Я знаю, что ты невиновен

Глава 5. До конца фразы

В четверг в суде Артём увидел Лену раньше, чем она его. Она сидела на краю скамьи, держа сумку на коленях; рядом лежал прозрачный пакет с документами. Волосы убрала за уши, но одна прядь снова выбилась и закрывала щёку. Артём хотел окликнуть её. На натоптанной плитке скрипнул его ботинок; Лена подняла голову, но между ними прошёл высокий человек в расстёгнутом пальто. Артёма уже вели дальше.

Он решил, что она всё-таки заметила.

Завьялов подошёл через несколько минут. Взял стул, сел так, чтобы разговаривать без лишнего поворота головы. Сегодня на нём был пиджак; нижнюю пуговицу он расстегнул уже на ходу и теперь поправлял загнувшийся край.

— Она здесь, — сказал он.

— Я видел.

— Много принесла. Даже свидетельство о рождении сына.

— Зачем?

— Я попросил документы о семье. Она принесла всё, что нашла. Так что запас у нас есть.

Артём посмотрел на папку адвоката. Та распухла, застёжка не сходилась. Захотелось спросить, стало ли от этого больше шансов, но он удержался.

— Сначала выслушиваем, — сказал Завьялов. — Не перебиваем. Если захотите мне что-нибудь сказать, дадите знак. Когда спросят вас, отвечайте на вопрос. Про угрозу говорите полностью, как вчера мне, без попытки заменить одно слово другим.

— Я понял.

— И про Тасю.

Артём нахмурился. Из всех разговоров последних двух дней именно этот казался ему самым несправедливым. Во вторник, когда уже стало известно о Григории, он позвонил Тасе сам. Хотел, чтобы она не пересказывала обрывок ссоры отдельно от всего, что ей предшествовало. Теперь его желание, чтобы о нём говорили верно, вошло в материалы как довод против возвращения домой.

— Я не угрожал ей.

— Я слышал, что вы сказали на допросе. Суд тоже должен услышать. Но не так, будто девушка виновата, что ей стало неприятно.

— Ей стало неприятно, а меня забрали.

— Именно поэтому нужно говорить точно.

Завьялов вынул лист. Артём увидел своё имя, дату и несколько слов, подчёркнутых карандашом. Утром во вторник Тася сообщила следователю о ссоре и о звонке после неё. Усольцев подтвердил, что Артём был у него, но не весь вечер. Это следствие выяснило до задержания. Артём вчера рассказал адвокату то, что Фёдор успел сказать другим ещё накануне; оттого его «вспомнил» теперь выглядело хуже, чем он сам понимал.

Ходатайство в суд направили во вторник, до того как приехали к нему домой. На нём стояло согласие руководителя следственного органа. Артём прочёл время, хотя уже читал его с адвокатом прежде, и снова подумал: пока они допивали чай, решение увезти его уже лежало подписанным в другой части города.

— Это просьба заключить под стражу, — сказал Завьялов, заметив, на что он смотрит. — Во вторник суд только продлил задержание. Сегодня рассмотрение продолжается.

— А они разве не могут сейчас проверить курьера и отпустить без этого?

— Проверяют. Но подтверждённого времени пока нет. Заказ передали другому перевозчику, в первой отметке вообще указан склад. Сегодня рассматриваем, есть ли основания держать вас под стражей. Это не должно зависеть от того, успеет ли один человек взять трубку.

Он убрал лист и спросил про понедельник после работы у Фёдора. Лена вчера сказала, что встречала мужа возле мастерской и они вместе зашли в магазин. Артём уже называл это следователю, но сейчас понадобилось заново пройти путь: от двери мастерской до дома, без привычного «рядом».

— Она шла с пункта, — сказал он. — Созвонились, я попросил подождать. Там минут десять оставалось. Она с улицы постучала, я ещё коробки перевязывал.

— Кто видел, как вы уходили?

— Фёдор. Михаил этот. Лена в дверь заглянула, чтобы я её не забыл.

— После этого не расходились?

— Нет. Зашли за продуктами, потом домой.

— Платил кто?

— Она. У меня были наличные, но она своей картой. У неё там какие-то баллы.

— Чек у неё в приложении сохранился. Двадцать один восемнадцать. Магазин уточним, запрос о записи камеры я подал. Важно сохранить её, пока не перезаписалась.

Артём попытался вспомнить кассира. Не смог. Зато увидел в памяти Лену у холодильника: стояла, сравнивала два одинаковых, на его взгляд, куска сыра, а он торопил. На ужин и так всё было, зачем ещё выбирать. Теперь именно её остановка перед холодильником могла кому-нибудь понадобиться.

— Домой в половине десятого пришли, — сказал он. — Егор нас встретил. Голодный, как всегда.

— Это тоже будут проверять. Сыну ничего подсказывать не надо. Пусть говорит, что помнит.

— Я ему и не собирался.

— Тогда договорились.

Адвоката позвали. Артём остался сидеть, разглядывая край стены у пола. Краска внизу была темнее, чем выше, словно её в какой-то момент решили освежить только до высоты человеческого колена. Он стал считать полоски на напольной плитке, сбился и начал заново. Сосредоточиться на самом заседании не получалось. В голове крутилось простое: Лена заплатила картой. Она стояла у сыра, и он торопил.

Когда всех ввели в зал, он опять увидел её. Теперь Лена смотрела прямо на него. Улыбнулась — коротко, усилием одних губ. Он попытался ответить так же и почувствовал, как дёрнулась щека.

Малинина сидела за столом с папкой. Он встречался с ней уже несколько раз и всякий раз замечал что-нибудь новое: сперва маленький шрам у подбородка, потом привычку убирать волосы за ухо, сегодня — синие чернила на пальце. Обычный след от ручки. Артём знал, что она следователь Следственного комитета, но в ту минуту ему хотелось думать о чём-нибудь, что у неё бывает помимо его дела.

Представились, уточнили личность, разъяснили права. Некоторые слова приходилось выслушивать снова, хотя ещё во вторник он был уверен, что запомнил их навсегда. Когда судья спросила дату рождения, Артём ответил слишком быстро. На вопрос о работе замялся.

— Сейчас не работаю. То есть уволился в понедельник. Могу к Фёдору выйти. Он…

Завьялов чуть поднял руку.

— Временно не трудоустроен, — уточнил Артём.

От этой ровной формулировки стало тошно. Ещё в понедельник утром у него было двенадцать лет работы, свои люди и навык, за которым звонили домой. Сегодня имелось «временно не трудоустроен», и это могло стать причиной остаться там, где ему не давали даже самому выбрать, когда погасить свет.

Малинина изложила ходатайство. Она не называла его убийцей. Говорила о подозрении, о ссоре, о высказанной угрозе, о том, что он знал помещение и находился там вечером. Подтверждение его дальнейшего местонахождения оставалось неполным. Затем перешла к звонку Тасе.

Артём услышал собственную фразу:

— «Ты смотри, не начинай там выдумывать».

Он подался вперёд. Завьялов посмотрел на него, и Артём сжал край сиденья.

Фраза была его. Он не мог сказать, что её придумали. Перед этим Тася пыталась объяснить: слышала не всё, пусть Артём сам расскажет следователю про сына. А он сердился, что человек, сидевший за тонкой перегородкой, теперь не помнит нужных ему слов. «Ты смотри, не начинай там выдумывать. Если рассказываешь, рассказывай всё». Вторая половина не делала первую ласковее. Но без неё получалось, будто он требовал молчания.

Судья попросила Малинину уточнить, чем подтверждается риск воздействия на свидетелей помимо этого разговора.

— Он знаком с сотрудниками, знает их место работы и проживания, — ответила она. — Полозова сообщила, что разговор восприняла как давление.

— Были последующие звонки, сообщения, личные обращения?

— На настоящий момент таких сведений не получено.

Прокурор поддержал ходатайство. Артём смотрел на папку у Малининой, ожидая, что из неё вынут что-нибудь ещё. Вещь, которую он забыл. Снимок. Бумагу с чужой подписью, от которой у него закончится возможность объяснять собственный понедельник.

Вместо этого слово дали Завьялову.

Адвокат говорил без повышения голоса. Не называл звонок удачным, не пытался сделать из Артёма спокойного человека, который никогда не срывается. Обратил внимание на полный контекст, на отсутствие повторных попыток связаться с Тасей, на то, что от следствия Артём не скрывался, живёт с семьёй по известному адресу и до задержания отвечал на вопросы. Сам по себе конец работы у Ракшина не означал, что на следующий день он исчезнет из города.

— Нам предстоит проверять алиби, — сказал он. — Доверитель указал людей и места, следствие располагает этими сведениями. Но необходимость проверки не является отдельным основанием лишить его свободы. Прошу отказать в удовлетворении ходатайства.

Артёму хотелось, чтобы он произнёс ещё что-нибудь. Более сильное, такое, после чего судья сразу отложит ручку. Завьялов сел. Несколько секунд в зале никто не говорил.

— Белов, вы что-нибудь желаете добавить?

Он встал слишком резко и задел коленом край.

— Я Тасе не угрожал. Неправильно сказал, да. Я сейчас слышу, как это… Но я хотел, чтобы она про Егора тоже рассказала. Григорий про моего сына говорил. А она не слышала начало, у неё музыка.

— Вы понимаете, что свидетель сообщает только то, что сам воспринял? — спросила судья.

— Теперь понимаю. Тогда я думал, она всё слышала. Я ей больше не звонил. Она может сказать, что помнит, я не буду…

Он остановился. Получалось, будто он сейчас разрешает Тасе давать показания. Всё было устроено так, что почти любая следующая фраза могла ухудшить предыдущую.

— Я домой хочу, — сказал он. — У меня сын. И я этого не делал.

Судья кивнула, сделала пометку. Артём сел, чувствуя, как горит ушибленное колено.

Лена больше не улыбалась. Держала сумку двумя руками и смотрела на пол. Он вдруг понял, что она тоже ждала от него каких-то лучших слов, хотя, может быть, она вообще думала о другом. Про пункт выдачи, где её подменяли второй день. Про Егора, оставшегося дома. Про то, сколько ещё продлится эта пауза.

Потом им пришлось ждать снова.

Артём не мог определить, долго ли судья отсутствовала. Ему хотелось пить, потом перестало; в какой-то момент он перестал считать шаги за дверью и подумал о зарядке телефона. Аппарат у него изъяли, дома остался провод, изоляция возле штекера лопнула. Егор несколько раз говорил купить новый. Такая мелочь, смешно держать её в голове сейчас, но она удерживалась лучше всех доводов Завьялова.

Когда судья вернулась, он не сразу услышал нужное. Сначала были даты и фамилии, затем изложение просьбы, слова о представленных материалах. Он ждал «заключить», готовый пропустить всё остальное. Вместо этого прозвучало «отказать».

Завьялов повернулся к нему.

— Отказали, — тихо сказал он. — Вы услышали правильно.

Артём всё равно продолжал слушать. Судья говорила о недостаточном обосновании необходимости содержания под стражей и об освобождении. У него разом заболела спина, словно только теперь разрешили почувствовать, как долго он сидел неподвижно.

При выходе ему вернули вещи; телефон остался у следствия. Артём уточнил, когда получит его, и сам удивился, что это опять стало важно. Завьялов объяснил порядок, записал номер, по которому его можно было найти. Нужные сведения Артём сообщит через Лену, пока у него не будет другого аппарата.

Он вышел на улицу после трёх. Возле ступенек стояла Лена. Подошла, обняла его сразу и сильно; пакет с документами прижался между ними, угол ударил в грудь. Артём хотел убрать его, но она не отпускала.

— Ну что ты, — сказал он.

Лена отстранилась первой.

— Что я?

Он не нашёл ответа и взял у неё пакет.

— Домой поедем?

— Поедем.

Завьялов вышел следом. Лена потянулась к телефону, но он попросил подождать минуту.

— Ещё раз главное. В заключении под стражу отказано. Преследование не прекращено, вы ещё подозреваемый. По вызову надо приходить. И оставьте следователю рабочий номер для связи.

— Я никуда не собираюсь, — сказал Артём.

— Хорошо. Не нужно сейчас ездить к свидетелям и объяснять, как им точнее вспоминать вечер. Вещи у Усольцева можно забрать, но сперва договоримся. Новое, что действительно вспомните, сообщайте мне.

— А Нина знает?

Адвокат на секунду задержал взгляд на нём.

— Пока нет. Я не успел ей сообщить. Вы хотите сами?

Артём посмотрел на Ленин телефон. Она уже открыла список контактов.

— Дай.

Он отошёл на два шага, услышал длинные гудки. Нина ответила почти сразу.

— Лена?

— Это я.

Она молчала.

— Артём, — добавил он зачем-то. — Меня выпустили. Суд отказал. Я уже на улице.

— Слава богу, — сказала Нина.

Голос был тихий, совсем не тот, которым она обычно отвечала на рабочие звонки. Артём посмотрел на дерево у дороги. На одной нижней ветке оставалось несколько жёлтых листьев; ветка качалась, листья не падали.

— Спасибо тебе.

— Ты домой едешь?

— Да.

— Езжай. Егор ждёт. Остальное потом.

Он кивнул, хотя она не могла видеть. Захотелось сказать, что он понимает, какое сейчас у неё горе, что не забудет, что деньги обязательно отдаст. Все слова были большими и неловкими.

— Я приеду, — сказал он. — Когда можно будет.

— Пока домой, Артём. Отдохни.

Он вернул телефон Лене. Та спросила, что сказала Нина, и он повторил про дом.

— Правильно, — ответила Лена. — Пойдём.

Она шагнула к краю тротуара, посмотрела по сторонам. Артём догнал её и взял за руку. Лена взглянула на их руки, словно давно не видела такого сочетания, но пальцы не разжала. До перехода они дошли молча. У светофора она остановилась раньше него и удержала: ещё горел красный.

Глава 6. До восьми

Малинина перенесла встречу на пять. К этому времени Нина успела купить для поминок сок, вернуть в магазин лишнюю упаковку салфеток и узнать, что Артём вышел.

Он звонил с Лениного телефона. Поблагодарил, обещал приехать. Нина сказала, чтобы ехал домой, и после разговора долго стояла возле багажника, держа в руках упаковку сока. Ей впервые за эти дни захотелось позвонить кому-нибудь просто так, с хорошей новостью. Позвонить Григорию и сказать: всё-таки получилось.

Потом она закрыла багажник.

В кабинете следователя на свободном стуле стояла коробка с бумагами. Малинина перенесла её на подоконник, попросила Нину сесть и некоторое время искала нужный файл. На экране двигался белый прямоугольник. Нина видела только край монитора и отражение окна, но всё равно пыталась понять, много ли о ней уже написано.

— Завтра похороны, — сказала она.

— Знаю. Постараемся сегодня закончить необходимое.

Малинина уточнила данные, объяснила порядок разговора и права. Нина слушала, не перебивая. Во вторник её признали потерпевшей, выдали копию постановления; тогда слово показалось почти утешительным, хотя ничего не меняло в том, что она сделала. Сегодня, когда следователь напомнила о праве не свидетельствовать против себя и близких, утешения в бумаге стало меньше.

— Вы готовы отвечать?

— Да.

Сначала речь шла о заказе. Нина назвала поставщика, показала исходные письма, подтвердила, что Григорий был получателем. Рассказала про добавленные листы. Малинина спросила, зачем понадобилось менять количество после выставления счёта.

— Клиент выбирал. Мы решили взять два вида, чтобы потом не ждать новую поставку.

— Кто решил?

— Я. Тася показала варианты, я согласилась.

— Григорий об этом знал?

— Знал. Был недоволен лишними расходами.

— Вы говорили с ним об этом в понедельник?

— Днём.

Пока ответы шли легко. Это был её заказ, её письма, её решение. Нина даже поймала себя на том, что придвинулась к столу и собирается объяснить разницу между двумя видами бумаги. Малинина уже перешла к следующему вопросу.

— Теперь о ваших отношениях с мужем. Обсуждали развод?

Нина села ровнее.

— Да.

— С какого времени?

— В сентябре он сказал определённо. До этого тоже говорили, но всякое бывает. После стольких лет нельзя каждый разговор считать решением.

— Он собирался переезжать?

— Собирался. Пока жил дома.

— Вы согласны были на развод?

Нина посмотрела на окно. Между рамой и подоконником скопилась тёмная пыль; на фоне белой коробки она стала особенно заметна.

— Я не хотела. Это преступление?

Малинина подождала, пока Нина снова повернётся к ней.

— Вы уже ответили: не хотели. Мне не нужно, чтобы вы сейчас это оправдывали.

— Не хотела.

— Он собирался продать долю в обществе?

— Обсуждал с Рудневой. Агата Сергеевна. У вас есть её номер?

— Есть. Какие условия обсуждались с вами?

Нина назвала цену, которую Григорий предлагал ей первой, затем остановилась и поправила себя: это была его устная цифра, не оценка и не оформленное предложение. Она ходила к юристу, разбиралась, что нужно для продажи и что остаётся за ней. Согласия на продажу доли постороннему не давала. Документов о состоявшейся сделке не видела.

— То есть у вас шёл спор об имуществе, — сказала Малинина.

— У нас шёл спор о том, что он собрался бросить. И что после этого делать мне.

Следователь посмотрела на неё.

— Запишу вашими словами. Теперь всё-таки про имущество. Такие вопросы были?

— Были.

Нине захотелось добавить, что она поднимала мастерскую не меньше него, может быть, больше. Не сказав, она всё равно услышала знакомое возражение Григория: «Ты построила работу. Клиентов приводил я». В понедельник он повторил это, стоя у окна, и улыбнулся так, будто предложил наконец разумное деление. Она могла оставить себе труд, ему следовало выдать его долю успеха.

Он не собирался нищенствовать после ухода. Не собиралась и она. Юрист, к которому Нина ходила в сентябре, спокойно объяснял, что спор может тянуться, что придётся считать, торговаться, иногда уступать. Ей даже показали, как мог бы выглядеть выкуп в рассрочку. Она вышла тогда с ощущением, что все эти люди согласны обсуждать техническую сторону её поражения.

— Где вы находились в понедельник после шести? — спросила Малинина.

Нина посмотрела на лежавший между ними телефон.

— Дома. Я говорила.

— Одна?

— Одна.

— Кто-нибудь приходил, звонил по видеосвязи, доставлял что-то?

— Нет.

Следователь сделала пометку. Не спросила, чем Нина ужинала, во сколько легла, какой фильм смотрела. Отсутствие привычных вопросов показалось опаснее их подробности.

— Раиса Ивановна звонила сыну вечером, — произнесла Малинина. — Она рассказывала вам об этом?

— Да. Вчера за обедом.

— Она слышала в комнате женский голос. Вы знаете, кто мог находиться там с Григорием?

Нина держала руки на сумке, пальцы сами нащупали край застёжки.

— Там работала Тася.

— Её обычный уход — около семи. Звонок Раисы Ивановны был позже. Мы проверяем время по соединениям.

Нина вспомнила, как Григорий прикрыл телефон ладонью и спросил, что у них в четверг. Она ответила: «После обеда свободен». Забота о чужом обследовании на минуту вклинилась в их ссору, и Нина автоматически нашла для неё место, как делала всегда. Потом он снова заговорил с матерью.

Тогда она уже знала, что в шкафу за его спиной лежит ружьё. Привёз с воскресной охоты, оставил в мастерской вместе с частью вещей. Дома был сейф; Григорий обещал всё забрать вечером и не забрал. Нарушал порядок хранения с лёгкостью, с какой разрешал себе пить из чужой чашки. Нина ещё днём сказала, чтобы убрал, и услышала: «Не лезь, я помню».