Старая Сибирь

4.3. Казаки, промышленники и ясак

Если попытаться выбрать один предмет, который лучше всего объясняет русское движение по Сибири XVII века, это будет не пищаль, не крест и даже не царская грамота. Это будет соболь. Маленький хищник оказался одним из главных двигателей огромного исторического процесса. Его мех стоил дорого, хорошо хранился, был удобен для перевозки и пользовался спросом как внутри России, так и на внешних рынках. Там, где появлялись сведения о богатых соболиных угодьях, вскоре появлялись промышленники. За промышленниками приходили казаки. За казаками — сборщики ясака и воеводы. А затем на карте возникал новый острог.

Для московской казны сибирская пушнина была чрезвычайно привлекательна. Чтобы получить доход с земледельческого населения, требовалось дождаться урожая, учесть хозяйства и организовать сложную систему налогов. В Сибири можно было потребовать от местного населения товар, который при относительно небольшом объёме обладал огромной стоимостью. Поэтому ясак — натуральная дань, прежде всего пушниной, — стал одним из важнейших институтов раннего русского управления Сибирью. Само слово пришло из тюркских языков и существовало задолго до русской экспансии. Как мы уже видели на примере Сибирского ханства, местные общества нередко и прежде находились в даннических отношениях с более сильными политическими центрами. Москва не изобрела систему — она заняла в ней место нового верховного сборщика.

Это обстоятельство облегчало расширение власти. Русскому государству вовсе не требовалось немедленно перестраивать жизнь каждого народа по московскому образцу. От местного князя или общины прежде всего требовалось признать царскую власть и платить установленный ясак. Внутри общества могли сохраняться прежние порядки, местные руководители и обычное право. Получалась очень тонкая форма имперского управления: государство претендовало на огромное пространство, но его непосредственное присутствие могло ограничиваться небольшим острогом и несколькими десятками служилых людей.

Однако слово «тонкая» не означает «мягкая». Ясак был обязательством, а не добровольным подарком русскому царю. Если население отказывалось платить, за пушниной мог отправиться вооружённый отряд. Если данники уходили дальше в тайгу, их искали. Если местный князь сопротивлялся, против него могли выступить его собственные соперники при поддержке русских. За красивой формулой «приведение под государеву руку» очень часто стоял простой вопрос: кто кому отдаст соболей и что произойдёт, если он откажется.

Одним из наиболее неприятных инструментов системы были аманаты. Русские брали заложников, часто из семей местной знати, чтобы гарантировать выплату ясака и соблюдение договорённостей. Институт аманатства существовал в степной и сибирской политической практике и до прихода Москвы, но русская администрация широко им пользовалась. С точки зрения государства это был удобный способ контролировать территорию, где невозможно разместить достаточное количество солдат. С точки зрения семьи, чей родственник сидел в остроге в качестве гарантии хорошего поведения остальных, государственная рациональность выглядела значительно менее привлекательно.

При этом даже государев ясак не всегда доходил до государя в том количестве, в каком его собирали. Между царём и охотником, добывшим соболя, стояли служилые люди, приказчики, воеводы и целая цепочка лиц, каждое из которых имело собственные материальные интересы. Возможностей взять лишнее было предостаточно. Можно было потребовать больше установленного, забрать лучшую шкурку себе, заставить продать пушнину по невыгодной цене, взыскать побочный «подарок» или просто ограбить человека, уверенного, что жаловаться ему некому.

Москва знала о подобных злоупотреблениях и пыталась их ограничивать. В распоряжениях администрации постоянно возникает требование не разорять ясачных людей, не брать лишнего и сохранять их промыслы. На первый взгляд перед нами почти гуманная колониальная политика. Но государственный гуманизм имел вполне материальное основание. Мёртвый, разорённый или убежавший данник следующей зимой соболя не принесёт. Казне было выгодно защищать источник дохода от слишком жадного собственного чиновника.

Здесь интересы государства и его представителей расходились совершенно естественным образом. Москва хотела получать ясак десятилетиями. Служилый человек, оказавшийся на несколько лет в далёком остроге, мог предпочитать обогатиться сейчас. Чем дальше находилось начальство, тем труднее было контролировать его действия. В результате слабость государственного контроля, которую мы постоянно встречаем в Сибири, имела две стороны. Она давала обществу пространство для самостоятельности, но одновременно предоставляла огромные возможности местному начальнику злоупотреблять властью.

Мало государства — ещё не обязательно много свободы. Иногда это просто очень много власти одного воеводы.

И всё же служилые люди составляли только часть движущегося на восток мира. Рядом с ними находились промышленники — охотники и предприниматели, уходившие за пушниной самостоятельно или артелями. Некоторые нанимались к богатым владельцам, другие объединялись на более равных началах. Артель сама распределяла работу, выбирала руководителей, организовывала снабжение и делила добычу согласно принятому порядку. В условиях, где ближайшее начальство могло находиться за сотни километров, иной способ организации был попросту невозможен.

В этом смысле промысловая артель продолжала ту линию самостоятельности, которую мы уже видели у казачьей дружины. Люди создавали маленькое временное общество для решения конкретной задачи. Им требовалось договориться, кто отвечает за лодку, кто добывает пищу, кто идёт на разведку, как распределяются припасы и кому какая доля положена после возвращения. Ни один московский приказ не мог расписать им повседневную жизнь на неизвестной реке.

Но здесь опять не следует превращать самостоятельного промышленника в безупречного народного героя. Человек мог быть свободен от воеводы и одновременно безжалостен к местному охотнику. Торговый обмен легко превращался в обман, долговую зависимость или прямое насилие. Богатые торговцы и предприниматели могли эксплуатировать собственных работников ничуть не хуже чиновника. Народная колонизация была народной по субъекту, а не автоматически справедливой по своим последствиям.

Особенно быстро возникала социальная разница между человеком, имевшим капитал, и человеком, имевшим только собственные руки. Для большого промысла требовались лодки, оружие, снасти, продовольствие на долгие месяцы. Богатый предприниматель мог всё это предоставить и получить значительную часть будущей добычи. Бедный промышленник оказывался зависим от того, кто снабдил его в дорогу. Так что рядом с государственным принуждением довольно быстро вырастало частное.

Для купцов Сибирь открывала огромные возможности. В остроги везли хлеб, соль, металлические изделия, ткани и другие товары, а обратно — прежде всего мех. На местах торговали и с русскими промышленниками, и с коренным населением. Разница между ценой пушнины там, где её добывали, и ценой в крупных торговых центрах могла быть огромной. Чем длиннее становился путь товара, тем больше людей стремились получить на нём свою долю.

Государство, разумеется, тоже не собиралось наблюдать за этим со стороны. Оно вводило таможенный контроль, пыталось учитывать пушнину и следило, чтобы особенно ценные товары не уходили мимо казны. Получалась знакомая картина: свободное движение людей создаёт новый торговый путь, затем приходит власть и обнаруживает, что с этого пути можно собирать деньги. Для областнической традиции подобные истории позднее станут одним из оснований критики отношений Сибири с центром: регион производит богатство, а значительная часть этого богатства уходит.

Однако для XVII века было бы преждевременно переносить на людей уже сформулированную позднейшую областническую программу. Сибирский промышленник мог проклинать воеводу, уклоняться от пошлины и прятать хорошего соболя от казённого учёта, совершенно не задумываясь о политической автономии Сибири. Но сама практика жизни снова создавала опыт, из которого позднее можно было сделать политические выводы: местные люди добывают богатство, сами организуют значительную часть хозяйственной жизни, а далёкое государство прежде всего требует свою долю.

Причём государство иногда пыталось контролировать даже направление движения людей. Особенно ярко это проявилось вокруг Мангазеи. Северный морской путь через Карское море позволял поморам и торговым людям сравнительно непосредственно попадать в богатые пушниной районы. В первой половине XVII века правительство стало ограничивать, а затем запрещать эту дорогу. Причины обсуждались разные — от опасений появления иностранных мореходов до стремления лучше контролировать торговлю и государственные доходы. Но общий смысл очевиден: самостоятельная дорога, которую трудно контролировать, представляла для государства проблему именно потому, что была самостоятельной.

Мангазея вообще была великолепной иллюстрацией противоречий сибирского фронтира. Богатый торговый город возник почти на краю тогдашнего русского мира. Здесь сталкивались интересы купцов, промышленников, казаков и воевод. Расстояние до центра делало местную власть чрезвычайно сильной и одновременно плохо контролируемой. В 1620-е годы конфликт между двумя мангазейскими воеводами, Григорием Кокоревым и Андреем Палицыным, дошёл до фактического вооружённого противостояния внутри города. Разные группы служилых и посадских людей поддержали разные стороны, укреплялись, стреляли друг в друга и месяцами жили в условиях внутреннего раскола.

Для нашей будущей отдельной истории Мангазеи это почти готовая политическая драма. А здесь достаточно заметить парадокс: представители одного государства на далёкой окраине могли начать маленькую гражданскую войну между собой, пока центральная власть находилась слишком далеко, чтобы быстро вмешаться. Государство на карте было единым; государство в конкретном сибирском городе состояло из живых людей со своими интересами, союзниками и оружием.

Но главным объектом всей этой деятельности оставалось местное население и его пушнина. Государство стремилось точно определить, кто кому должен платить ясак. На практике это было значительно сложнее. Одни и те же группы могли попадать в сферу интересов разных острогов. Служилые люди конкурировали за ясачные территории. Иногда население пытались обложить повторно. Возникали споры: кто уже заплатил, кому заплатил и почему должен платить ещё раз.

Для самого ясачного человека различие между государственным сборщиком и частным добытчиком иногда действительно могло оказаться довольно условным. Первый говорил, что соболь положен царю. Второй предлагал обмен, условия которого определял сильнейший. Третий мог просто отнять. Поэтому историю русского продвижения нельзя рассказывать только как историю предприимчивых людей, осваивавших пустующие богатства. Богатства уже кому-то принадлежали, кто-то ими пользовался и кто-то должен был заплатить цену за появление новых претендентов.

При этом отношения никогда не сводились исключительно к грабежу. Без торговли и сотрудничества русское присутствие на огромной территории вообще было бы невозможно. Местные жители продавали и обменивали продукты, показывали дороги, служили проводниками, вступали в союзы и сами использовали новые торговые возможности. Русские перенимали способы передвижения, одежду, пищевые привычки и знания о местности. На фронтире происходило не одностороннее движение цивилизации из Москвы, а постоянное взаимное приспособление людей.

И здесь снова становится видно различие между формальным господством и реальной жизнью. Царь мог считаться государем территории, но казак не смог бы пройти по ней без проводника. Воевода мог требовать ясак, но гарнизон зависел от местных поставок. Промышленник мог смотреть на коренного охотника свысока, но именно тот знал, где искать зверя и как пережить местную зиму. Завоеватель очень быстро обнаруживал, что без помощи “завоёванного” ему не выжить.

Так возникал сибирский мир XVII века — жестокий, предприимчивый и чрезвычайно подвижный. В нём рядом действовали государственное принуждение и частная инициатива, торговля и грабёж, сотрудничество и война, артельное самоуправление и власть богатого хозяина. Ни одна простая моральная схема не объясняет его полностью.

Но если искать главный двигатель движения всё дальше на восток, он остаётся довольно прозаическим. В уже освоенных районах соболя становилось меньше. Где-то его выбивали слишком интенсивно, где-то лучшие угодья уже были распределены, где-то государство успевало установить достаточно плотный контроль, чтобы самостоятельному промышленнику стало тесно. А на востоке рассказывали о новых реках и землях, где пушного зверя ещё много.

И люди снова собирали артель, грузили припасы и уходили дальше.

Так экономическая логика постоянно передвигала фронтир. Острог, который вчера стоял на краю известного мира, завтра становился тыловой базой. Из него выходили новые отряды, и через несколько лет далеко впереди появлялось очередное зимовье.

В конце концов впереди осталось совсем мало материка.

За Леной русские вышли к Яне. Потом к Индигирке. Потом к Колыме.

А дальше на востоке была уже не следующая река.

Там было море.

4.4. До края земли

Если продвижение от Тобольска к Енисею и от Енисея к Лене ещё можно было представить как постепенное расширение уже возникшей сибирской системы, то за Леной начиналась территория, где само понятие «дорога» становилось весьма условным. На северо-восток уходили огромные пространства тундры, тайги и гор, прорезанные Яной, Индигиркой и Колымой. Население было редким, расстояния — чудовищными, климат — таким, что ошибка при выборе места зимовки могла оказаться важнее исхода боя. И всё же именно сюда в течение нескольких десятилетий проникли небольшие отряды казаков и промышленников. В XVII веке русское движение по Сибири приобрело почти невероятную скорость: люди, родившиеся тогда, когда устойчивое русское присутствие едва перешагнуло Обь, могли дожить до времени, когда русские уже плавали у крайней северо-восточной оконечности Азии.

Якутск стал главной базой этого движения. Отсюда служилые люди уходили в разные стороны, причём граница между государственной экспедицией и самостоятельным предприятием снова оставалась подвижной. Воеводы требовали искать новые ясачные земли, но конкретный маршрут определяли сами участники. Они расспрашивали местных жителей о соседних реках и народах, нанимали или принуждали проводников, строили зимовья, оставляли небольшие гарнизоны и отправляли сообщения назад. Пока донесение возвращалось в Якутск, его автор нередко находился уже за сотни километров от места, которое описывал.

Одним из таких людей был Иван Ребров. В 1630-е годы русские отряды вышли из бассейна Лены к Яне, а затем к Индигирке. Здесь появились новые зимовья, ставшие опорными пунктами дальнейшего движения. Очень скоро географическая логика повторилась: вчерашний край мира превращался в базу, из которой кто-нибудь начинал расспрашивать, что находится за следующей рекой. Северо-Восточная Сибирь словно сама подталкивала пришельцев дальше — не потому, что была пустой, а потому, что существовавшая сеть местных путей постепенно открывала им следующий участок пространства.

В 1640-е годы русские вышли к Колыме. Одним из наиболее заметных участников этих походов был Михаил Стадухин, фигура совершенно в духе сибирского XVII века: казак, землепроходец, сборщик ясака, руководитель небольших отрядов и человек, который годами действовал на расстоянии, делавшем постоянное начальственное руководство практически невозможным. Стадухин прошёл огромные расстояния по северо-востоку Азии, участвовал в продвижении к Колыме, позднее добрался до Охотского моря. Его маршруты сами по себе показывают, насколько странным было это раннее русское присутствие: государство могло считать своей территорией пространство, которое один из его представителей исследовал, путешествуя по нему несколько лет.

На Колыме возникло Нижнеколымское зимовье, и очень скоро русские услышали рассказы о землях ещё дальше на востоке. Там жили чукчи, а где-то за ними находилась большая река, богатая моржовой костью и другими ресурсами. Особенно привлекательными были сведения о Погыче, или Анадыре. В условиях XVII века слух о богатой неизвестной реке работал почти как современное сообщение о найденном месторождении золота: желающие проверить появлялись довольно быстро.

И здесь на сцену выходит Семён Дежнёв.

Позднейшая история превратила его прежде всего в великого географического первооткрывателя, человека, прошедшего пролив между Азией и Америкой раньше Витуса Беринга. Это справедливо с точки зрения результата, но несколько искажает мотивы участников экспедиции. Дежнёв и его товарищи не собирались решать научную проблему о том, соединяются ли Азия с Америкой. Они искали путь к Анадырю и новые промысловые возможности. Великий географический результат получился из совершенно практического предприятия.

Это вообще характерная особенность раннего исследования Сибири. Человек отправлялся искать соболя, моржовую кость или новых плательщиков ясака — и между делом выяснял устройство целой части света. Научные экспедиции с астрономами, геодезистами и академиками появятся позднее. Пока же карту материка создавали люди, которым карта требовалась прежде всего для того, чтобы куда-нибудь доплыть и желательно потом вернуться.

Попытки пройти морем от Колымы к Анадырю предпринимались не сразу успешно. Наконец летом 1648 года из Колымы вышла экспедиция на нескольких кочах. Среди её руководителей были торговый человек Федот Попов и служилый человек Семён Дежнёв. Состав участников хорошо показывает переплетение государственной и частной инициативы: рядом находились люди, заинтересованные в промысле и торговле, и представитель государства, которому предстояло собирать ясак. Они шли одной дорогой, хотя рассчитывали получить от неё разную выгоду.

Коч был специально приспособленным к северным морям судном. Но никакая конструкция не делала плавание безопасным. Часть судов потерялась, часть людей погибла или исчезла. Оставшиеся продолжили путь вдоль северо-восточного побережья Азии. Экспедиция обогнула большой каменный мыс — тот район, который позднее получит имя Дежнёва, — и вышла в воды, отделяющие Азию от Америки.

Так в 1648 году русские мореходы фактически прошли через Берингов пролив примерно за восемьдесят лет до плавания Беринга.

Но современники не вскочили с мест с криком, что решена великая географическая проблема. Донесения Дежнёва остались в сибирской делопроизводственной массе, а значение его плавания было осознано значительно позднее. Участники были заняты более непосредственными проблемами. После кораблекрушений и тяжёлого перехода им нужно было прежде всего не умереть.

В этом есть замечательная черта старой Сибири. Иногда одно из крупнейших географических открытий века могло оказаться для бюрократии просто ещё одним сообщением далёкого служилого человека. Человек уже обогнул край Азии, а государству ещё предстояло понять, что именно он сделал.

Оставшиеся в живых люди добрались до Анадыря. Здесь Дежнёв и его товарищи закрепились, возникло Анадырское зимовье, позднее превратившееся в острог. От Москвы их отделяло пространство, которое трудно даже представить в европейском масштабе. Реальная связь с центром занимала месяцы и могла растягиваться значительно дольше. Если у небольшой группы на Анадыре возникал конфликт, нехватка пищи или необходимость решить отношения с местным населением, никакого указа из столицы дождаться было невозможно.

Поэтому здесь наша тема самостоятельности достигает почти предельной формы. Несколько десятков людей представляли государство там, где самого государства как аппарата практически не существовало. Они могли ссылаться на царя, собирать от его имени ясак и писать донесения, но повседневную политику они создавали сами. Государственная власть существовала через конкретного казака именно потому, что никакого другого её представителя в пределах сотен километров не было.

Но для местных народов это вовсе не выглядело как романтическое приключение свободных землепроходцев. На северо-востоке русские встретились с юкагирами, чукчами, коряками и другими народами, имевшими собственные территории, способы хозяйства и политические отношения. Появление новых людей означало новые требования ясака и попытку включить местные общества в совершенно чужую систему верховной власти.