Старая Сибирь

3.4. Ермак в Кашлыке: завоеватель или новый хан?

Взять столицу — ещё не значит получить страну. После бегства Кучума Ермак оказался хозяином Кашлыка, но положение победителей оставалось почти абсурдным. Несколько сотен казаков сидели в центре огромного пространства, населённого татарами, хантами, манси и другими народами, тогда как прежний хан был жив, сохранял сторонников и мог продолжать войну. За Уралом не существовало ни русского города, ни воеводы, ни государственного аппарата, способного немедленно превратить военную победу в устойчивое управление. Если Ермак собирался остаться, ему предстояло придумать, как вообще управлять тем, что он только что захватил.

И тут произошло нечто более интересное, чем обычное продолжение военного похода. В Кашлык начали приезжать представители местных обществ. Академическая «История Сибири» сообщает, что уже через несколько дней появился хантыйский князь Бояр с Демьянки, затем стали приходить другие князья и мурзы. Они привозили продовольствие и пушнину, признавали новую силу, а Ермак принимал их, одаривал и устанавливал с ними отношения. Получалось, что казачий атаман, ещё недавно бывший руководителем сравнительно небольшой дружины, начинал выполнять функции верховного правителя.

Разумеется, позднейшие русские источники объясняли происходившее в понятных им категориях: местное население покорялось русскому царю, а Ермак приводил его под государеву руку. В конечном счёте именно так события и были встроены в историю Российского государства. Но если на минуту забыть, чем всё закончится через несколько десятилетий, положение осенью 1582 года выглядело значительно менее определённо. Царского воеводы в Кашлыке не было. Московского приказа о создании администрации Ермак не получал. Налоговых чиновников за собой он не привёл. Власть возникала непосредственно на месте, из военной победы и признания этой победы окружающими князьями.

Именно на этом Дмитрий Верхотуров строит одну из самых любопытных частей своей реконструкции — главу с нарочито вызывающим названием «Ермак-хан». Смысл её не в том, что Ермак буквально принял ханский титул, надел соответствующую корону и основал новую династию. Документы такого утверждения не позволяют. Верхотуров предлагает посмотреть на фактическое положение атамана: он занял резиденцию прежнего хана, принимал местных князей, устанавливал с ними отношения зависимости, собирал ясак, заключал соглашения и защищал признавшие его общества от противников. Функционально Ермак оказался в той политической нише, которую до него занимал Кучум.

Это наблюдение хорошо согласуется с самим устройством Сибирского ханства. Кучум ведь тоже не управлял каждой деревней непосредственно. Под его верховенством оставались местные князья и общины, сохранявшие значительную самостоятельность и платившие дань. После поражения хана некоторым из них не требовалось перестраивать весь свой внутренний порядок. Достаточно было решить главный вопрос: кому теперь отдавать соболей. В мире даннических государств перемена верховной власти могла выглядеть именно так. Князь оставался князем, община продолжала жить по своим правилам, а наверху менялся получатель дани и источник военной защиты.

Это ещё раз показывает, почему степень местного самоуправления в старой Сибири нельзя оценивать по цвету территории на карте. Для обычного хантыйского поселения переход от власти Кучума к власти Ермака мог первоначально означать не появление новой администрации в каждом селении, а изменение внешнего обязательства. Внутренние дела по-прежнему решались на месте. Именно поэтому политическая система могла так быстро перестраиваться после поражения верховного правителя: самоуправляющиеся местные общества переживали государей значительно легче, чем государства переживали потерю этих обществ.

Но добровольность такого перехода не следует преувеличивать. За Ермаком стояла вооружённая дружина, только что разгромившая войско Кучума. Когда победитель предлагает договориться, само наличие у него пищалей делает переговоры несколько убедительнее. Кроме того, казаки начали собирать ясак. С точки зрения местного населения разница между прежним и новым верховным властителем могла поэтому оказаться не такой уж большой: раньше пушнину требовал Кучум, теперь её требовали пришельцы из-за Урала. Для народов Сибири смена одного сборщика дани другим сама по себе освобождением не являлась.

Вот здесь особенно ясно проявляется противоречие самого казачьего предприятия. Внутри дружины существовало самоуправление; её руководители не были назначены московской бюрократией; поход в значительной степени развивался по решениям самих участников. Но, оказавшись победителями, казаки начали создавать власть над другими. Вольность для своих совершенно спокойно уживалась с требованием ясака от чужих. Это важная поправка к любой романтизации Ермака: историческая традиция самостоятельности действительно заметна, но самостоятельность одного сообщества ещё не означает равенства всех сообществ.

При этом Ермаку требовалось не только получать дань, но и доказывать, что новая власть способна выполнять обязанности власти. К нему обращались противники Кучума, местные князья искали защиты, а казакам приходилось совершать новые походы. Маметкул оставался опаснейшим противником. В феврале 1583 года, по академической реконструкции, казаки сумели захватить его на реке Вагае. Пленение наиболее деятельного военачальника Кучума резко усилило положение Ермака. Теперь речь шла уже не просто о случайном занятии оставленного Кашлыка: вокруг казачьего центра действительно начинала складываться новая система политических отношений.

Но у этой системы имелся фундаментальный недостаток. Несколько сотен человек не могли бесконечно удерживать огромную территорию собственными силами. Они не производили достаточно продовольствия, не имели постоянного притока людей и боеприпасов, а Кучум не был уничтожен. Каждая потеря уменьшала дружину без гарантии пополнения. Самоуправление прекрасно помогает людям принимать решения, но оно не создаёт из воздуха хлеб, порох и новых бойцов. Чтобы закрепить успех, Ермаку требовался более мощный союзник.

И вот тогда он обратился к государству, которое не посылало его в этот поход.

Посольство в Москву стало, пожалуй, важнейшим политическим решением дружины. Во главе его традиция ставит атамана Ивана Кольцо. Посланцы должны были сообщить царю о победе и предложить ему то, чем казаки фактически уже распоряжались: признание верховной власти над новой территорией и её данниками. Позднейшая легенда превратила эту сцену в торжественный акт передачи Сибири Ивану Грозному. Ермак словно завоевал царство, аккуратно завернул его и отправил государю в подарок.

Реальность была сложнее и интереснее. Ермаку нужен был царь не только как символ законности. Ему нужны были люди, оружие, продовольствие и политическое признание. Для казаков союз с Москвой означал возможность превратить рискованное предприятие в устойчивую систему. Для Москвы предложение было чрезвычайно выгодным: небольшая дружина за собственный риск добилась результата, ради которого государству пришлось бы отправлять дорогостоящую армию. Теперь этот результат предлагалось признать государевым владением.

Трудно придумать более наглядный пример того, как народная инициатива могла предшествовать государственной экспансии. Сначала люди самостоятельно перешли Урал, сами вели войну, заняли политический центр ханства и начали договариваться с местными обществами. Только после этого они предложили государству оформить возникшее положение. Москва не создала первоначальный успех Ермака, но получила возможность присвоить его политический результат.

И государство этой возможностью воспользовалось.

В Москве казачье посольство было принято благосклонно. Поздняя традиция особенно любит рассказ о царских подарках Ермаку — деньгах, сукне и знаменитых доспехах. Именно с царским панцирем впоследствии будет связана легенда о гибели атамана: будто тяжёлая государева кольчуга утянула его на дно Иртыша. Красивее символ придумать трудно — государство наградило вольного казака, а потом его подарок его же и утопил. К сожалению для любителей исторических метафор, достоверность деталей этой истории значительно хуже её литературных достоинств.

Гораздо важнее, что из Москвы действительно должна была прийти помощь. Теперь государство вступало в игру уже непосредственно. Казачье завоевание начинало превращаться в государственное присоединение. Но произошло это не мгновенно. Между решением в Москве и реальным появлением государевой силы в Сибири опять лежали огромные расстояния. Пока помощь шла, Ермак продолжал существовать в Кашлыке как фактический глава маленькой политической системы, созданной его дружиной.

И здесь верхотуровская формула «Ермак-хан» особенно полезна, если понимать её именно как интерпретацию, а не буквальный титул. Она заставляет посмотреть на события глазами современника, ещё не знающего будущего. Осенью 1582 года не было очевидно, что через несколько поколений Западная Сибирь станет частью огромного Российского государства. Можно было представить и другой исход: возвращение Кучума, появление нового татарского правителя, распад ханства на местные княжества или закрепление казачьего центра, который формально признаёт далёкого московского государя, но практически живёт собственной жизнью.

Последний вариант, кстати, не был бы чем-то совершенно невероятным для пограничного мира. Само казачество впоследствии создаст на других окраинах общества с очень высокой степенью внутренней самостоятельности, признавая при этом верховную власть государства. Формальное подданство и реальное местное самоуправление прекрасно могли сосуществовать. Именно такое сочетание станет одной из характерных черт старой Сибири: государь далеко, его имя произносится присяге и пишется на бумаге, налоги собираются, но огромная часть реальной жизни организуется теми, кто находится здесь.

В этом смысле история Ермака позволяет увидеть самую раннюю форму того противоречия, которое пройдёт через всю нашу книгу. Государство претендует на пространство; общество реально живёт в нём. Чем больше расстояние между центром и окраиной, тем труднее первому заменить второе непосредственным управлением. Поэтому Москва могла стать верховным владельцем Сибири только опираясь на местных людей — казаков, служилых, князей, общины, позднее крестьянские миры и городские общества. Центр мог назначить воеводу, но даже воеводе пришлось бы договариваться с теми, кто уже жил на месте.

Ермак оказался в этом отношении фигурой почти символической. Он не был анархистом, областником или сознательным сторонником автономии — такие определения были бы чистым анахронизмом. Но возглавляемая им дружина показала на практике то, что ещё много раз повторится в сибирской истории: местное общество способно создать порядок раньше, чем государство успеет создать администрацию. Более того, государство затем вынуждено строить свою власть поверх уже существующих отношений, а не на совершенно пустом месте.

Однако этот опыт оказался непрочным. Кучум не признал себя побеждённым. За пределами Кашлыка у него оставались сторонники. Казачья дружина постепенно несла потери, а помощь из Москвы не могла мгновенно решить все проблемы. Часть местных обществ признала Ермака потому, что он оказался сильнее; если соотношение сил изменится, столь же прагматично они могли изменить решение.

Именно это вскоре произошло.

Так что знаменитое посольство в Москву было одновременно вершиной успеха Ермака и признанием его слабости. Самостоятельность позволила казакам добраться до Кашлыка; чтобы удержать завоёванное, им понадобилось государство. А государству, в свою очередь, понадобился результат, добытый без него.

Этот странный союз вольной дружины и царской власти ещё мог победить.

Но сам Ермак его победы уже не увидит.

3.5. Гибель Ермака — и Сибирь всё ещё не покорена

Если закончить рассказ на посольстве Ермака к Ивану Грозному, получится почти идеальный государственный миф. Казаки разбили Кучума, заняли его столицу, местные князья начали приносить ясак, а Москва признала приобретение и отправила помощь. Остаётся только провести на карте новую границу — и можно переходить к дальнейшему освоению Сибири. Но действительная история сделала неприятный для такой схемы поворот: победители вскоре потеряли почти всё, чего добились. Кучум продолжал войну, казачья дружина таяла, Ермак погиб, а оставшиеся казаки вообще покинули Кашлык. Если считать, что в 1582 году Сибирь уже была покорена, придётся объяснять странную вещь: почему через несколько лет покорители из неё ушли.

Москва всё-таки прислала помощь. В Сибирь был направлен отряд князя Семёна Болховского с Иваном Глуховым. Это был принципиально новый этап: за Урал пришли уже не самостоятельно действовавшие казаки, а государевы служилые люди. Казалось бы, теперь положение Ермака должно было резко улучшиться. На деле произошло почти обратное. Маленький Кашлык получил несколько сотен новых жителей, которых надо было кормить, а устойчивой системы снабжения ещё не существовало. Зима 1584/85 года оказалась тяжёлой, начался голод. Болховский умер, погибло множество его людей и казаков. Государство наконец пришло на помощь — и первым результатом стало увеличение числа ртов там, где уже не хватало хлеба.

В этом эпизоде есть почти символическая насмешка истории. Самостоятельная дружина сумела перейти Урал, разбить противника и два года продержаться в глубине чужой территории. Государственный отряд должен был укрепить её успех, но без налаженного хозяйства и местной системы снабжения сама присылка солдат проблему не решала. Власть можно прислать из Москвы, хлеб — значительно труднее. Сибирь с самого начала заставляла государство считаться с простой истиной: распоряжение центра действует только тогда, когда на месте существуют люди и хозяйство, способные его выполнить.

Кучум тем временем никуда не исчез. Он утратил Кашлык, потерял Маметкула, часть прежних данников перешла на сторону победителей, но сам хан сохранил свободу действий и продолжал сопротивление. Более того, против казаков действовал уже не только он. После ослабления центральной власти оживились другие политические силы, в том числе Карача, один из влиятельных представителей сибирской знати. Это ещё раз показывает, что поражение Кучума не превратило ханство автоматически в русское владение. На месте ослабевшего политического центра возникала борьба нескольких сил, каждая из которых пыталась использовать ситуацию.

Карача сначала вступал с казаками в отношения, а затем нанёс им тяжёлый удар. В 1584 году он попросил помощи против казахов, и Ермак отправил к нему отряд Ивана Кольцо. Казаки были перебиты. Позднее силы Карачи осадили сам Кашлык. Гарнизон оказался отрезан от продовольствия, положение снова стало критическим. В июне 1585 года Матвей Мещеряк совершил ночную вылазку, разгромил лагерь противника и заставил осаду прекратиться. Но победа не устранила главной проблемы: людей становилось всё меньше, а территория вокруг Кашлыка вовсе не превратилась в спокойную русскую провинцию.

Самостоятельность местных обществ теперь работала уже против Ермака. Те князья и мурзы, которые после поражения Кучума решили признать новую силу, могли пересмотреть своё решение, когда эта сила ослабла. Это не обязательно было «предательством», как любила изображать героическая традиция. Для местного правителя способность менять союзника могла быть способом сохранить собственное общество. В мире слабой центральной власти политическая самостоятельность означала в том числе право выбирать, кому подчиняться — и когда перестать подчиняться. Именно поэтому ни Кучум, ни Ермак не могли считать однажды принесённую дань вечной гарантией верности.

Последний поход Ермака связан с известием о торговом караване, якобы не пропускаемом Кучумом по Иртышу. Источники и здесь расходятся в подробностях, а поздняя традиция добавила множество красочных деталей. В августе 1585 года небольшой казачий отряд оказался на Иртыше возле устья Вагая. Ночью люди Кучума напали на лагерь. Казаки были застигнуты врасплох, и Ермак погиб.

А дальше начинается легенда.

Самый известный рассказ утверждает, что атаман попытался добраться до стругов, бросился в Иртыш и утонул под тяжестью двух панцирей, один из которых был подарен ему Иваном Грозным. Картина настолько хороша, что отказаться от неё трудно: вольного атамана буквально тянет на дно царская награда. Для нашей книги эта метафора была бы почти неприлично удобной. Но именно поэтому стоит быть осторожными. Бахрушин показывал, насколько поздние сибирские летописи перерабатывали историю Ермака и дополняли её легендарными подробностями. Рассказ о панцире относится к тому слою традиции, который нельзя безоговорочно принимать как свидетельство очевидца. Так что государство, возможно, и не утопило Ермака даже символически — как бы красиво это ни выглядело в нашем повествовании.

Не менее легендарна дальнейшая судьба тела атамана. Ремезовская летопись передаёт рассказ о том, как его нашли татары, узнали по доспехам, а затем похоронили с почестями; с вещами Ермака связывались позднейшие предания. Бахрушин относился к подобным рассказам критически и прослеживал их происхождение из устной сибирской традиции. Для историка здесь важнее не установить, кому досталась последняя кольчуга, а понять, насколько быстро реальный человек превратился в героя общего сибирского фольклора. Ермак оказался фигурой, память о которой сохраняли и перерабатывали разные стороны конфликта.

После его гибели положение казаков стало почти безнадёжным. Оставшиеся во главе с Матвеем Мещеряком решили покинуть Кашлык и уйти обратно. Это решение чрезвычайно важно. Столица, которую Ермак якобы окончательно завоевал для русского царя, была оставлена русскими. В ней не осталось ни московского воеводы, ни гарнизона, ни администрации. На короткое время результат всего похода мог показаться сведённым почти к нулю.

Именно здесь Дмитрий Верхотуров особенно энергично спорит с традиционной формулой «Ермак покорил Сибирь». Если после смерти завоевателя его люди покидают завоёванную столицу, прежний хан продолжает войну, а за власть над территорией сражаются другие местные силы, слово «покорил» явно нуждается как минимум в объяснении. Верхотуров доводит эту мысль до намеренно резкой формулировки: поход Ермака сам по себе не завершил присоединение Сибирского ханства. И в этой основной постановке вопроса с ним трудно спорить, даже если отдельные детали его реконструкции требуют проверки по другим источникам.

Но сказать, что поход закончился неудачей и ничего не изменил, было бы такой же ошибкой, только перевёрнутой. После Ермака Москва уже знала, что за Уралом можно закрепиться. Были разведаны маршруты, установлены отношения с частью местных князей, продемонстрирована военная уязвимость ханства. Главное же — государство теперь решило не ограничиваться далёкими данническими претензиями и эпизодическими походами. Если первая экспедиция возникла во многом снизу, то следующая стадия должна была стать уже систематическим государственным закреплением.

И характерно, что Москва решила не восстанавливать положение Ермака в точности. Удерживать Кашлык как единственный центр оказалось слишком трудно. Требовались собственные укреплённые пункты, связанные с путями снабжения. В 1586 году отряд воевод Василия Сукина и Ивана Мясного основал Тюмень на месте или рядом с прежней Чинги-Турой. В следующем, 1587 году, появился Тобольск, которому вскоре предстояло стать главным русским центром Западной Сибири. Вот теперь за Уралом возникало не временное пребывание казачьей дружины, а постоянная государственная инфраструктура — города, гарнизоны и воеводы.

Однако и это ещё не означало окончания войны. Кучум продолжал сопротивление. Более того, борьба за наследство Сибирского ханства осложнялась действиями других представителей местной знати. Особое место в рассказе Дмитрия Верхотурова занимает воевода Иван Чулков, которому автор посвятил целую главу с характерным названием «Подвиг Ивана Чулкова». В 1588 году Чулков сумел заманить в Тобольск и захватить Сейдяка — представителя Тайбугинской линии, пытавшегося восстановить собственную власть, — вместе с казахским царевичем Ураз-Мухаммедом и Карачой. Тем самым был ликвидирован один из важнейших альтернативных центров власти в районе бывшей столицы ханства.

Верхотурову этот эпизод нужен для разрушения персонального мифа о Ермаке: если искать момент, после которого русское присутствие в Западной Сибири действительно стало устойчивым, приходится говорить уже о людях, которых школьная память почти забыла. Ермак совершил прорыв, но закрепляли его результат Сукин, Мясной, Чулков, служилые люди новых городов и множество вообще безымянных участников колонизации. История, как обычно, выбрала одного героя и оставила остальных в примечаниях.

Даже после 1588 года Кучум продолжал борьбу. Только в 1598 году воевода Андрей Воейков нанёс его силам тяжёлое поражение на Оби. Семья хана попала в плен, но сам Кучум сумел уйти и ещё некоторое время отказывался признать московскую власть. Его дальнейшая судьба известна плохо. Таким образом, между взятием Кашлыка Ермаком и фактическим устранением Кучума как серьёзной политической силы прошло около шестнадцати лет. Уже одной этой цифры достаточно, чтобы понять условность формулы «Ермак завоевал Сибирское ханство».

А если вместо ханства взять всю Сибирь, формула становится ещё условнее. За Иртышом лежали тысячи километров земель, о которых в Москве знали мало или почти ничего. Впереди были Обь, Енисей, Лена, Байкал, Амур и Тихий океан. Значительная часть будущей российской Сибири не имела никакого отношения к власти Кучума. Победа над одним ханством открывала следующую дверь — но за ней находился почти целый материк.