Советская Сибирь

4.1. Харбин: русский город на чужой дороге

19 ноября 1925 года в Харбине умер Пётр Вологодский — председатель Временного Сибирского правительства 1918 года и первый премьер Колчака (т. 4 серии, гл. 13–16). Зимой 1919/20 года он уехал в Китай, жил в Тяньцзине, состоял в комитете представителей русского населения города, занимался торговыми делами и вёл дневник, который потом станет одним из главных источников по истории сибирской эмиграции. Человек, который в 1918 году возглавлял первое сибирское правительство, избранное — пусть косвенно — Сибирской областной думой, кончил жизнь в русском городе, стоявшем на китайской земле.

Харбин был странным городом. Его построили в 1898 году как столицу Китайско-Восточной железной дороги — русской концессии, которая срезала путь к Владивостоку через Маньчжурию. До революции здесь действовали русские законы, суды и полиция; китайцы были в собственном городе иностранцами. После гражданской войны в Харбин и на станции КВЖД хлынули беженцы: солдаты и офицеры разбитых армий, казаки, чиновники, торговцы, инженеры, профессора, крестьяне, ушедшие от разверстки. Сколько их было, историки спорят; в середине 1920-х годов русское население Маньчжурии оценивают в сто — сто пятьдесят тысяч человек, из них большая часть жила в Харбине. Для сибиряков, проигравших войну, это была ближайшая заграница: не Париж и не Прага, а продолжение Сибири по ту сторону Аргуни — с тем же языком, той же кухней, теми же церквями и той же железной дорогой.

Но хозяином этой земли был теперь Китай. 23 сентября 1920 года китайское правительство лишило русских экстерриториальности: русские суды и полиция в полосе отчуждения перешли к китайцам, консульства, которые представляли несуществующую Российскую империю, закрыли. Миллионы русских беженцев по всему миру в те же годы стали людьми без гражданства; с 1922 года Лига наций выдавала им «нансеновские паспорта» — удостоверения, которые позволяли хотя бы пересекать границы. В Харбине нансеновский паспорт значил мало: жизнь здесь зависела от дороги.

В 1924 году СССР и Китай договорились о совместном управлении КВЖД. На дороге работали десятки тысяч человек, и советская сторона потребовала, чтобы на ней служили только советские или китайские граждане. Управляющий дорогой Алексей Иванов в 1925 году издал приказ, по которому служащих без гражданства увольняли. Эмигрантов поставили перед выбором: взять советский паспорт, что для многих значило предать погибших товарищей, принять китайское подданство или остаться без работы. Многие брали советские паспорта, не собираясь ехать в СССР, — их потом назовут «редисками»: красные снаружи, белые внутри. Харбин раскололся на «советских» и «белых», с разными школами, клубами и газетами. С 1926 по 1928 год заместителем председателя правления КВЖД был Михаил Лашевич — бывший председатель Сибревкома, которого Москва убрала с поста после поражения «новой оппозиции». В Харбине он и умер в 1928 году, и эмигранты, по выражению историка, видели в нём «сибирского сатрапа» (Кротова; см. 1.1). Бывший хозяин Сибири и бывший председатель сибирского правительства умерли в одном городе с разницей в три года — один на советской службе, другой в изгнании.

Харбин был не только станцией. Здесь в 1920 году открылись юридические курсы, ставшие юридическим факультетом, — главная высшая школа русской Маньчжурии; здесь работали Политехнический институт, библиотеки, Общество изучения Маньчжурского края, выходили десятки газет и журналов. Здесь осели многие деятели колчаковской Сибири — министры, юристы, публицисты. Двое из них, бывшие идеологи омского правительства, разошлись в эмиграции так далеко, как только можно: Николай Устрялов стал «национал-большевиком» и в конце концов вернулся в СССР (4.3), а Георгий Гинс пришёл от либерализма к солидаризму (4.4).

Права иностранцев в чужой стране по-разному зависели от силы стоявшего за ними государства. В Египте, формально независимом королевстве с 1922 года, иностранцы до 1937 года пользовались «капитуляциями»: их нельзя было судить египетским судом, дела между ними и египтянами разбирали смешанные суды с иностранными судьями, а налоги с них египетское правительство не могло вводить без согласия держав. Египетские националисты требовали отмены этих привилегий, и только в 1937 году на конференции в Монтрё державы согласились их постепенно отменить; смешанные суды закрылись в 1949 году. Русские в Китае потеряли такие же привилегии в 1920 году, в один день, потому что за ними больше не стояло никакого государства. За белыми эмигрантами в Харбине не стоял никто; за «советскими» харбинцами стоял СССР, который в 1937 году их и уничтожит (4.5).

Харбин был эмиграцией служащих и солдат. Эмиграция идей жила западнее — в Праге.

4.2. Прага и «Вольная Сибирь»

В 1918 году Иван Якушев председательствовал во Временной Сибирской областной думе — органе, который сибирские общественные организации избрали, чтобы управлять краем, и который в сентябре 1918 года разогнали омские военные (т. 4 серии, гл. 13–14; Шишкин, Шереметьева). В 1920-е годы тот же Якушев жил в Праге и издавал журнал «Вольная Сибирь» и документальные сборники «Сибирский архив» (Винокуров, 2021). Областничество, задушенное в Сибири сначала колчаковскими офицерами, а потом советской вертикалью, продолжало жить в эмиграции — в стране, чьи солдаты в 1918 году помогли свергнуть в Сибири советскую власть, а в 1920 году выдали Колчака иркутскому Политцентру.

Чехословакия была единственной страной, которая поддерживала русских эмигрантов как политику. С 1921 года правительство Масарика и Бенеша проводило «Русскую акцию»: давало стипендии тысячам русских, украинских, белорусских студентов, содержало Русский свободный университет, Русский юридический факультет, Земгор, библиотеки и издательства. Масарик рассчитывал, что эти люди вернутся в Россию, когда большевизм падёт, и станут основой демократической и федеративной России. Поэтому Прага привлекала не монархистов, которые собирались в Белграде, Берлине и Париже, а эсеров, областников, кооператоров, демократов. Здесь выходила эсеровская «Воля России» (1920–1932), здесь работали Русский заграничный исторический архив и десятки эмигрантских обществ.

В 1926 году в Праге возникло Общество сибиряков в Чехословакии. Оно издавало книги, держало библиотеку, помогало землякам — не только в Чехословакии, но и в Китае, куда журнал «Вольная Сибирь» отправлял материальную помощь (Винокуров, 2021; Барсукова, 2005). Якушев собирал документы о сибирских эмигрантских организациях от Праги до Харбина; его «Сибирский архив» хранится теперь в фондах ГА РФ и остаётся одним из главных источников о сибирской эмиграции (Винокуров, 2021). Пражские областники продолжали спор, начатый Потаниным и Ядринцевым: Сибирь — колония, её богатства и её судьба должны принадлежать тем, кто в ней живёт, а будущая Россия может быть только федерацией. Впервые за долгое время этот спор шёл свободно. Но вёлся он без Сибири: в самой Сибири к концу 1920-х годов слово «областник» стало обвинением, за которое сажали.

Мы мало знаем о том, что именно писала «Вольная Сибирь», — журнал почти не изучен, и в нашем распоряжении нет его номеров. Ясно одно: эмигрантское областничество было течением демократическим и социалистическим, близким к эсерам, каким оно было и в 1917–1918 годах (т. 4 серии, 9.4). Правые эмигранты областников не любили: для монархиста и великодержавника «сибирский сепаратизм» был изменой единой России не меньшей, чем большевизм. Это стоит помнить тем, кто сегодня выдаёт сибирских областников за предтеч правого национализма.

Демократ, которого диктатура выгнала из страны и которому оставалось издавать журналы за границей, был в те годы фигурой европейской. Михай Каройи, граф и председатель Венгерской народной республики, провозглашённой в ноябре 1918 года, хотел провести земельную реформу и сам раздал крестьянам своё имение. В марте 1919 года он уступил власть коммунистам Белы Куна, а после их падения и прихода адмирала Хорти уехал в эмиграцию. В Венгрии его заочно судили, конфисковали имущество, объявили изменником; в эмиграции он жил в Чехословакии, Италии, Франции, Англии, писал, выступал, поддерживал антифашистов и вернулся на родину только в 1946 году. Сибирские областники до своей родины так и не дожили.

Пражские сибиряки смотрели на советскую власть как на врага. Часть их товарищей в Харбине смотрела на неё иначе — и пыталась с ней помириться.

4.3. Сменовеховцы: Устрялов и возвращенцы

Николай Устрялов служил Колчаку пером. В 1919 году в Омске этот молодой приват-доцент, член кадетской партии, руководил Русским бюро печати — пропагандистским ведомством колчаковского правительства. После разгрома он уехал в Харбин и уже в 1920 году написал то, что показалось его бывшим товарищам предательством: большевики, хотят они того или нет, собрали распавшуюся страну, восстановили великую державу, и патриот должен это признать. В 1921 году в Праге вышел сборник «Смена вех», где Устрялов и его единомышленники призывали эмиграцию примириться с советской властью; движение назвали сменовеховством. Сам Устрялов называл свою позицию национал-большевизмом.

В Харбине Устрялов преподавал на юридическом факультете, а с середины 1920-х годов служил на советской КВЖД. Он не скрывал, что ценит в большевиках не социализм, а государство: сильную власть, армию, единство страны. Именно поэтому его так охотно печатали в Москве и именно поэтому он так плохо понимал, что происходит в Советском Союзе. Когда в 1935 году СССР продал КВЖД Маньчжоу-го и тысячи советских служащих дороги поехали «домой», Устрялов поехал с ними. В Москве он преподавал в институте инженеров транспорта. 6 июня 1937 года его арестовали, а 14 сентября того же года расстреляли.

Судьба Устрялова — крайний, но не единственный пример. Советская власть объявляла амнистии рядовым участникам белых армий, и тысячи солдат и казаков, оставшихся в Маньчжурии и Монголии без средств, возвращались. Возвращались и те, кто устал от эмиграции или поверил, что «большевики переродились». Многих из них в 1920-е годы не трогали; в 1930-е их судьбу решили одним приказом (4.5). Сменовеховство было ставкой на то, что государство, присвоившее революцию, станет «нормальным» национальным государством и в нём найдётся место для бывших противников. Устрялов поставил на государство и проиграл ему жизнь. Для нас, считающих государство не решением, а проблемой, это не удивительно: национал-большевизм был не примирением с революцией, а примирением с вертикалью, которая не прощала никого.

В те же годы в Греции другой изгнанник вернулся домой — и вернулся победителем, потому что возвращался не к государству, а к избирателям. Элефтериос Венизелос, многолетний премьер-министр и вождь либералов, после поражения на выборах 1920 года и катастрофы в Малой Азии (т. 4 серии, 26.3) жил в основном в Париже. В 1928 году он вернулся, его Либеральная партия на выборах 19 августа получила подавляющее большинство мест, и он снова возглавил правительство. Венизелоса вернули голоса греков; Устрялова позвала служба советской дороге, и встретил его следователь НКВД.

Устрялов думал, что государство важнее идей. Его бывший сослуживец по омскому правительству искал выход в другую сторону — в «солидарное» общество, где государство примиряет классы.

4.4. Гинс, солидаризм и харбинские фашисты

Сегодня можно прочесть, что колчаковский режим был фашистским, и в доказательство приводят Георгия Гинса: управляющий делами колчаковского Совета министров потом, в эмиграции, будто бы примкнул к фашистам. Мы относимся к Гинсу без симпатии — он был либералом-государственником, и в прошлом томе его воспоминания служили нам источником, а не образцом (т. 4 серии, гл. 15–19). Но довод этот нужно разобрать, потому что он неверен дважды: и в том, что говорит о Гинсе, и в том, что выводит из него о Колчаке.

Георгий Гинс до революции служил в министерстве земледелия, в 1918 году стал управляющим делами Временного Сибирского правительства, а затем Совета министров Колчака. По партийности он был кадетом — либералом, причём из левого крыла партии, — и в омском правительстве держался вместе с Вологодским, против военных и атаманов. В 1921 году в Пекине вышла его книга «Сибирь, союзники и Колчак», одна из лучших книг о гражданской войне в Сибири, где Гинс прямо писал о произволе атаманов, о бессудных расстрелах и о пропасти между Омском и деревней (т. 4 серии, гл. 16–17). В эмиграции он поселился в Харбине, преподавал гражданское право на юридическом факультете, работал юристом на КВЖД, участвовал в составлении китайского гражданского кодекса. В 1930 году в Харбине вышла его книга «На путях к государству будущего: от либерализма к солидаризму». В 1941 году Гинс уехал в США, преподавал в Калифорнийском университете в Беркли, писал о советском праве и умер там в 1971 году.

Солидаризм, к которому пришёл Гинс, не был фашизмом. Это было течение, выросшее из французской социологии рубежа веков: общество — не поле борьбы классов, а система взаимной зависимости, и государство должно примирять интересы предпринимателей и рабочих через представительство профессий, социальное законодательство, участие рабочих в управлении. В 1930-е годы похожими идеями увлекались и католики, и часть социал-демократов, и молодые эмигранты из Народно-трудового союза. В политическом смысле это был поворот вправо: от демократии, построенной на партиях и выборах, к корпоративному государству, которое само «организует» общество. Гинс проделал его вместе с половиной Европы, разочарованной в парламентах. Но к фашизму он отнёсся как исследователь, а не как адепт: он описывал экономику фашистской Италии понятием «скованного капитализма», сравнивал её с нацистской Германией и предупреждал, что подчинение общества одной партии и её людям в хозяйственных организациях открывает дорогу злоупотреблениям (Денисов, 2019). Данных о том, что Гинс вступал в фашистскую организацию, мы не нашли.

Фашизм в Харбине действительно был — и вырос он рядом с Гинсом, на том же юридическом факультете. В 1925 году студенты факультета основали Русскую фашистскую организацию. В 1931 году на её основе возникла Российская фашистская партия; генеральным секретарём её ЦК 26 мая 1931 года стал Константин Родзаевский — двадцатичетырёхлетний выпускник того же факультета, бежавший в 1925 году из Благовещенска. После того как Япония в 1931–1932 годах захватила Маньчжурию и создала Маньчжоу-го, партия стала её союзником: открыла в Харбине партийную школу, помогала японской военной разведке, Родзаевский предлагал японцам собрать армию из русских эмигрантов для войны с СССР. Он заявлял о двадцати тысячах активистов в 1935 году; японские и эмигрантские оценки 1938 года доходят до тридцати тысяч (Стефан). Рядом с фашистами действовал атаман Семёнов, которого японцы в 1934 году поставили во главе Бюро по делам российских эмигрантов в Маньчжурии — учреждения, без которого эмигрант не мог получить ни работы, ни документов.

Харбинский фашизм был движением молодых людей, которые выросли в эмиграции, не застали ни Сибирской думы, ни колчаковского Омска и не помнили ничего, кроме поражения и бедности. Он питался ненавистью к большевикам, антисемитизмом и японскими деньгами. С сибирским областничеством у него не было ничего общего: областники были демократами и социалистами, фашисты — великодержавниками и вождистами. С колчаковским режимом у него было общее разве что то, что оба были против большевиков. Колчак, как мы показали в прошлом томе, не был ни монархистом, ни вождём партии, а «всероссийское заглушило» в его правительстве «сибирское»: это была военная диктатура в стиле мировой войны, а не партийное государство с массовым движением (т. 4 серии, 16.5). Его министры разошлись в эмиграции во все стороны: Устрялов — к национал-большевизму, Гинс — к солидаризму, Вологодский — в частную жизнь, другие — к монархистам. Если бы у колчаковского режима была фашистская идеология, его люди не разбежались бы так широко. Делать Колчака фашистом через позднюю эволюцию его управляющего делами — значит переносить 1930-е годы в 1919-й.

Фашизм, выросший из студенческой молодёжи, видела в те же годы и Румыния. 24 июня 1927 года в Яссах бывший студент Корнелиу Зеля Кодряну основал Легион Михаила Архангела — православное, антисемитское, вождистское движение, которое через три года обзавелось вооружённой «Железной гвардией». Кодряну начинал в студенческих союзах против «засилья» евреев в университетах, в 1924 году застрелил префекта полиции Ясс и был оправдан присяжными. В 1930-е годы легионеры убили двух премьер-министров. Как и харбинские фашисты, они не вышли ни из какого прежнего массового движения, а выросли в пустоте после войны и поражений, среди молодых людей без будущего.

Японские покровители харбинских фашистов, советские консулы, белые атаманы и эмигрантская молодёжь жили в Маньчжурии бок о бок до 1945 года. А пока, в 1929 году, на КВЖД впервые заговорили пушки.

4.5. Длинная рука Москвы

10 июля 1929 года китайские власти Маньчжурии, которыми правил «молодой маршал» Чжан Сюэлян, захватили телеграф КВЖД, арестовали и выслали советского управляющего дорогой и его помощника, а затем ворвались в советское консульство в Харбине. Москва ответила разрывом отношений и созданием Особой Дальневосточной армии под командой Василия Блюхера. Чжан Сюэлян набрал в свои войска тысячи белых эмигрантов, часть их ушла партизанить на советскую сторону. Осенью советская флотилия поднялась по Амуру и Сунгари, в ноябре десять дивизий ударили у Чжалайнора и Маньчжурии. 13 декабря 1929 года в Хабаровске подписали протокол, восстановивший прежний порядок на дороге.

Для русских Маньчжурии конфликт стал кровавым уроком. Осенью 1929 года советские отряды переходили границу у Аргуни и громили посёлки Трёхречья — края, где после гражданской войны осели забайкальские казаки и крестьяне, ушедшие от разверстки. В посёлке Тэнэхэ, по рассказам выживших, мужское население вместе с подростками расстреляли из пулемёта; священника Модеста Горбунова убили вместе с сыновьями; женщин и детей угоняли на советскую сторону (Псарёв, 2023). Сколько людей погибло в Трёхречье, точно не известно; эмигрантские источники говорили о сотнях. Советская печать писала о разгроме «белобандитских гнёзд». Казаки Трёхречья, бежавшие от советской власти за границу, узнали, что граница их не защищает.

Через два года пришли японцы. В сентябре 1931 года Квантунская армия захватила Мукден, к началу 1932 года — Харбин, и в марте 1932 года появилось Маньчжоу-го — государство, которым правили японские офицеры от имени последнего китайского императора. СССР, не готовый воевать с Японией, в 1935 году продал свою долю в КВЖД Маньчжоу-го. Советские служащие дороги и их семьи поехали «на родину»; только в 1935 году из Маньчжурии в СССР выехали около двадцати тысяч человек. Через два года «харбинцы» стали одной из «национальных» целей Большого террора: 20 сентября 1937 года нарком Ежов подписал приказ № 00593 о репрессиях против бывших служащих КВЖД и реэмигрантов из Маньчжурии как «японских шпионов». По подсчётам исследователей, по этому приказу пострадали более 48 тысяч человек, из них почти 31 тысяча была расстреляна. Люди, которые в 1925 году взяли советские паспорта, чтобы не лишиться работы на дороге, и в 1935-м поверили, что едут домой, погибли почти все. Среди них был и Устрялов (4.3).

Москва дотягивалась и до тех, кто уехал дальше. 26 января 1930 года в Париже средь бела дня исчез генерал Александр Кутепов — глава Русского общевоинского союза, главной организации белых эмигрантов. Его похитили агенты ОГПУ; по наиболее распространённой версии, он умер по дороге в Россию. Через семь лет в том же Париже так же исчез его преемник, генерал Евгений Миллер. Французская полиция искала их, газеты писали о «руке Москвы», но ни одного советского дипломата за это не выслали.

Конец сибирской эмиграции на Дальнем Востоке наступил в августе 1945 года, когда советские войска вошли в Маньчжурию. В Харбине, Дайрене, Мукдене контрразведка СМЕРШ по заранее составленным спискам арестовала тысячи эмигрантов — не только фашистов и атаманов, но и инженеров, учителей, священников, бывших министров. Атамана Семёнова захватили в Дайрене; в августе 1946 года в Москве его повесили, а Родзаевского, который сам приехал сдаваться, расстреляли. Бывший министр финансов Колчака Иван Михайлов, служивший в Харбине на КВЖД, был арестован в 1945 году и расстрелян в 1947-м. Гинс к тому времени уже жил в Америке и уцелел. Иван Серебренников, бывший министр снабжения, прожил жизнь в Китае и собрал там ценный архив по истории сибирской эмиграции. Анатолий Пепеляев, захваченный ещё в 1923 году в Аяне, сидел в советских тюрьмах; его судьба решится в 1938 году (гл. 14).

Сибирская эмиграция проиграла не потому, что её лидеры были глупее советских. Она проиграла по тем же причинам, по которым проиграла Сибирь в гражданской войне: у неё не было ни своей экономической базы, ни своей армии, ни своего государства, и она зависела от чужих — китайского, чехословацкого, японского. Пражские областники сохранили идеи, харбинские служащие — привычки и быт, харбинская молодёжь выродилась в фашизм. На родине в эти годы всё решала не эмиграция, а сибирская деревня. И в конце 1927 года деревня сказала своё слово — перестала продавать хлеб. Об этом — последняя глава раздела.

5.1. «Накопляйте!» Сибирь накануне перелома

В 1920-е годы сибирские крестьяне запомнили одно слово краевого секретаря Сергея Сырцова: «Накопляйте!» Пусть крестьянин богатеет, пусть копит, пусть заводит машины и скот — богатая деревня даст стране хлеб. Так, по крайней мере, это слово поняли в деревне. Через три года, на IV краевой партийной конференции весной 1929 года, коммунисты осудят «оппортунистический лозунг сибирских правых» — «Накопляйте, в добрый час!» — как сибирский вариант бухаринского «Обогащайтесь!» (т. 4 ИС, с. 234). А сам Сырцов к тому времени успеет стать одним из главных организаторов того, что крестьяне назовут возвратом к военному коммунизму.