке той же компании, и там обсчитывали. Жили в холодных бараках и землянках. Увечных просто выбрасывали с приисков (т. 3, с. 355). Это та самая распродажа сибирских недр иностранцам, о которой мы говорили в главе 1. Теперь она показала своё лицо.

Стачка началась не по приказу из партийного центра, а из-за куска мяса. 29 февраля 1912 года на Андреевском прииске рабочим выдали негодную конину. Прииск бросил работу, его поддержал Утёсистый, а 1–2 марта встали ещё десяток приисков (т. 3, с. 356). Большевики, которые были на приисках, готовили общую стачку на лето, чтобы при неудаче можно было уйти из тайги (т. 3, с. 356). Но рабочие не стали ждать. 3 марта на Надеждинском избрали Центральный забастовочный комитет и Центральное бюро. Председателем стал большевик П. Н. Баташев. В бюро вошли эсер И. И. Попов и А. К. Лесной, прежде близкий к анархистам, остальные были большевиками или им сочувствовали. Собрание больше трёх тысяч рабочих утвердило этот состав (т. 3, с. 356). К середине марта бастовало больше шести тысяч человек. Организация была выстроена снизу: барачные старосты, собрания старост приисков, дистанционные комитеты, над ними ЦЗК. В тайге, где не было ни полиции в достатке, ни хлеба, кроме компанейского, стачка шла в полном порядке (т. 3, с. 356–357). Это была та же сходовая демократия, что в сибирской волости, только у рабочих.

Требования рабочих стоит перечислить, потому что за них их и расстреляли. Они хотели восьмичасового дня, своевременной зарплаты, отмены штрафов и ордеров, человеческого жилья, бесплатной медицинской помощи, пособий по болезни и увечью. Они просили отменить принудительный труд жён, обращаться к ним вежливо и удалить двадцать семь самых ненавистных служащих. Увольнять рабочего без ведома рабочей комиссии было нельзя, снабжение должно было идти под рабочим контролем (т. 3, с. 357). Ни одного политического лозунга — только право жить по-человечески. Правление пошло на мелкие уступки и одновременно вызвало войска. По указанию иркутского генерал-губернатора в ночь на 4 апреля комитет арестовали. Делегатам отказались принимать общее требование и предложили каждому писать личное заявление, так называемую «сознательную записку» (т. 3, с. 357). Коллектив пытались превратить обратно в толпу одиночек. Утром этот коллектив вышел к Надеждинскому и попал под залпы.

Расстрел не сломил стачку. Она продолжалась до начала июля 1912 года, теперь уже с политическим требованием наказать виновных, и закончилась тем, что почти все рабочие демонстративно ушли с приисков «Лензолота» (т. 3, с. 358). Стрелять компания смогла, а заставить людей работать — нет. Страна ответила волной забастовок. В Сибири бастовали речники Лены, железнодорожники Бодайбинской дороги, рабочие Иркутска, шахтёры Черемховского бассейна (т. 3, с. 358). Дума создала комиссию. На Лену поехал и молодой адвокат-трудовик Александр Керенский: он возглавил общественную комиссию юристов, и после Лены его имя узнала вся Россия. Виновных так и не наказали. Ротмистр Трещенков отделался увольнением со службы.

Пока на Лене шла стачка, в Великобритании, на родине главных акционеров «Лензолота», бастовали шахтёры. 26 февраля 1912 года началась первая в истории страны общенациональная угольная забастовка. Почти миллион горняков остановили шахты, требуя гарантированного минимума заработной платы. Британское правительство не стало стрелять. 29 марта 1912 года парламент спешно принял закон о минимальной заработной плате в угольной промышленности, и в начале апреля забастовка кончилась. Через несколько дней в Сибири солдаты стреляли в рабочих компании, акции которой продавались на лондонской бирже. Свои шахтёры получили закон о минимуме, сибирские — залп. Колонии в Британской империи доставалось то, чего метрополия у себя уже не позволяла. Сибирь, отданная английскому капиталу, оказалась в положении такой колонии.

Ленский расстрел стал рубежом. Он кончил годы затишья после 1907 года, и за ним в Сибири поднялась стачечная волна, какой край не знал со времён первой революции.

6.2. Рабочее движение 1912–1914 годов

3 мая 1913 года в Иркутске забастовали служащие отделения торговой фирмы «А. Ф. Второв и сыновья». Это были не шахтёры и не железнодорожники, а приказчики — люди, которых в Сибири привыкли считать опорой хозяина. Их требования подписали 486 человек. Они хотели восьмичасового рабочего дня по закону, отдыха в праздники и в день 1 Мая, отмены сверхурочных и труда малолетних, свободы союзов, собраний и стачек. Требования разослали всем организациям приказчиков, и вскоре забастовали отделения Второвых в одиннадцати сибирских городах. Стачку подавили арестами и увольнениями (История Сибири, т. 3, с. 361). Но если уж приказчики крупнейшей торговой фирмы Сибири заговорили о свободе стачек, значит, после Лены изменилось очень многое.

После Ленского расстрела рабочая Сибирь заговорила во весь голос. Только с апреля по декабрь 1912 года на копях и приисках прошло больше двадцати стачек горняков, около восемнадцати тысяч участников. Бастовали Анжерские, Черемховские и Черновские копи, прииски Амурской и Забайкальской областей, Енисейской и Томской губерний, медные рудники Акмолинской области. «Правда» писала, что на руднике Тетюхе в Приморье, у той самой немецкой компании Гирша, назревает «драма по ленскому образцу» (т. 3, с. 360). За полгода газета напечатала больше трёхсот корреспонденций из Сибири (т. 3, с. 360). В 1912–1913 годах бастовали печатники от Иркутска до Владивостока и создавали свои нелегальные союзы. Приказчики готовились к своим съездам (т. 3, с. 361). Летом 1912 года стачки шли на строительстве Амурской дороги, на Тюмень-Омской линии, в Уссурийских и Харбинских мастерских (т. 3, с. 360). Слово «Лена» стало нарицательным. Уссурийская газета назвала стачку строителей в Никольске-Уссурийском «Маленькой Леной» (т. 3, с. 362).

Взлёт пришёлся на 1914 год. В конце февраля 1100 землекопов на строительстве Алтайской железной дороги в Лосихинском протоке бастовали четыре дня и победили; свыше пятисот рабочих на стройке моста через Зею тоже добились своего (т. 3, с. 362). В Черемхове 28 марта похороны горняка И. Баканова из нелегального «Союза горнорабочих» превратились в политическую демонстрацию. 14 апреля забастовали углекопы Щелкунова. К их семнадцати требованиям сортировщицы угля добавили ещё двенадцать — своих, женских (т. 3, с. 362). В годовщину Ленского расстрела и 1 Мая 1914 года однодневные политические стачки прошли на Ленских приисках, в Черемховском и Кузнецком бассейнах, в Иркутске, Томске, Барнауле, Новониколаевске, Красноярске, Омске, Чите, Благовещенске, Владивостоке и Харбине (т. 3, с. 363–364). 19 мая сортировщицы угля начали месячную стачку на копях Мильнера (т. 3, с. 364). Летом 1914 года горняки английского общества «Спасские медные руды» и Атбасарских медных копей, казахи и русские вместе, бастовали несколько недель (т. 3, с. 364–365). Казах и русский шахтёр стояли в одной стачке против английского хозяина. Это был ответ на любые попытки делить сибирских рабочих по крови.

Кто вёл эти стачки? Советские историки отвечали коротко: большевики. Но сам третий том «Истории Сибири» признаёт, что большевистское влияние ограничивалось крупными узлами магистрали, а стачки были «преимущественно экономическими» и шли разновременно (т. 3, с. 365). Сибирские социал-демократы оставались в общих организациях, и меньшевики там выступали против «стачечного азарта» (т. 3, с. 365). В ссылке рядом с ними жили эсеры и анархисты. Анархисты противопоставляли партийным организациям свои бунтарские «федерации» (т. 3, с. 350). Ссыльные заводили кооперативные столовые, библиотеки, кредитные товарищества. В Братском остроге колония ссыльных открыла отделение Общества изучения Сибири, музей и кооператив (т. 3, с. 351). В Нарыме администрация закрыла ссыльным библиотеки и кооперативные столовые (т. 3, с. 350–351): власть боялась не только листовок, но и того, что люди сами устроят свою жизнь. Но главную силу 1912–1914 годов составляли не партии, а сами рабочие — горняки, землекопы, сортировщицы, печатники. Они бастовали там, где не было ни одного партийного агитатора, и выбирали своих старост, как на Лене.

Рабочим вторила деревня. 31 мая 1911 года в селе Павловском Барнаульского уезда, в кабинетском имении, около трёхсот крестьян разгромили квартиры управляющего, урядника и лесообъездчика, контору и казённую лавку, уничтожили архивы и порвали портреты царя. Конная полиция из Барнаула стреляла, были убитые и раненые (т. 3, с. 354–355). Весной 1912 года крестьяне села Мормыши того же уезда всем обществом запахали шесть тысяч десятин кабинетской земли. Томский губернатор решил дело «мирно», чтобы не повторились «павловские события». Мормышам прирезали 2330 десятин, а в соседних сёлах арестовали шестьдесят человек (т. 3, с. 355). Кабинет, которому принадлежал Алтай, теперь узнал, что думает о нём алтайский мужик.

В те же апрельские дни, когда Сибирь отмечала вторую годовщину Ленского расстрела, на другом конце света повторилась своя Лена. В штате Колорадо с сентября 1913 года бастовали горняки «Колорадо фьюэл энд айрон» — компании, контролируемой Рокфеллерами. Их выселили из компанейских домов, и они жили с семьями в палаточном лагере у посёлка Ладлоу. Как и на Лене, им платили бонами, которые принимала только лавка компании. 20 апреля 1914 года национальная гвардия штата и охрана компании обстреляли лагерь из пулемётов и подожгли палатки. Погибло около двадцати человек, в том числе одиннадцать детей, задохнувшихся в яме под горящей палаткой. Ленский расстрел и расстрел в Ладлоу разделяют два года и полмира, но в календаре их годовщины стоят рядом: 17 апреля и 20 апреля по новому стилю. Золото Лены и уголь Колорадо добывались одинаково — в компанейских посёлках, за компанейские боны, под охраной войск. Республика и монархия защищали своих акционеров одним и тем же способом.

Наступательная стачечная волна шла по Сибири весь май, июнь и июль 1914 года. На Ачинско-Минусинской дороге против бастующих уже вызвали войска (т. 3, с. 364–365). Её оборвала мобилизация.

6.3. Мобилизация и волнения запасных 1914 года

20 июля 1914 года в селе Павловском Барнаульского уезда толпа запасных, собранных по мобилизации, набросилась на воинских начальников. На следующий день, после ареста семерых «главарей», многотысячная толпа избила пристава, разломала каталажку, разгромила волостное правление и уничтожила его дела. Она порвала три портрета царя и четыре флага и подожгла камеру мирового судьи. Волнения в Павловском шли около двух недель и стали самыми сильными в Сибири (История Сибири, т. 3, с. 466). Это было то самое село, где три года назад крестьяне громили контору Кабинета (6.2). Война пришла в Сибирь не с молебном, а с бунтом.

Павловское не было исключением. В июле и августе 1914 года волновались несколько тысяч мобилизованных в Барнауле, Змеиногорске, Каинске, Мариинске, Новониколаевске, Красноярске, Нижнеудинске, Чите, Благовещенске и по уездам. Они громили полицейские и воинские участки (т. 3, с. 457). Мобилизационные волнения охватили 49 губерний империи, но за пределами Европейской России самые крупные шли в Томской губернии, а за ней в Енисейской (т. 3, с. 465–466). Бунтовали сёла Кытмановское, Бутырки, Камень, Шелаболиха, Бачатское, Казаткуль, Новоалейск, Выдриха, Екатерининск. В селе Шахи 21 июля разгромили волостное правление и квартиры старосты и писаря (т. 3, с. 466). В Енисейской губернии поднялись Усть-Ерба, Батени, Абаканское, Бузунова, Городчанское, громили винные лавки. В Батенях помощник исправника Ситников бежал, переодевшись (т. 3, с. 466).

Чего требовали запасные? Не мира и не революции. Они требовали «кормовых», то есть денег на пропитание в пути, пособий своим семьям, сносной перевозки и вежливого обращения. Томский губернатор 21 июля доносил, что запасные «отказываются выступать, требуя кормовых» (т. 3, с. 466). Мужика отрывали от страды, от семьи и от хозяйства и при этом не давали ему ни копейки на дорогу. Но за бытовыми требованиями стояла старая злость. Из Новоназаровского сообщали, что должностные лица отказываются служить из-за «насилий запасных, вспоминающих собирание податей». Жандармский ротмистр Смирнов писал об «озлобленности против чинов полиции» (т. 3, с. 466). Запасные били не немцев, а урядника, писаря и пристава — тех, кто годами собирал с них подати, отрезал землю и стрелял в Павловском в 1911 году. Мобилизация на несколько дней дала оружие и толпу тем, кто давно хотел свести счёты с местной властью. Это был бунт в том смысле, в каком понимал его Бакунин: стихийный, без вождей и без программы, но направленный точно в ту власть, которая была ближе всего.

Партии в этих событиях заметны мало. В Барнауле агитировали В. Яровой, Л. Решетников, И. Бумов, И. Бутузов, бийские социал-демократы выпустили около пятидесяти листовок, в Новониколаевске действовала Обская группа РСДРП (т. 3, с. 467). Рабочие красноярских железнодорожных мастерских сказали о царском манифесте о войне: «Этим манифестом самодержавие подписало себе смертный приговор» (т. 3, с. 458). Но в деревнях Алтая и Минусинского края бунтовали без всяких листовок. Третий том «Истории Сибири» сам называет июльские волнения 1914 года «высшим подъёмом крестьянского движения в Сибири между революциями 1905 и 1917 гг.» (т. 3, с. 467). Подъём этот случился не тогда, когда к нему звали агитаторы, а тогда, когда у деревни отняли мужчин.

Ответ власти был таким же, как в 1906 году. Министр внутренних дел Н. А. Маклаков 22 июля распорядился: «Надо стрелять не по звездам, бесчинства должны быть раздавлены» (т. 3, с. 467). Карательная экспедиция пристава Лопатина прошла больше 622 вёрст по степному Алтаю, в Минусинский и Ачинский уезды послали казаков. Усмирение шло до двадцатых чисел августа. По официальным данным, которые советские историки считали «сильно преуменьшенными», в одной Томской губернии убили 136 и ранили 33 участника, ранен был и 31 представитель власти. К суду привлекли до 1400 человек. По приговорам военных судов многих расстреляли, сотни отправили на каторгу (т. 3, с. 467). Война с Германией ещё толком не началась, а в Сибири уже были свои убитые — убитые своими.

Те же самые запасные потом уехали на фронт и воевали. Сибирские стрелковые полки осенью 1914 года стояли под Варшавой, и их стойкость отмечали и союзники, и противник. Сибиряк не отказывался защищать страну. Он отказывался быть бессловесной скотиной, которую грузят в вагоны без кормовых и без пособий для семьи. Это различие петербургское начальство так и не поняло. В 1917 году оно стоило ему армии.

Ровно в те же дни, когда толпа в Павловском громила волостное правление, в Берлине решалась судьба европейского социализма. 4 августа 1914 года по новому стилю, на следующий день после разгрома волостного правления в Павловском, социал-демократическая фракция германского рейхстага единогласно проголосовала за военные кредиты. В тот же день французские социалисты поддержали «священное единение» со своим правительством, а за три дня до этого в парижском кафе убили Жана Жореса, главного противника войны во французском социализме. Крупнейшая рабочая партия мира, у которой были миллион членов, сотни газет и сто десять депутатов, без сопротивления встала под знамёна своего кайзера. Второй Интернационал, который на Базельском конгрессе 1912 года обещал сделать всё, чтобы не допустить войны, рухнул за один день. А алтайский мужик, не читавший ни одной резолюции Интернационала, в те же дни громил участок и рвал портреты своего царя. Те, кто обещал сопротивление, не сопротивлялись, а сопротивлялись те, от кого никто ничего не ждал.

Мужчин увезли на запад. Взамен Сибирь получила сотни тысяч чужих людей — военнопленных и беженцев — и войну цен, которая к 1916 году ударила по каждому дому.

6.4. Военнопленные, беженцы, цены

25 ноября 1916 года на ярмарке в селе Локтевском Змеиногорского уезда около двухсот солдаток окружили торговые ряды. Это были жёны и вдовы мобилизованных, которые второй год тянули хозяйство без мужчин. Сначала они заставили торговцев снизить цены на десять процентов. Потом стали требовать товар даром и забирали его (История Сибири, т. 3, с. 469–470). В селе Рыбинском Канского уезда солдатки разобрали товаров на пятьдесят тысяч рублей, в деревне Мякотихе 13–14 декабря разгромили лавку купца Трапезникова. То же было в Жерновском, Усть-Чарышской Пристани, Покровском, в Агинском Иркутской губернии (т. 3, с. 469–470). Солдатка стала новой фигурой сибирской деревни. Она сама пахала, сама ходила на сход, сама отказывалась платить подати и сама шла громить спекулянта.