Я знаю, что ты невиновен

Глава 3. До пятницы

К обеду Раиса Ивановна рассердилась на суп.

— Ты чего столько налила? Я сказала немного.

Нина взяла её тарелку, отлила в кастрюлю и поставила обратно. Свекровь посмотрела на жёлтую полоску, оставшуюся выше нового уровня, и отодвинула ложку. Маша сидела напротив, в отцовской толстовке. Рукава закрывали кисти; она завернула их дважды, но они снова сползли.

После возвращения от адвоката Нина успела отвезти рубашку, ответить на звонок из мастерской, вымыть чашки и разогреть суп. Обещанные дочери полчаса она выдержала. Теперь казалось, что за это ей положено хотя бы молчаливое разрешение продолжать остальные дела. Но Маша всё смотрела на неё так, будто важное обещание не было выполнено.

— Я потом съем, — сказала Раиса Ивановна. — Сейчас не могу.

— Конечно.

Нина убрала тарелку.

— Зачем уносишь? Я сказала потом.

Она поставила обратно. В обычный день это вызвало бы раздражение, и она вечером пересказала бы Григорию разговор. Он усмехнулся бы, сказал: «Мать у меня умеет», — и попросил не принимать близко. Сейчас раздражаться можно было только на себя. Нина придвинула свекрови хлебницу и села.

Телефон лежал экраном вниз возле плиты. Завьялов ещё не звонил.

— В пятницу точно? — спросила Маша.

— Нам подтвердят после оформления. Пока на пятницу договорились. Людям говорю, что уточню время.

— Мне в бассейн надо ответить. За меня до пятницы согласились, дальше ещё искать.

— Не отвечай пока. Я могу позвонить.

Маша подняла глаза.

— Куда?

— Твоей начальнице. Объяснить.

— Она знает, мам.

— Ну и хорошо.

— Я сама с ней разговариваю.

Дочь была права; незачем было предлагать. Просто любые вопросы сейчас казались задачами, за которые можно взяться вместо главной. Найти замену на детское плавание, сказать незнакомой женщине нужным голосом, договориться о сроке. Тогда Маша могла бы побыть здесь ещё день. Не уезжать в Обнинск в субботу, не оставлять мать с двумя чашками в шкафу и одним человеком, который будет ими пользоваться.

— У вас таблетки остались? — спросила она у свекрови.

— Дома.

— Я заберу. Список напишите.

— Я сама поеду.

— Раиса Ивановна, зачем вам сейчас…

— Домой мне зачем?

Маша потянулась к хлебнице. Вынула кусок, отломила уголок и положила перед бабушкой. Та взяла его сразу, без возражений. Нина отвернулась к окну.

Во дворе мужчина вытряхивал из детской коляски маленькое покрывало. Тряс осторожно, держа двумя руками, потом посмотрел на него с обеих сторон и положил обратно. Они с Григорием когда-то спорили, можно ли выносить спящую Машу на балкон. Он считал, что можно, она каждые пять минут проверяла нос. Теперь дочь сидела за столом в его толстовке, а у мужчины во дворе ребёнок проснулся и начал кричать.

— Я отвезу тебя, бабуль, — сказала Маша. — Только поешь чуть-чуть.

Свекровь взяла ложку.

Нина смотрела на её руку. Подрагивала, но суп не расплёскивался. В понедельник вечером эта рука держала телефон: Раиса звонила сыну, спрашивала, когда он сможет отвезти её на обследование. Нина слышала звонок из кабинета. Григорий ответил: «Мам, запишись сначала, потом скажешь время». Ничего не отменил, не попрощался, не сделал последнюю добрую вещь специально для чужой памяти. Просто собирался отвезти мать.

Нина поставила обе ступни на пол. Пятки были холодными. Она хотела встать за носками и не позволила себе.

— Ему же в понедельник звонила, — произнесла Раиса Ивановна.

Маша перестала жевать.

— Знаю, бабуль.

— Он сказал, в четверг может. Я утром хотела перезвонить, талон дали. А потом Нина приехала.

Свекровь посмотрела на неё.

— Ты тихо так стояла. Я ещё подумала, опять у вас чего. Всё-таки могла бы не одна. Машу надо было взять.

— Маша в Обнинске была, — сказала Нина.

— Ну позвонить могла.

— Да.

Нина приехала к свекрови во вторник после бессонной ночи. Не послала кого-нибудь, не начала по телефону. Села напротив и сказала, что Гриши больше нет. На это у неё хватило сил. На правду, которая должна была следовать дальше, — нет. Раиса сначала спросила, не разбился ли он. И в эту короткую секунду Нина ощутила почти зависть к несуществующей аварии: там тоже были бы смерть, слёзы, чужие звонки, но она могла бы сидеть на этой кухне рядом со всеми.

Она отодвинула стул.

— Я соберу вам еду с собой.

— Не надо.

Нина всё равно достала контейнер, потом услышала, как Маша положила ложку. Остановилась, убрала контейнер в шкаф.

До отъезда свекрови прошло ещё сорок минут. Она долго искала платок, который оказался у неё в рукаве, спрашивала, позвонили ли двоюродному брату Григория, и дважды возвращалась к рубашке. Нина каждый раз отвечала. На пороге Раиса обняла её неожиданно крепко, прижалась щекой.

— Держись, доченька, — сказала она. — Нам теперь вдвоём.

Нина почувствовала под ладонью мелкие косточки её спины. Не смогла ничего сказать. Маша отвела глаза, взяла бабушкину сумку и пошла к лифту.

Когда дверь закрылась, Нина сняла со стола нетронутый хлеб. Кусочки сложила в пакет. Отмывать кастрюлю было рано — в ней оставался суп, — и она перелила его в меньшую. Потом вымыла большую, хотя в этом не было никакой срочности.

Телефон зазвонил, когда она вытирала дно.

— Артём согласен принять помощь, — сказал Завьялов. — Я подготовлю документы и направлю вам порядок оплаты. Елена в курсе.

— Спасибо. Что ещё нужно?

— По защите пока работаем. У вас есть контакт Таси, о которой говорили утром?

— Да. Сейчас пришлю.

— Спросите, согласна ли она поговорить со мной. И передайте, пожалуйста, чтобы сохранила относящуюся к поставке переписку в исходном виде.

— Я могу сама у неё всё собрать.

— Не нужно. Пусть останется у того, кто получал и отправлял.

Нина опустила полотенце на стол.

— Хорошо.

Он хотел закончить разговор, но она спросила:

— Артём как?

— Спасибо вам просил передать.

Она прижала телефон к уху сильнее. Ничего особенного в этих словах не было; люди благодарили её каждый день. За перенесённый срок, скидку, подмену, помощь с больницей. Сейчас они прозвучали так, будто Артём сам, ещё ничего не зная, согласился отделить её поступок от всех остальных.

— Не за что пока, — сказала она.

— Я свяжусь с вами по документам.

После звонка Нина написала Тасе и дождалась ответа. «Конечно, дайте номер». Переслала контакт адвокату. Затем нашла переписку со следователем: Малинина вчера разрешила сообщать по этому номеру, если Нина вспомнит что-нибудь или понадобятся сведения о документах. Она набрала короткое сообщение о заказе, остановилась на слове «вечером» и стёрла его.

В письме поставщика не было времени. Вечер она знала иначе.

Нина начала заново: «Нашла заказ бумаги на понедельник. Получателем был указан Григорий. Возможно, доставляли поздно. Есть переписка и контакт поставщика. Как лучше передать?»

Перечитала. Номер заказа не прятала, письмо не переделывала. Можно отправлять. Она нажала и некоторое время смотрела на экран, ожидая ответа как человек, который действительно сделал полезное дело.

Малинина позвонила через несколько минут.

— Нина Олеговна, пришлите сначала то, что нашли. Для приобщения договоримся отдельно. Откуда вам известно, что доставка была поздней?

— Предполагалось в течение дня. Он часто принимал уже после работы. Я точного времени не знаю.

Последняя фраза была почти правдой. Она не смотрела на часы, когда Григорий вернулся с коробкой. У неё в памяти были мокрый картон, его недовольство и собственная злость из-за того, что он мог спокойно обсуждать недостающую бумагу посреди разговора о конце их брака. Минуты назовёт кто-нибудь другой.

— Вы в понедельник вечером в мастерскую не возвращались?

— Нет.

Малинина не ответила сразу. Нина слышала, как она что-то передвинула на столе.

— Хорошо. Переписку пришлите целиком, пожалуйста. Не только подтверждение.

— Я адвокату Артёма уже переслала.

— Понимаю. Мне тоже направьте. И завтра нам нужно будет ещё поговорить. Я уточню время.

Звонок закончился без угрозы, без явного сомнения. От этого стало не легче. Нина переслала письма, вернулась на кухню и увидела, что мокрое полотенце оставило на столе тёмное пятно. Вытерла его бумажной салфеткой, затем ещё одной.

Григорий однажды сказал, что она не умеет оставлять вещи в покое. Это было три недели назад, уже после разговора о Рудневой. Нина стояла у того же стола и раскладывала варианты: отсрочить продажу, оценить оборудование отдельно, договориться о выкупе, закрыть убыточные направления. Юрист, к которому она ходила, не обещал лёгкого решения. Но сказал ясно: от одного Гришиного желания доля не уйдёт постороннему на следующее утро. У неё были права, сроки и возможность спорить.

Ей этого было мало.

Она не хотела проводить следующие месяцы в переговорах, где муж сидит по другую сторону и рассказывает, сколько ему стоит выйти из жизни, которую она каждый день удерживала в порядке. Не хотела слышать, что можно разделить станки, деньги, мебель и время, а остальное каждый заберёт сам. Григорий собирался уйти — не исчезнуть без вещей, а забрать то, что считал своим. Ещё он рассчитывал, что она продолжит разговаривать с работниками и объяснять им перемены. В этом она всегда была лучше.

Теперь перемены тоже объясняла она. Только его самого больше не было, и с этим ни один её расчёт не справлялся.

В прихожей повернулся ключ. Маша вернулась одна, сняла ботинки и села на банкетку, не раздеваясь.

— Доехали? — спросила Нина.

— Да. Бабушка легла. Я таблетки нашла, всё есть.

— Хорошо. Спасибо.

Дочь стянула толстовку через голову, положила рядом. Под ней была простая футболка с маленьким белым пятном возле воротника — Нина не поняла, зубная паста или краска. Хотела сказать, что можно застирать, и промолчала.

— Мам, папа собирался от тебя съезжать?

Она всё-таки посмотрела на пятно ещё раз.

— Кто тебе сказал?

— Он.

— Когда?

— В сентябре. Потом ещё звонил. Я думала, вы помирились.

Нина прислонилась к дверному косяку.

— Мы разговаривали.

— Это не ответ.

— Маш, мы очень давно вместе. У людей бывает…

— Я знаю. Я не спрашиваю, бывает ли. Я спрашиваю, собирался он уходить или нет.

Взрослая дочь сидела перед ней, зажав толстовку между коленями, и ждала простого слова.

— Да, — ответила Нина.

Маша кивнула, будто услышала то, что уже знала.

— И продавать свою половину?

— Обсуждал. Продажи не было.

— Он мне говорил, хотел уйти оттуда тоже. Устал.

Нина почувствовала, как знакомая обида поднимается раньше страха.

— Все устали, Маш.

— Я не сказала, что ты нет.

— Просто он не всегда рассказывал всё. Он мог пообещать одно, потом…

— Я тоже с ним жила. Не надо объяснять мне, какой он был.

Дочь встала, повесила толстовку на крючок. Один рукав оказался вывернут; Маша вытянула его, поправила, словно рука ещё должна была попасть внутрь.

— Он ко мне в субботу собирался, — сказала она. — Шкаф собирать. Я ему говорила, что мастер есть, можно заплатить. А он хотел сам. Там дверцы до потолка почти. Я не знаю, как бы мы вдвоём справились.

— Мастера вызовешь.

Маша резко повернулась.

— Да вызову я мастера! Мам, я не про шкаф.

Нина сделала шаг к ней. Дочь позволила взять себя за плечо, но не придвинулась. Они постояли так в тесной прихожей, среди чужих пальто, сумок, приготовленных пакетов. Нина чувствовала под ладонью тепло и не знала, как удержать его, не сжав слишком сильно.

— Прости, — сказала она.

Маша закрыла лицо рукой.

— Я всё время думаю, что могла позвонить. Вечером. Просто так. Он бы вышел поговорить или ещё что-нибудь. Я обычно звоню, когда домой иду. А тут не стала. Хотела потом.

— Ты не виновата.

— Я знаю. Только всё равно думаю.

Нина обняла её. Теперь дочь прижалась сама. Дрожала, дышала неровно, пыталась что-то договорить, но слова не выходили. Нина гладила её по спине и повторяла, что она ни в чём не виновата. Это было единственное, в чём мать могла быть уверена без всякой оговорки.

Потом Маша отошла, вытерла лицо рукавом и попросила чаю. Нина поставила чайник. Достала две чашки, убрала одну и взяла другую — с целой ручкой. За спиной дочь спросила:

— А ты ему вечером звонила?

Нина стояла к ней спиной. Можно было обернуться сразу, пока вопрос ещё был обычным, семейным. Она пересчитала ложки в сушилке, хотя не собиралась этого делать.

— Нет, — сказала она. — Я не звонила.

И это тоже было правдой.

Глава 4. Остальное доплатим

К четырём часам в мастерской кончились чистые коробки. Тася складывала готовые открытки в упаковку из-под чайника, а Юрий Латышев сидел за её столом и держал телефон на вытянутой руке: очки он забыл дома. Нина остановилась в дверях. На секунду ей показалось, что она приехала слишком поздно и дело уже успели разнести по чужим случайным вещам.

— Для кого это? — спросила она.

Тася не подняла головы.

— Для детского центра. Заберут к половине шестого.

— В этой коробке не отдавай. Внизу должны быть маленькие.

— Внизу дверь закрыта. Я звонила Серому, у него ключ. Он после шести будет. Отсюда картон возьму, нормально всё.

На стуле лежало её пальто, поверх него яркий шарф. Нина узнала зелёную нитку, торчавшую из края: Тася ещё в сентябре собиралась обрезать и никак не собралась. Позавчера, во дворе, Нина освобождала эту нитку из застёжки своей сумки. Тася держала телефон и объясняла кому-то, что уже выходит.

Это случилось после выстрела.

Григорий оставался наверху, в кабинете. Нина ушла не сразу. Сначала стояла возле стены, потом села на край свободного стула. Смотрела на рукав его свитера. Поднималась и снова садилась; ступни успели озябнуть. Ей казалось, прошло минут десять, может, больше. Наконец взяла сумку и вышла.

Только за общей дверью увидела Тасю, которой здесь не должно было быть. Та вернулась за зарядкой к ноутбуку: дома собиралась закончить чужой макет. Ничего не заметила, спросила только, закончили ли они наконец ругаться. Голосов из кабинета она не слышала; Нина сама, ещё днём, сказала при ней, что вечером придётся выяснять с Гришей отношения. А у ворот добавила: «Маше только не пересказывай. Мы взрослые, сами разберёмся».

Вчера вечером Тася позвонила Нине сама: рассказала, что сказала следователю об уходе около семи, а про возвращение промолчала. Сегодня Нина смотрела на зелёный шарф и не знала, долго ли ещё девушка сможет считать эти два ответа одним и тем же.

— Я думала, вы дома будете, — сказала Тася.

— Надо кое-что посмотреть. Как там у вас?

Тася обвела рукой стол, нож, открытки, коробку с нарисованным чайником.

— Вот так. Режу. Три человека звонят, спрашивают про свои сроки. Одному я сказала, что у нас человек умер. Он спросил, когда теперь тираж.

Нина сняла пальто и повесила на свободный крючок, не заходя к мужу. Дверь его кабинета оставалась закрыта; после осмотра её опечатали, и Малинина сказала, что открывать нельзя. Внутри остались старые договоры, печать общества, зарядный шнур, который Григорий постоянно уносил со стола Нины. За дверью было и то место, куда теперь не требовалось смотреть, чтобы видеть.

— Я сейчас людям сама отвечу. Юрий Павлович, вы нашли расчёт Артёма?

Латышев положил телефон и подвинул к ней папку.

— Нашёл. Поэтому жду.

У него был вид человека, который давно приехал на короткое дело, но которому после каждого вопроса приходится снова снимать куртку. На подоконнике лежал пакет с хлебом и молоком. Под пакетом проступило круглое влажное пятно.

Нина села на второй стул. Он качнулся; она переставила ноги так, чтобы удержать равновесие.

— Пятьдесят две, — сказал Латышев. — Артём назвал верно.

— За что именно?

— Остаток к выплате по премиям за два законченных заказа. Это уже после налога. Вот приказ о начислении. Сентябрьский. В окончательный расчёт вошли.

На нижней строчке стояла её подпись. Нина помнила лист: принесла клиенту кофе, вернулась, Григорий положил перед ней папку со словами «Здесь всё обычное». Она прочла суммы, спросила, закрыт ли второй тираж. Он ответил, что закрыт. Подписала. В тот день они ещё могли обсуждать зарплату, не переходя к тому, кто кого бросает.

— А удержание?

Латышев вынул другой лист.

— Это его расчёт. Не мой. Сорок тысяч за бумагу, двенадцать за переделку. Рядом написано «заказ увёл», но сумма к этой строчке не поставлена.

Нина узнала почерк. Крупная сороковка, короткое, сердитое «итого». Григорий писал так даже списки продуктов: последнюю строку всегда подчёркивал дважды.

— Он говорил, что они договорились.

— Артём не подписывал такого согласия. По крайней мере, у меня его нет. Вы мне в понедельник сказали выдать тридцать четыре, остальное пока придержать.

За столом перестал двигаться нож. Тася повернула открытку и поправила стопку, хотя верхний лист уже лежал ровно.

Нина смотрела на свою подпись. Она действительно сказала: «Выдайте, сколько Гриша посчитал, остальное разберём». Тогда ей казалось, что нельзя посреди общего развала ещё и спорить перед Артёмом о пятидесяти двух тысячах. Сначала они с мужем определятся, потом решат, кого возвращать, кому доплатить и что написать в документах. Григорий ушёл разговаривать с Артёмом, а она уехала домой. Вернулась уже ради другого.

— Я поняла, — сказала она. — Надо доплатить.

— От общества, — ответил Латышев. — Не ему на карту с вашей карты. И компенсацию за задержку посчитаю. Оснований удерживать начисленное у меня нет.

— Делайте как положено.

— Мне для этого понадобятся подписи.

Она протянула руку за ручкой. Латышев не дал.

— Я сначала подготовлю. Сейчас здесь подписывать нечего.

Нина положила руку на край стола. Рядом с её пальцами Тася двигала открытки, отделяя по десять. На каждой был жёлтый дом, две круглые ёлки и одинаково довольные дети. Внизу оставили место для имени. Пустые светлые полоски казались особенно аккуратными.

— Он деньги сможет получить? — спросила Нина.

— Счёт у нас есть. Дальше с его адвокатом пусть семья разбирается. Моё дело — выплатить задолженность работнику.

— Он уже не работник.

Латышев поднял на неё глаза.

— Когда заработал, был.

Она откинулась на спинку. Стул опять качнулся.

— Хорошо. Я же согласилась.

— Я услышал.

Латышев собрал бумаги, оставив копии. Нина хотела предложить ему служебную машину, но машины у общества не было: развозили на своих или заказывали доставку. Григорий не любил покупать то, что уже имеется у кого-нибудь из знакомых. В очередной раз она заметила, сколько в их хозяйстве держалось на вещах, которые нельзя было назвать своими.

Бухгалтер взял пакет с подоконника, проверил дно и попросил Тасю дать ещё один. Она молча достала из ящика. Он ушёл, не напоминая про молоко. Сам факт, что ему сейчас нужно было довезти молоко домой, почему-то обидел Нину; следом ей стало стыдно за эту обиду.

Телефон лежал в сумке. Завьялов прислал порядок оплаты и документы, о которых говорил днём. Нина открыла их, сверила имя Артёма, назначение платежа и сумму. Сто двадцать тысяч. Перевела и отправила подтверждение. Конверт с наличными оставался дома, в ящике комода, куда она переложила его перед отъездом.

— Это адвокату? — спросила Тася.

— Да. Ты с ним поговорила?

— Ещё нет. Он написал, что позвонит к пяти. Я жду.

Нина посмотрела на время. Без двадцати пять.

— Нужно помочь ему найти курьера. Ты не помнишь, кто доставлял образцы?

— Самого курьера нет. Я уже ушла. Поставщик сказал, что отправит сборным, у них водитель заболел. Потом звонили про замену бумаги. Я сказала, чтобы с Григорием согласовали.

— Контакт сохранился?

— Сохранился.

Тася вытерла пальцы салфеткой и достала телефон. Экран загорелся раньше, чем она успела его повернуть: пришло сообщение. Нина увидела только начало имени — «Княз…» — и строчку «Настя, мне до завтра». Девушка смахнула уведомление.

— Извините. Сейчас.

— Это тот макет, ради которого ты возвращалась?

Тася не сразу ответила.

— Он. Князева. Карточки с местами на свадьбу. У неё всё поменялось, ещё два гостя.

— Ты дома доделала?

— Дома. Я здесь чужое не печатала, если вы об этом.

— Я не об этом, Тась.

Она подняла голову. У неё было тонкое бледное лицо с красным пятном возле переносицы: весь день снимала очки, тёрла кожу, снова надевала. Нина раньше не замечала, как сильно ей приходится щуриться, если телефон лежит на столе.

— Я вчера так и сказала, что ушла в семь, — произнесла Тася. — Меня про работу спрашивали. Во сколько закончила. Я закончила в семь.