Революционная Сибирь

5.1. Томский съезд 1905 года и проект Сибирской областной думы

20 мая 1905 года в Красноярске врач Владимир Крутовский впервые предложил то, о чём сибирские патриоты говорили полвека, но никогда не формулировали как программу: общесибирскую земскую думу — выборное собрание всей Сибири (Помозов 2014, с. 31–60). Крутовский возглавлял красноярское отделение только что созданного Сибирского областного союза, около ста сорока человек. Власти его не любили: его не раз высылали за связи с народными социалистами. Через двенадцать лет, в октябре 1917 года, именно он будет председательствовать на Первом Сибирском областном съезде. Мысль, высказанная в мае 1905-го, проделала долгий путь от красноярской квартиры до томского актового зала.

Сибирский областной союз возник в начале 1905 года, и возглавил его Потанин. Томское отделение вёл адвокат Вологодский, красноярское — Крутовский (Помозов 2014, с. 31–60). Это была первая в истории попытка областников стать не кружком единомышленников, а политической организацией. Летом 1905 года в Томске Юридическое общество составило «Проект положения о земской реформе в Сибири», и его одобрили советы шести томских обществ (История Сибири, т. 3, с. 261). Писали проект Вологодский, М. Н. Вознесенский, А. В. Витте и А. Н. Гаттенбергер при участии самого Потанина. Название будущего органа — Сибирская областная дума — предложил Вознесенский (Помозов 2014, с. 31–60).

Проект стоит прочитать внимательно, потому что в нём уже есть всё, за что сибиряки будут бороться в 1917–1918 годах. Самоуправление строилось снизу вверх: волостные, уездные и губернские земские собрания, а над ними — общий выборный орган для всей Сибири. Областная дума должна была ведать местным бюджетом, народным образованием, здравоохранением, общественной безопасностью, местными путями сообщения. Ей передавались переселенческое дело, землеустройство и статистика, право законодательных ходатайств. Главное — она должна была распоряжаться всеми землями, лесами и недрами Сибири и определять порядок землепользования в связи с переселением (т. 3, с. 261). Каждый пункт был ответом на беды, о которых мы рассказывали в главе 1. Переселением распоряжался Петербург — проект отдавал его Сибири. Недра раздавал Кабинет — проект передавал их выборной думе. Земли отрезались «излишками» — проект отдавал землеустройство в руки самих сибиряков. А в общероссийском вопросе проект требовал Учредительного собрания, избранного по «четырёххвостке» — всеобщим, равным, прямым и тайным голосованием (т. 3, с. 261). Сибирь при этом оставалась частью империи. Областники не требовали отделения. Они требовали права решать свои дела у себя дома.

28–29 августа 1905 года в томском доме Вологодского собрался областнический съезд — тот самый, о котором мы упоминали во введении. Он одобрил проект, и его решения стали платформой Сибирского областного союза (т. 3, с. 261; Помозов 2014, с. 31–60). Через два года, сводя в одну программу сибирские наказы, Потанин добавил к ней мысль, которая и сегодня звучит смело. Кроме общесибирской думы, писал он, нужны отдельные думы бурят, киргизов (казахов) и алтайцев (Потанин, с. 114–115). А чтобы права народов Сибири не зависели от доброй воли большинства, инородцам должно быть оставлено право апеллировать к общероссийской Думе, потому что в областной думе «русское большинство не всегда окажется на стороне справедливости» (Потанин, с. 116). Старый областник заранее предусмотрел защиту меньшинств от собственных единомышленников. Федерация у него строилась не только сверху вниз — от империи к области, — но и внутри самой Сибири, от области к народам.

Советские историки назвали этот проект «буржуазной автономией Сибири», на котором лежит «печать областной ограниченности» (т. 3, с. 261). Посмотрим, кому он был выгоден. Он отнимал недра и леса у Кабинета, то есть у царской семьи, и у раздававших концессии сановников. Он отнимал у петербургских чиновников переселение и землеустройство. Он передавал всё это выборным органам, которые снизу доверху избирались бы всеми жителями Сибири, а в 1905 году в Сибири больше трёх четвертей выборщиков в любые собрания составляли крестьяне. Это не программа буржуазии — это программа сибирского мужика, сформулированная сибирскими интеллигентами. По сути она была федерализмом снизу, о котором писал Бакунин: союз общин, волостей и областей, поднимающийся от местного к общему по добровольному согласию.

Союзников в центре у этого проекта не нашлось. Потанин отправил делегацию на общероссийский земский съезд в Москву. Там сибиряков вежливо попросили пока автономию не выдвигать (Помозов 2014, с. 31–60). Московские земцы и либералы, которые сами боролись с бюрократией, не хотели и слышать о том, чтобы кто-то за Уралом распоряжался своими землями и недрами без Москвы. Это был первый урок, который областникам пришлось выучить ещё не раз: столичные либералы, когда речь заходит о Сибири, рассуждают так же, как столичные министры. До 1917 года областники так и шли в фарватере кадетов и не добились даже простого земства (там же).

В те же самые недели, в августе 1905 года, на другом конце Европы окраина решала тот же вопрос — и решила его иначе. 7 июня 1905 года норвежский стортинг объявил, что уния со Швецией прекращена, потому что король больше не исполняет свои обязанности. 13 августа на референдуме за расторжение унии проголосовали 368 тысяч норвежцев, против — меньше двухсот человек. Осенью Швеция признала независимость Норвегии без войны. У норвежцев было то, чего не было у сибиряков: собственный парламент, стортинг, существовавший с 1814 года. Поэтому им было на что опереться, когда пришло время решать. Сибирские областники в том же августе просили гораздо меньшего — не независимости, а только своей думы в составе империи. Им ответили: подождите. Норвегия показала, что окраина со своим выборным органом может решить свою судьбу мирно. Сибирь показала, что окраина без такого органа даже права попросить не имеет.

Но и внутри самого Сибирского областного союза единства хватило ненадолго. Осень 1905 года развела вчерашних союзников — тех, кто пошёл к кадетам, и тех, кто остался с эсерами и народом.

5.2. Раскол Сибирского областного союза

В октябре 1905 года, через несколько дней после томского погрома, в городе открылось отделение новой Конституционно-демократической партии. Возглавили его профессора университета — П. В. Соболев, И. А. Малиновский и другие; отделения кадетов возникли и в Иркутске, Красноярске (История Сибири, т. 3, с. 267–268). Для многих членов Сибирского областного союза, созданного всего полгода назад, это стало выбором. К концу 1905 года союз раскололся, и часть его членов ушла к кадетам (т. 3, с. 268). Те, кто летом вместе писали проект Сибирской областной думы, зимой оказались в разных лагерях.

Раскол обнажил то, что в областничестве всегда жили две души. Одна была конституционно-либеральной. Ей нужны были земство, гласный суд, свобода печати и университет, а всё остальное казалось мечтой, которая подождёт. Другая была демократической и социалистической. Для неё земство было только первым шагом, а целью — передача Сибири её земли, лесов и недр, федерация снизу и права народов Сибири. В 1905 году обе души ещё уживались в одном проекте. Революция заставила выбирать. Кадеты предлагали своим сибирским сторонникам место в большой общероссийской партии с ясной программой и надеждой на министерские портфели. Ценой была автономия: кадетский центр, как мы видели, просил областников её пока не выдвигать (5.1). Сибирские кадеты и сами были неодинаковы. Красноярские стояли левее, томские держались центра, омские были правыми и видели в автономистах сепаратистов (Помозов 2014, с. 31–60). Помозов связывает эту омскую кадетскую неприязнь к сибирской автономии с тем, что именно в Омске в 1918 году офицеры похоронят Сибирское правительство. Мы ещё вернёмся к этой связи в главе 14.

Потанин видел, как его соратников уводят в сторону, и спорил с ними открыто. Противники областничества, писал он, говорили так: у Сибири остался один недостаток — нет земства, а «как только будут введены земские учреждения… тогда и совсем конец сибирскому областничеству» (Потанин, с. 140–141). Для него это была подмена. Областничество не сводилось к одной административной реформе. «Основа сибирской идеи чисто территориальная», — писал он, и поэтому «областническая тенденция будет существовать, пока существует Сибирь» (Потанин, с. 147, 149). Колонию нельзя излечить земством, если её недра, её земля и её деньги по-прежнему принадлежат метрополии. Потанин не скрывал и слабостей своего движения. Экономическим вопросом, признавал он, Ядринцев почти не занимался, потому что «придерживался учения социалистов» и не считал нужным много думать о том, в чём больше всего была заинтересована сибирская буржуазия (Потанин, с. 108). Сам Потанин одно время был народным социалистом (Помозов 2014, с. 31–60). Старики-областники до 1917 года тактически шли за кадетами, потому что больше идти было не за кем, но социалистом их учитель оставался всю жизнь.

Раскол 1905 года оказался не только партийным, но и поколенческим. Молодые областники Шатилов, Колосов, Якушев и Новосёлов (2.3) пошли не к кадетам, а к эсерам (Помозов 2014, с. 31–60). Они унаследовали от Потанина не кадетскую осторожность, а его мысль о том, что Сибирь должна сама распоряжаться своей землёй. Десять лет между двумя революциями два крыла сосуществовали в одних газетах и обществах, но в 1917 году разошлись окончательно. 17 июня 1917 года восемь журналистов томской «Сибирской жизни» во главе с Шатиловым ушли из газеты, которую считали кадетской, — с этого дня Помозов отсчитывает разрыв младообластников со «стариками» (Помозов 2014, с. 31–60). Об этом мы расскажем в главе 9.

Чтобы понять, что в действительности было поставлено на кон в 1905 году, полезно посмотреть на областнический проект глазами мыслителя гораздо более позднего времени — американского анархиста Мюррея Букчина. В 1980-е годы Букчин назвал свою программу «либертарным муниципализмом». Он считал, что настоящая политика — это не борьба партий за государственную власть, которую он называл «государственным ремеслом», а самоуправление граждан в своём городе или общине, на открытых собраниях, где люди решают общие дела лицом к лицу. Общины, по Букчину, должны объединяться в конфедерацию, а её советы — состоять из делегатов, связанных наказом и отзываемых в любой момент. Хозяйство должно принадлежать не государству и не частным владельцам, а самим общинам: Букчин называл это муниципализацией экономики.

Если положить рядом проект 1905 года, сходство бросается в глаза. Основой у областников был волостной сход и волостное земство — то самое собрание соседей, о котором писал Букчин. Над ним поднимались уездные и губернские собрания и общесибирская дума, то есть конфедерация, построенная снизу. Земли, леса и недра передавались не казне и не частным компаниям, а выборному органу самой Сибири — по сути, та же «муниципализация», только в масштабе области. Различия тоже есть, и их не надо прятать. Букчин думал о городе и о прямой демократии, областники — о деревне и о представительстве; Букчин хотел заменить государство, областники собирались жить внутри империи. Но логика у них одна: власть растёт снизу, а не спускается сверху, и собственность на общие богатства принадлежит тем, кто живёт на этой земле. В этом свете раскол 1905 года выглядит понятнее. Кадеты выбрали «государственное ремесло» — партию, Думу, министерства в Петербурге. Молодые областники и эсеры выбрали политику общин — сход, земство, кооператив. Через восемьдесят лет американский анархист описал как идеал то, что сибирская деревня делала без всякой теории, а сибирские интеллигенты попытались записать в проект закона.

Ровно такую же политику снизу в те же годы пытались строить у себя народы Сибири. Буряты, чьи сходы и родовые управы существовали задолго до русской колонизации, в 1905 году собрали свои съезды и потребовали собственного самоуправления.

5.3. Бурятские съезды и Хоринская дума

19–20 декабря 1905 года в селе Анинском Хоринского ведомства в Забайкалье собрался суглан — большой бурятский сход. Он постановил закрыть «инородческие волостные правления», которые власти ввели несколько лет назад, не подчиняться крестьянским начальникам, не платить податей и восстановить собственное самоуправление со Степной думой. 6 января 1906 года Хоринская Степная дума открылась, буряты выбрали своих должностных лиц. Через короткое время её закрыла областная администрация (История Сибири, т. 3, с. 295). Дума прожила несколько недель. Но за эти недели буряты показали, что умеют управлять собой без русского начальника, — и что прекрасно помнят, как это делалось.

Чтобы понять, почему буряты требовали вернуть Степную думу, надо вспомнить её историю. По уставу 1822 года, составленному при Сперанском, бурятские роды управлялись своими выборными органами — родовыми управами и степными думами. Это было ограниченное, сословное самоуправление, в котором первую скрипку играли нойоны, бурятская знать. Но оно было своим. В конце XIX века правительство решило «уравнять» бурят с русскими крестьянами: вместо степных дум ввести волости, вместо родовых старшин — крестьянских начальников из русских чиновников, а заодно провести землеустройство и отрезать «излишки» в переселенческий фонд. В 1903 — начале 1904 года Забайкалье ответило волнениями. В Галзутской волости Хоринского ведомства никого не допустили к присяге на новый порядок; Гочитская волость прогнала крестьянского начальника; Агинское ведомство отказалось подчиняться. Бурятские ведомства объявили на военном положении. Правительству пришлось отступить и проводить реформу «постепенно и осторожно» (т. 3, с. 292). Для бурят устав 1822 года стал тем, чем для сибирского старожила был мир: последней защитой от чиновника.

В 1905 году буряты пошли дальше простой обороны. В Чите с 20 апреля по 1 мая, в Иркутске с 21 по 25 августа, в Гусиноозёрском и Цугольском дацанах собирались бурятские съезды; на забайкальские приезжали и эвенки. Требования у них были поразительно похожи на требования областников. Самоуправление по всеобщему и равному праву. Долой крестьянских начальников — «мы служим коровами для них», говорили делегаты. Самоуправление должно было строиться снизу: булучные (сельские) сходы, управы, думские собрания и общая дума на всё ведомство, а у иркутских бурят — по образцу земства. Землю — закрепить за бурятами те угодья, которыми они фактически пользуются, и прирезать малоземельным из казённых земель. Школу — всеобщее обучение на родном языке, новые школы, стипендии, отмену ограничений при приёме бурят в учебные заведения (т. 3, с. 294). Это та же лестница самоуправления, что в томском проекте 1905 года, и та же логика власти снизу, о которой мы говорили в 5.2. Только поднималась она не от русской волости, а от бурятского булука.

Внутри бурятского движения шла своя борьба. Нойоны — «стародумцы» — хотели вернуть устав 1822 года вместе со своими должностями и землями. Улусная интеллигенция и зажиточные скотоводы, объединившиеся в «Партию прогрессивных бурят», требовали отменить родовые привилегии (т. 3, с. 291–292). А снизу шло то, чего не планировали ни те, ни другие. Сход Агинского ведомства в конце 1905 года постановил изъять у Кабинета местности, которыми прежде владели буряты. Ацагатский булук просил уравнять и переделить все земли, а в июле 1906 года попытка уравнительного передела вызвала гнев богатых (т. 3, с. 295). Бурятская община, как и русская, сама ставила вопрос о справедливом разделе земли. Были среди бурят и социал-демократы: Ц. Ц. Ранжуров входил в Читинский Совет солдатских и казачьих депутатов (т. 3, с. 292–293). Советские авторы упрекали бурятские съезды в том, что они «замкнулись в местные национальные рамки» и ограничивались ходатайствами (т. 3, с. 294–295). Но для народа, у которого не было ни армии, ни партии, ни газет на родном языке, суглан, ходатайство и Степная дума были единственными доступными формами борьбы. И они работали, пока их не закрыли силой.

Бурятский пример подхватили соседи. В ноябре 1905 года съезд уполномоченных Аскызской управы хакасов принял бурятский проект самоуправления. К концу 1905 года был составлен проект «Устава союза сибирских инородцев» — объединения народов Сибири для защиты общих интересов, с выборами на основе всеобщего, равного, прямого и тайного голосования (т. 3, с. 294). Союз так и не был создан. Но сама идея — народы Сибири объединяются снизу, каждый со своим самоуправлением, — была прямым воплощением того, о чём писал Потанин, требуя отдельных дум для бурят, казахов и алтайцев рядом с общесибирской (Потанин, с. 114–115). Хакасы не ограничились проектами: они отказывались платить подати и рубили казённый лес, а в декабре 1905 года в стачечный комитет на руднике «Юлия» вошёл хакас Спиридон Сугараков (т. 3, с. 295).

Империя ответила привычно. Закон 3 июня 1907 года лишил бурят права выбирать депутатов в Думу как народ, не достигший «гражданственности» (глава 4). В 1910 году, когда булучные сходы Верхнеудинского уезда отказались от натуральных повинностей, к ним послали два отряда по тридцать солдат, и буряты были «усмирены» (т. 3, с. 338). Но остановить бурятское движение уже было нельзя. Буряты учились: в 1911 году в школах было 3249 бурятских учеников, в бурятских ведомствах Иркутской губернии за 1909–1914 годы число школ выросло с 52 до 121, а к 1916 году 125 бурят учились в средних школах и 30 — в высших (т. 3, с. 426–427). Из этих людей в 1917 году сложится бурятская интеллигенция, которая созовёт Общебурятский съезд и потребует национальной автономии (глава 9).

В те же самые дни, в августе 1905 года, когда буряты съезжались в Иркутск, на другом конце мира собрались на свой съезд коренные народы Индейской территории в Соединённых Штатах. 21 августа 1905 года в городе Маскоги открылся конвент, созванный пятью «цивилизованными племенами» — чероки, чокто, чикасо, криками и семинолами. Они написали конституцию отдельного индейского штата Секвойя и попросили принять его в Союз. В ноябре проект одобрили на референдуме жители территории. Конгресс в Вашингтоне отказался его рассматривать, и в 1907 году индейские земли включили в новый штат Оклахома, где коренные народы оказались меньшинством. Так же поступили и с бурятами: им тоже предложили растворить своё самоуправление в чужих учреждениях. Республика и империя, разделённые океаном, ответили одинаково, потому что вопрос был один: кому принадлежит земля, на которой народ жил до прихода колонистов.

Буряты выбрали для своего самоуправления форму, освящённую законом 1822 года. Их северные соседи-якуты попытались создать политический союз, а алтайцы искали спасения в новой вере.

5.4. «Союз якутов» и бурханизм

Весной 1904 года в долине Теренг в Горном Алтае, у пастуха-алтайца Чета Челпанова, его приёмной дочери-подростку было видение: всадник на белом коне, который возвестил скорый приход Ойрот-хана — освободителя алтайского народа. Весть разошлась по долинам быстрее любого приказа. В Теренг стали съезжаться алтайцы из разных родов, и вскоре там собрались тысячи людей. Они молились новому богу — Бурхану, сжигали шаманские бубны, отказывались от кровавых жертвоприношений и от употребления табака и водки. Новую веру назвали бурханизмом, или «белой верой». Через несколько недель на моление напали полиция и вооружённые русские поселенцы; молящихся разогнали, имущество разграбили, Челпанова с семьёй арестовали. Власти, которые как раз воевали с Японией, заподозрили в «Ойрот-хане» японских шпионов.

Чтобы понять, что произошло в Теренге, надо вспомнить, в каком положении был Алтай к началу века. Почти весь он принадлежал Кабинету — то есть царской семье. На алтайские пастбища шли переселенцы, землеустроители нарезали им участки из земель кочевников, которые чиновник видел «пустыми». Миссионеры Алтайской духовной миссии крестили и строили монастыри на алтайской земле. Потанин требовал вернуть кабинетские земли крестьянам и отобрать угодья, «неразумно щедро розданные» церквам и монастырям, — и особо называл Чулышманский монастырь на Алтае (Потанин, с. 115–116). Мы уже приводили отчаянную телеграмму алтайцев о том, что им нет места на земле (1.2). Бурханизм был ответом народа, у которого отнимали всё — землю, веру и надежду. Он соединил алтайские роды, прежде разобщённые, общей верой и общим ожиданием свободы. Шаман служил одному роду, Бурхан — всему народу. Поэтому бурханизм был не только религией, но и первым проявлением общеалтайского национального чувства. Его развитие продолжили в 1917 году художник Г. И. Чорос-Гуркин и Каракорумская управа (глава 9). А сама алтайская деревня продолжала защищать свою землю и без пророков: в 1907 году алтайцы Орских и Красноярских юрт Малокоряковской управы приговором объявили Орский бор своей собственностью (История Сибири, т. 3, с. 295).

На северо-востоке Сибири якуты выбрали другой путь — политический. Революция 1905 года дошла до Якутска поздно, но дошла. В октябре–ноябре в городе шли митинги, 9 января 1906 года демонстранты разогнали городскую думу и потребовали новой, «по воле революционного народа». Десять наслегов Якутского округа отказались платить казённые сборы за вторую половину 1905 года, а в отдельных улусах дело доходило до ареста местной администрации (т. 3, с. 296). В январе 1906 года возник «Союз якутов». Его основателем был В. В. Никифоров по прозвищу Кюлюмнюр. Программа союза была краткой и ясной. Все земли Якутии, включая оброчные статьи, монастырские и церковные, — собственность якутов. Земское самоуправление. Отдельный депутат от якутов в Государственной думе. А средства — отказ от сношений с полицией и от уплаты податей (т. 3, с. 296). Это было прямое действие в чистом виде: не вооружённое восстание, а массовый отказ подчиняться.

Союз просуществовал около двух недель. 19 января 1906 года его центральный комитет арестовали. Руководители подали прошения; на суде их оправдали, немногие получили небольшие сроки (т. 3, с. 296). Советские авторы называли «Союз якутов» организацией «буржуазных и тойонских элементов», а якутских националистов — «противниками революционного движения» (т. 3, с. 297). Но посмотрим на его требования. Земля — народу, причём не только казённая, но и церковная. Самоуправление вместо назначенных чиновников. Свой голос в парламенте. Бойкот полиции и налогов. Если это «противники революции», то непонятно, кто тогда её сторонники. Якуты хотели того же, чего хотели сибирские областники и бурятские съезды, — распоряжаться своей землёй и своими делами. Свой голос в Думе они так и не получили. В 1907 году в Якутске по городской курии избрали выборщиков — четырёх русских и четырёх якутов, но областное избирательное собрание не успело собраться до 3 июня, и Якутия осталась без депутата (Шиловский 2013, с. 32). А новый закон и вовсе лишил якутов права выбирать.