Старая Сибирь

3.2. За Камень

Самый знаменитый поход в истории Сибири начинается с обстоятельства, которое для знаменитых походов довольно неудобно: мы не можем совершенно уверенно сказать, когда именно он начался. В старой литературе чаще всего встречались 1581 и 1582 годы, а отдельные реконструкции отодвигали начало предприятия ещё дальше назад. Разногласие возникло не потому, что историки никак не научатся читать календарь, а потому, что основные повествовательные источники были записаны позднее событий и противоречат друг другу. Бахрушин подробно разбирал хронологию сибирских летописей и показывал, что попытка механически сложить их сообщения создаёт новые противоречия. Поэтому разумнее не делать вид, будто мы располагаем походным журналом Ермака. Перед нами реконструкция, некоторые детали которой остаются спорными.

Не намного надёжнее знаменитая сцена, с которой обычно начинается экспедиция: Строгановы торжественно снабжают казаков оружием, продовольствием, пушками и проводниками и отправляют их завоёвывать царю новое царство. Именно строгановская традиция особенно подробно описывает подготовку похода, что неудивительно: в таком рассказе роль самой семьи становится почти государственной. Бахрушин относился к этим подробностям осторожно, поскольку различные летописные версии по-разному описывают и появление дружины, и отношения Ермака со Строгановыми. Дмитрий Верхотуров идёт ещё дальше и делает саму историю о заранее организованной Строгановыми экспедиции одной из мишеней своей критики традиционного мифа о «покорении Сибири». Здесь лучше оставить спор открытым: помощь Строгановых вполне вероятна и в той или иной форме подтверждается традицией, но степень их контроля над казаками установить значительно труднее.

Численность дружины тоже плавает вместе с источниками. Самая известная цифра — 540 казаков, к которым могли присоединиться люди Строгановых, в том числе служилые татары и другие участники, так что общая численность отряда в некоторых реконструкциях приближается к восьми сотням. В других рассказах цифры отличаются. Для понимания событий точное число не столь существенно, как порядок величины: речь шла не о многотысячной царской армии. Через Урал двинулись несколько сотен вооружённых людей. Именно они собирались вмешаться в борьбу на территории ханства, способного выставить против них значительно более многочисленные силы.

Почему они вообще решились на такое предприятие? Поздняя легенда отвечает просто: потому что собирались завоевать Сибирь. Но человек редко начинает великое историческое событие с пониманием того, как оно будет называться через четыреста лет. У казаков могли быть значительно более непосредственные цели: добыча, безопасность, возможность найти новое место службы и промысла, удар по противникам строгановских владений. Самостоятельный вооружённый отряд жил войной и тем, что война могла ему принести. Только по мере продвижения первоначальный набег или военное предприятие могло превратиться в попытку установить собственную власть над огромной территорией. Именно поэтому вопрос о первоначальном замысле Ермака остаётся важным: завоевание Сибири могло оказаться результатом похода, не будучи его первоначальным планом.

Казачья дружина представляла собой довольно подходящий инструмент для такого рискованного предприятия. Она не тащила за собой тяжёлого государственного аппарата, не нуждалась в длинной цепочке приказов и могла принимать решения непосредственно на месте. Казаки выбирали атаманов и обсуждали важные вопросы на круге. Ермак был главным руководителем, но рядом с ним действовали другие атаманы, имевшие собственный авторитет. Во время боя требовалось беспрекословное выполнение приказов, но решение самого сообщества о продолжении похода имело коллективный характер. Получалось сочетание, весьма характерное для казачества: самоуправление при принятии общих решений и жёсткая дисциплина при их исполнении.

Для нашей темы это особенно интересно. Сибирское предприятие Ермака началось не с создания нового приказа в Москве, а с самоорганизации людей непосредственно на границе. Их устройство не следует романтизировать: вооружённая казачья демократия была демократией прежде всего для членов самого товарищества, а встреченным на пути людям от её демократичности легче становилось далеко не всегда. Но способность нескольких сотен человек самостоятельно выбрать руководство, распределить обязанности, организовать снабжение и отправиться за сотни километров от ближайшей устойчивой русской администрации сама по себе показывает, насколько значительной могла быть автономия пограничных сообществ.

Главным транспортом были струги — речные суда, на которых можно было перевозить людей, припасы и вооружение. Это обстоятельство определяло почти весь характер экспедиции. Сибирь покорялась — если пока воспользоваться традиционным словом — прежде всего по рекам. Дорог в современном смысле почти не существовало, зато речные системы образовывали естественную сеть, по которой можно было проникнуть чрезвычайно далеко. Та же география, которая столетиями вела новгородцев и промышленников на северо-восток, теперь позволяла двигаться целому вооружённому отряду.

С Чусовой дружина поднялась к её верховьям. Дальше начинался наиболее трудный участок — переход через водораздел. Струги приходилось проводить по мелким рекам, перетаскивать через волоки, разгружать, снова нагружать. Позднейшие рассказы, естественно, сделали этот переход одним из героических эпизодов похода. Но за героикой скрывается более интересная вещь: казаки шли не через совершенно неизвестную белую область карты. Пути через Урал существовали раньше Ермака. Ими пользовались местные народы, промышленники и участники предыдущих русских походов. Само русское присутствие на Чусовой возникло задолго до появления казачьей дружины.

Поэтому знаменитое «перешли Урал» не следует понимать как открытие европейцами прохода в неизвестную Азию. Камень уже пересекали неоднократно. Новым был масштаб и характер предприятия. Прежние русские отряды ходили в Югру за данью и возвращались. Ермаковская дружина двигалась значительно южнее, непосредственно в политический центр Сибирского ханства, и вскоре её действия перестали быть обычным пограничным походом.

После перевала казаки вышли в бассейн Туры. Теперь вода несла их уже не обратно к Руси, а в глубь Западной Сибири — к Тоболу и Иртышу. В этом переходе через водораздел была почти географическая необратимость: пока дружина поднималась по Чусовой, путь назад оставался естественным продолжением маршрута; оказавшись в другой речной системе, она вступала в пространство, где снабжение из строгановских владений становилось всё труднее. Чем дальше шли казаки, тем меньше поход напоминал операцию, которой кто-то мог ежедневно руководить с Камы.

Это ставит под сомнение и сам образ Строгановых как командного центра экспедиции. Даже если принять их активное участие в организации похода, после перехода Урала возможность управлять дружиной практически исчезала. Нельзя было послать Ермаку вечером приказ, получить утром донесение и скорректировать маршрут. Известия путешествовали неделями и месяцами. Решение — идти дальше, остановиться, вступить в бой, договариваться с местными князьями или возвращаться — принимали те, кто находился на месте. География превращала автономию из политического пожелания в техническую необходимость.

Эта черта станет одной из постоянных особенностей старой Сибири. Петербург и Москва впоследствии будут издавать тысячи указов о том, как должна жить далёкая территория. Но между указом и его исполнением всегда будут лежать расстояние, бездорожье, весенняя распутица, ледостав, паводок и местный человек, которому в конце концов придётся решать, что делать прямо сейчас. В XVI веке эта зависимость от местной инициативы была ещё сильнее. Если у Ермака возникала проблема на Туре, государство за Уралом просто физически не могло её решить.

Но именно здесь самостоятельность перестаёт быть только красивой чертой пограничного общества и показывает свою другую сторону. Дружина сама решала не только собственные дела — она начинала решать судьбу людей, которые никакого участия в казачьем круге не принимали. Продвигаясь вниз по рекам, казаки сталкивались с татарскими владениями и другими местными обществами. Требование пропустить отряд, дать продовольствие или признать его власть могло подкрепляться оружием. Самоуправление внутри одного сообщества вполне способно сочетаться с принуждением другого. Эта оговорка нам понадобится ещё не раз: свобода от далёкого государства сама по себе не гарантирует свободы соседу.

Первые столкновения показали и другую важную вещь: техническое преимущество казаков существовало, но не делало их неуязвимыми. Огнестрельное оружие и небольшая артиллерия давали серьёзное преимущество, особенно в укреплённой позиции или против атаки, однако дружина оставалась маленькой и находилась далеко от своих баз. Потеря нескольких десятков опытных людей была для неё намного чувствительнее, чем для крупного государства потеря одного полка. Каждый бой поэтому был риском, а серьёзное поражение могло закончить всю экспедицию.

Сибирское ханство между тем не собиралось уступать дорогу. Кучум располагал собственными силами и мог призывать зависимых князей. Его племянник Маметкул был опытным военным руководителем и уже участвовал в нападениях на русскую границу. Но здесь обнаружилась слабость ханства, о которой мы говорили раньше. Значительная часть его войска состояла из сил местных владетелей, чья верность хану имела свои пределы. Они участвовали в войне не потому, что являлись солдатами единой государственной армии, а потому, что находились в системе зависимости и союзов.

Получалось любопытное противостояние. Кучум обладал гораздо большими людскими ресурсами, но его войско было политически неоднородным. Ермак располагал маленьким отрядом, зато его ядро составляли люди, добровольно отправившиеся в поход и привыкшие действовать как единое товарищество. Это ещё не объясняет будущих побед казаков — сводить всё к «сплочённости» было бы слишком просто, — но помогает понять, почему арифметическое сравнение численности двух сторон мало что говорит о реальном соотношении сил.

Дмитрий Верхотуров именно здесь предлагает смотреть на поход не как на движение победоносной армии от одного успеха к другому, а как на крайне рискованное предприятие с совершенно не гарантированным результатом. Это полезная поправка к знанию задним числом. Мы-то уже знаем, что через несколько десятилетий в Сибири будут стоять русские города и воеводы. Ермак этого знать не мог. Для него за очередным поворотом реки вполне мог находиться отряд, который положит конец всей экспедиции. История ещё не выбрала победителя.

И Москва тем более не могла считать победу заранее обеспеченной. Царское правительство в это время было занято тяжелейшей Ливонской войной и внутренними проблемами государства. Огромная военная экспедиция через Урал была далеко не очевидным приоритетом. В этом смысле самостоятельность казаков оказалась для государства чрезвычайно удобной: риск первоначально несло не государство. Если дружина погибнет, Москва почти ничего не потеряет. Если победит — результаты всегда можно попытаться превратить в государево приобретение.

Подобная схема ещё много раз будет встречаться при продвижении на восток. Сначала промышленник, казак, торговец или переселенец рискует собственной жизнью и имуществом, прокладывает дорогу и создаёт фактическое присутствие. Затем появляется государство с воеводой, налогом и утверждением, что всё происходившее с самого начала являлось частью его территории. Иногда оно действительно помогало этому движению, иногда направляло его, иногда пыталось остановить. Но граница между народной инициативой и государственной политикой постоянно оставалась подвижной.

За Уралом эта граница стала особенно тонкой. Ермак уже не мог рассчитывать на немедленную помощь Строгановых, не говоря о Москве. Решения принимались дружиной. Атаманы руководили, круг давал коллективную легитимность важнейшим решениям, люди сами поддерживали дисциплину и несли последствия собственного выбора. В этом смысле первые месяцы похода дают нам почти лабораторный пример общества, действующего при минимальном внешнем управлении.

И результат оказался парадоксальным. Самоуправляющаяся дружина шла создавать новую власть. Освобождённые от повседневного государственного контроля казаки вовсе не собирались оставить в покое всех встреченных ими людей. Если поход продолжался, им требовались продовольствие, безопасность, союзники и признание их силы. Вскоре они сами начнут требовать подчинения и дани. В этом противоречии — одна из самых интересных сторон истории Ермака: самостоятельность снизу ещё не равна свободе для всех.

Пока же дружина двигалась по Туре и дальше к Тоболу. Позади остался Камень, впереди находился Иртыш и столица Кучума — Кашлык. Возможность просто совершить набег и благополучно вернуться становилась всё менее реальной. Чтобы выжить, казакам теперь нужно было либо добиться серьёзного успеха, либо найти способ договориться с окружающим их миром.

Кучум выбрал первый вариант за них.

Впереди было столкновение, после которого поход нескольких сотен казаков превратится в событие, изменившее историю всей Сибири.

В известном смысле — да: казачье самоуправление, выборный атаман, коллективное решение идти неизвестно куда и довольно условное отношение к распоряжениям начальства нам идейно симпатичны :) Но в книге лучше оставить анахроничное «Ермак-анархист» для разговора с читателем, а сам механизм показать исторически. И сейчас он становится особенно интересным.

3.3. Кучум против Ермака

Перейдя Урал, Ермак оказался в положении, в котором маленький отряд обычно старается не оказываться. Позади лежали горы и сотни километров трудного пути, впереди — владения Кучума, а вокруг находилось население, вовсе не обязанное радоваться появлению вооружённых чужаков. Казаки могли рассчитывать прежде всего на самих себя. Но примерно такая же проблема, только в гораздо большем масштабе, существовала и у их противника. На карте Кучум выглядел хозяином Сибирского ханства; в действительности ему ещё предстояло убедиться, насколько прочно ему подчиняются князья и общины, из которых это ханство состояло.

Первое преимущество Кучума было очевидным — людей у него было больше. Сибирское ханство могло мобилизовать татарские силы и призвать отряды зависимых хантыйских и мансийских князей. Одним из главных военных руководителей был племянник хана Маметкул, уже известный русским по нападениям на приуральские владения. Если представить столкновение как простое сравнение численности, судьба нескольких сотен казаков кажется почти решённой заранее. Но войны редко выигрываются одной арифметикой. Кучум мог собрать большое войско, однако значительная его часть состояла из людей, связанных с ханом отношениями зависимости, а не принадлежностью к единой военной организации.

Здесь снова приходится отказаться от современной политической карты. Надпись «Сибирское ханство» не означала, что каждый живший внутри нарисованной границы человек одинаково считал Кучума своим государем. Среди татарской знати сохранялись противники Шибанидов, прежде всего сторонники Тайбугинов. Хантыйские и мансийские князья имели собственные интересы. Они могли платить хану ясак и выставлять воинов, но это не уничтожало их местной самостоятельности. Государство Кучума, как и московская власть на далёких северо-восточных окраинах, было скорее системой зависимостей, чем машиной непосредственного управления каждым селением.

Поэтому война Ермака с Кучумом с самого начала была ещё и борьбой за лояльность местных обществ. Кто сильнее? Кому платить? Кто способен защитить? Что случится, если отказаться выполнять требование далёкого хана? В политическом мире XVI века подобные вопросы могли быть важнее абстрактного представления о государственной принадлежности. Местный князь не обязан был погибать ради Кучума только потому, что позднейший историк закрасил его землю тем же цветом, что и Кашлык.

Казачья дружина, напротив, была малочисленной, но представляла собой относительно сплочённую военную организацию. Люди прошли вместе тяжёлый путь, сами согласились на предприятие и понимали, что серьёзное поражение вдали от русских поселений может стать последним. Их самоуправление вовсе не означало отсутствия дисциплины. Наоборот, добровольно принятое решение идти за Камень после начала похода превращалось в необходимость подчиняться общему порядку. Казачий круг мог спорить о том, что делать; в бою спорить было уже поздно.

Это хороший пример того, почему самоуправление не следует путать с безначалием. Общество способно иметь руководителей, правила и строгую дисциплину, не получая их от внешнего государства. Ермак был атаманом именно такого сообщества. Его власть была реальной, но выросла внутри дружины, а не пришла вместе с царской печатью из Москвы. В маленьком военном коллективе это давало важное преимущество: решение можно было принять там, где возникла проблема, не отправляя гонца за тысячу километров к человеку, никогда не видевшему местности.

Поход развивался серией столкновений. Источники рассказывают о боях на Туре и Тоболе, о татарских укреплениях и сопротивлении местных сил, но восстановить последовательность всех эпизодов с полной уверенностью трудно: сибирские летописи создавались позднее и расходятся в подробностях. Здесь особенно легко написать красивую военную хронику, которая будет значительно точнее источников. Поэтому оставим легендарные речи атаманов и подробные схемы каждой схватки историческому роману. Для нас важен общий результат: казаки продолжали продвигаться вниз по речной системе, а Кучум не смог остановить их на дальних подступах к своей ставке.

Причём продвижение не было непрерывным триумфальным маршем. Академическая «История Сибири», придерживаясь датировки начала похода 1581 годом, описывает период, когда дружина фактически остановилась и ожидала помощи. По этой реконструкции весной 1582 года Строгановы отправили с Иваном Кольцо около трёхсот служилых людей, продовольствие, боеприпасы и даже пищаль, отлитую в Орле-городке; только после получения подкрепления казаки в сентябре двинулись дальше по Тоболу. Эта версия хорошо напоминает нам, что самостоятельность не означает чудесной независимости от материального мира: даже самым вольным людям надо что-то есть, а порох имеет неприятное свойство заканчиваться.

Главное столкновение произошло уже у Иртыша, на подступах к Кашлыку. В двадцатых числах октября 1582 года, согласно этой реконструкции, начались бои у Чувашевского мыса, или Подчеваша. Здесь Кучум попытался остановить казаков силами, которыми располагал. Во главе войска действовал Маметкул. Для Ермака это был критический момент: если казаки терпели серьёзное поражение, отступать пришлось бы через весь пройденный путь, а возможно, отступать было бы уже некому.

Позднейшие рассказы естественно превратили битву в столкновение казачьего огнестрельного оружия с почти беспомощным традиционным войском. Такая картина слишком проста. Огнестрельное оружие действительно было важнейшим преимуществом дружины, особенно при организованном залповом огне, а небольшая артиллерия усиливала психологический и боевой эффект. Но пищаль XVI века не была автоматом, а казак не становился неуязвимым потому, что держал её в руках. Заряжание занимало время, оружие давало осечки, а в рукопашной численное превосходство противника становилось чрезвычайно опасным.

Решающим оказалось не только оружие. Во время боёв Маметкул был ранен и вывезен с поля сражения. Среди его людей началось замешательство. И тут проявилась главная политическая слабость войска Кучума: подвластные хану хантыйские и мансийские князья отвели своих воинов. Академическая «История Сибири» прямо связывает этот уход с облегчением победы казаков.

Этот эпизод стоит запомнить, потому что он говорит о Сибирском ханстве больше, чем длинный перечень титулов Кучума. Когда наступил момент крайней опасности, часть местных руководителей решила, что продолжать сражение за хана не отвечает их интересам. Мы не обязаны приписывать им любовь к Ермаку — никаких оснований для этого нет. Они могли опасаться поражения, иметь старые счёты с Кучумом, рассчитывать договориться с победителем или просто не желать терять своих людей в чужой войне. Но само существование такого выбора показывает степень их политической самостоятельности.

И здесь возникает занятный парадокс. Ермак побеждал Кучума отчасти благодаря той самой децентрализации, которая была характерна для обоих пограничных миров. Кучум не располагал абсолютной властью над всеми своими данниками. Местные общества сохраняли собственных руководителей и способность принимать решения. Когда хан перестал казаться достаточно сильным, система зависимости дала трещину. Самостоятельность, которая в спокойное время позволяла ханству управлять огромным пространством без многочисленной администрации, во время кризиса стала его слабостью.

Но из этого не следует, что централизованное государство было исторически «лучше». Оно просто решало одну проблему ценой создания других. Местная самостоятельность позволяла обществам приспосабливаться к собственным условиям и сохранять внутренний порядок без постоянного вмешательства верховной власти. Для Кучума неприятность заключалась в другом: самостоятельного союзника труднее заставить умереть за государя. Для местного князя это, возможно, было не недостатком системы, а вполне разумным преимуществом.

После Чувашевского мыса положение хана стало почти безнадёжным. В ночь с 25 на 26 октября Кучум вместе с ближайшими родственниками и мурзами покинул ставку, забрав наиболее ценное имущество и скот. Казаки вошли в оставленный Кашлык, который русские источники называли также городом Сибирью. Именно этот момент позднейшая традиция особенно любит изображать как падение столицы и завершение завоевания ханства.