Я знаю, что ты невиновен
- -
- 100%
- +
— Кто мог быть с ним? — повторила Малинина.
Нина отняла руку от застёжки.
— Я была.
Следователь не изменилась в лице. Только перестала печатать.
— Когда пришли?
— После семи. Не помню точно. Ближе к половине восьмого.
— Зачем?
— Поговорить.
— Почему раньше вы отрицали, что возвращались?
Вопрос был ожидаемым, и всё же ответить оказалось трудно. Нина могла сказать про дочь, про стыд, про право на частную жизнь. Всё это было у неё и в самом деле. Но сейчас от неё требовалось выбрать одну из настоящих причин и поставить на место другой.
— Я не хотела, чтобы наш последний разговор все обсуждали. Он был тяжёлый. Маша и так…
— Я не спрашивала Машу о содержании вашего разговора. Я спрашивала вас, возвращались ли вы в помещение, где убили мужа.
Нина стиснула пальцы.
— Теперь говорю.
— Хорошо. Во сколько ушли?
— До восьми.
Она произнесла это сразу. Ей нельзя было останавливаться между правдой о приходе и ложью об уходе: в остановке могло стать видно, где именно меняется ответ.
— Григорий оставался жив?
— Да.
— Что он делал?
— Сидел за столом.
Когда она уходила, Григорий лежал возле стола. Нина не позвонила ни в скорую, ни кому-нибудь из тех, чьи телефоны знала наизусть. Столько раз распоряжалась чужими трудными вечерами — кого отправить, кому дать ключ, кто привезёт воду, — а там стояла и хотела только, чтобы сделанное осталось позади неё. Она не могла знать, помог бы своевременный звонок. Но даже попытки не сделала.
— Вы ссорились? — спросила Малинина.
— Да.
— О чём?
— О разводе. О мастерской. Он сказал, что больше не собирается обсуждать одно и то же. А я ещё собиралась.
— Физический конфликт был? Он вас ударил, толкнул?
— Нет.
Это слово далось легче остальных. Нина не хотела придумывать ему удар. Не сейчас, когда он уже не сможет ни возмутиться, ни объяснить, как было. К тому же она видела его лицо в ту секунду: досада, потом удивление. Ей тогда показалось, что он принимает поднятое оружие за ещё один довод в разговоре, который она не хочет заканчивать.
Малинина спросила про ружьё. Нина рассказала, что оно принадлежало Григорию, что дома имелось место для хранения, что он привёз его в мастерскую после поездки. Когда именно положил в шкаф, она не видела. Днём знала, что оно там. Руками, по её словам, не трогала.
— В тот вечер тоже?
— Не трогала.
— Кто мог видеть, когда вы ушли?
Нина сглотнула. Перед глазами оказался зелёный шарф.
— Не знаю. Я никого не встретила.
Следователь откинулась на спинку стула.
— У меня с ваших слов стоит: дома. Теперь — в мастерской. Это место начинаем заново. Я запишу исправление и проверю, когда вы ушли. Если вам нужна консультация адвоката, мы прервёмся.
— Я отвечаю, что помню.
Малинина некоторое время смотрела на неё. Затем снова придвинулась к столу и задала вопрос о ключах.
Разговор продолжался ещё долго. Нина называла людей, которые работали в разные смены, объясняла, какая дверь закрывалась изнутри, кто имел ключ от общей лестницы и почему курьер мог не попасть сразу. Она удерживалась от привычки делать рассказ гладким. Там, где не знала, говорила, что не знает. Там, где знала слишком много, выбирала короткую ложь и надеялась, что её не придётся повторять при Маше.
Малинина не рассказывала, что ещё нашли в кабинете. Не сообщала ни точного времени смерти, ни результатов исследований. Когда Нина спросила, действительно ли теперь уверены насчёт Артёма, ответила:
— Мы проверяем его объяснения. В заключении под стражу суд отказал. Это вам известно?
— Он позвонил.
— Хорошо. Если он будет обращаться к вам по поводу событий понедельника, не согласовывайте между собой воспоминания. Каждый сообщает своё.
Нина чуть не улыбнулась. Ей не требовалось согласовывать с Артёмом ничего, чтобы быть уверенной. Но этой уверенностью сейчас нельзя было воспользоваться даже для его защиты.
Потом ей дали прочесть запись. Нина читала медленно, возвращаясь к началу строк. В одном месте было написано, что супруг предлагал ей продать свою долю. Она указала: он предлагал ей выкупить его долю, а не продать свою. Малинина исправила. Эту ошибку можно было исправить открыто, и Нина задержалась на ней дольше, чем требовалось.
На словах «ушла до двадцати часов» она остановилась. Всё ещё можно было попросить изменить. Достаточно было сказать: нет, позже.
Она подписала.
На улице уже зажглись фонари. Нина подошла к машине, села, положила сумку на соседнее сиденье. Через стекло было видно, как из здания выходит мужчина в рабочей куртке, ищет что-то по карманам, возвращается к двери. Оставил шапку или документы — она не знала. Он мог просто подняться обратно и сказать, что забыл.
Нина достала телефон. Тася прислала: «Карточки забрали. Остальное на завтра оставила. Ушла».
Ей хотелось позвонить и узнать, что девушка сообщила Завьялову после их разговора, назвала ли точное время, остались ли вопросы. Она открыла контакт, уже поднесла палец к значку вызова и остановилась. В кабинете слишком ясно прозвучало: будут проверять. Новый звонок мог превратиться в новый вопрос.
Нина написала вместо этого: «Спасибо. Завтра увидимся».
Потом открыла сообщение Маши. Дочь просила забрать бабушку утром и спрашивала, у кого останутся ключи от квартиры, пока они будут на кладбище. Нина ответила на оба вопроса. Выбирая время, прибавила пятнадцать минут на то, что Раиса Ивановна будет искать платок. Хотела дописать: «Я всё сделаю», — но оставила только время приезда.
Глава 7. Домой вернулся
Егор открыл дверь в ванную и спросил, живой ли он там.
— Живой, — ответил Артём.
— Тогда воду выключи. Ты уже полчаса.
Полчаса он не был. Но воду действительно пора было выключить. Артём повернул кран, постоял под последними каплями и потянулся за полотенцем. На крючке висело новое, серое. Своё, старое, с белыми полосами, он увидел на корзине для белья.
— Мам, ты чего полотенца поменяла? — крикнул Егор из коридора.
— Потому что старые стирать надо, — ответила Лена.
Артём вытерся новым. Оно плохо впитывало воду и пахло магазином. Он долго тёр волосы, пока не понял, что сердится на полотенце, а не на что-нибудь другое, и от этого стало немного смешно.
Лена успела приготовить картошку. В понедельник они собирались жарить её с луком; теперь варёные половинки лежали в миске, накрытые тарелкой. Егор сидел на табурете и разбирал велосипедный фонарь. Перед ним стояла кружка с отвёртками, которые когда-то сточил Артём, чтобы можно было подлезать в мелкие отверстия. Одну Егор держал зубами.
— Изо рта вынь, — сказал отец.
Сын вынул, посмотрел на него и вдруг улыбнулся.
— Ну всё. Домой вернулся.
Артём сел рядом. Хотел потрепать его по голове, но мальчик уже был выше Лены, волосы коротко подстрижены, и рука остановилась на спинке табурета. Когда они приехали, Егор вышел в прихожую, быстро обнял его и сразу спросил, где телефон. Артём подумал, что Егору всё равно; потом заметил, как у сына дрожат пальцы на застёжке куртки, которую тот зачем-то продолжал держать.
— Что у тебя с фонарём?
— Контакт отходит. Сейчас припаяю.
— Здесь паять не будешь.
— Знаю. Я разобрал только.
Лена поставила перед Артёмом тарелку. Он поблагодарил и не сразу начал есть. Всё казалось знакомым, но расположенным чуть дальше, чем следует: солонка, хлеб, нож возле доски. Приходилось тянуться. Он подвинул тарелку ближе, и картошка перестала остывать зря.
— Ты сегодня на работу? — спросил он.
— Не пойду. С Наташей поменялась. Завтра с утра моя смена, в субботу её возьму тоже.
— Зачем в субботу?
Лена посмотрела на него, держа чайник.
— Потому что она за меня выходила.
— А. Да.
Егор положил маленький винт на блюдце. Винт покатился к краю, отец придержал его пальцем. Несколько секунд они оба смотрели на этот винт, как будто нужно было решить, кому он теперь достанется.
— Возьми, — сказал Артём.
— Спасибо, я уже вижу.
Сын накрыл блюдце салфеткой и отодвинул подальше от хлеба.
Лена рассказала, кому успела позвонить. Его матери, сестре, Наташе на работу. Матери пока сказала только, что отпустили; та хотела приехать из деревни ещё во вторник, но Артёмов брат удержал. Теперь ждёт звонка. Можно с Лениного телефона, только сначала поесть, потому что разговор затянется.
— Ты ей всё рассказала? — спросил он.
— Что знала, то рассказала. Она уже от соседки слышала.
— От какой соседки?
— Артём, откуда я знаю, кто кому отправил.
Он положил вилку. В голове возникла дорога от их дома до материнской деревни, остановки, повороты, привычная заправка. По этой дороге новость добралась быстрее, чем он успел объяснить, что случилось. Мать теперь будет встречать людей у магазина, а они станут спрашивать так, будто не спрашивают.
Егор посмотрел на него, потом на Лену.
— Пап, ты в группы не заходи пока.
— В какие?
— Просто не заходи.
— Покажи.
— Ты поешь сначала.
Артём отодвинул тарелку. Лена переставила её обратно.
— Он тебе не на службе. Сказал, потом покажет.
Сын уже доставал телефон. Артём увидел, как он быстро перелистывает сообщения, ищет не первое попавшееся, а какое-то определённое. Положил аппарат на стол перед отцом.
В городской группе было короткое сообщение о гибели владельца печатной мастерской. Адреса и фотографии тела не было. Было сказано, что задержан бывший сотрудник, ранее угрожавший погибшему. Ни одной фамилии, по которой можно было бы просто нажать и возмутиться. Под сообщением люди сами добавили недостающее.
«Это который на коробках работал? Он ещё летом орал на парковке».
«Я его знаю. Всегда нервный».
Ниже кто-то написал: «Пока только задержан. Вы уже суд устроили». Этому человеку ответили, что просто так не забирают.
Артём перечитал фразу про парковку. Он действительно летом поссорился с водителем, загородившим выезд. Григорий тогда стоял рядом и смеялся: человек сам приехал за заказом, подождём пять минут. Артёму нужно было отвезти Егора к врачу, у того распухла нога после падения с велосипеда. Теперь парковка оказалась частью доказательства, что он способен убить.
— Я там не из-за… — начал он.
— Знаю, — сказал Егор. — Я же с тобой был.
Артём поднял голову. Сын смотрел на него без ожидания объяснений. От этого стало хуже: он опять начал оправдываться перед единственным человеком за столом, которому объяснение не требовалось.
— У тебя в школе это тоже?
Егор потянулся к телефону.
— Дай сюда.
Артём не отдал сразу.
— Кто-нибудь тебе что-нибудь сказал?
— Сказали.
— Кто?
— Пап, сейчас не надо.
— Я хочу знать.
Лена села напротив. Она уже не ела, только держала чашку за ручку.
— Он вчера с классной разговаривал. Я тоже. Сегодня оставался дома. Завтра сам решил идти.
— Правильно. Нельзя прятаться.
Егор усмехнулся, не глядя на него.
— Чего? — спросил Артём.
— Ничего. Просто ты как на соревнования меня провожаешь. Не прятаться, держать удар. А мне там шесть уроков сидеть.
Артём провёл пальцем по краю телефона. Экран погас. Он нажал боковую кнопку и увидел фотографию сына с двумя мальчишками у каких-то бетонных ступеней. Все трое показывали на четвёртого, который попал в кадр только локтем. Ничего, что можно было бы понять взрослому. Но сын смеялся так, как дома смеялся редко.
— Я могу к директору сходить.
— Вот этого точно не надо.
— Почему?
— Потому что завтра будет не «у тебя отца забрали», а «у тебя отец прибежал жаловаться».
— Пусть что хотят говорят.
Егор встал.
— Тебе легко.
— Мне легко?
Лена поставила чашку на стол так, что ложка звякнула о край.
Они оба замолчали. Егор стоял возле двери, отвернувшись, и Артём уже не мог решить, на кого сердится сильнее: на сына, на себя или на людей в группе, которых никогда не видел. Перед глазами снова появилась дверь, которую вчера закрыли снаружи. Две ночи — всего две, он сам только что считал часы, — а теперь сын говорил, что ему легко.
Егор повернулся.
— Я не про там. Я про «пусть говорят». Ты их не увидишь. А я увижу.
Артём опустил голову.
— Понял.
— Я завтра сам схожу. Если будет плохо, скажу маме. Или тебе. Только ты сразу не поедешь, ладно?
Он кивнул. Телефон ещё лежал в его руке. Егор забрал его и вышел из кухни, не захватив блюдце с винтами.
Артём долго смотрел на оставленный фонарь.
— Я его защищаю, — сказал он наконец.
— Я вижу.
— По твоему лицу не скажешь.
Лена подвинула к нему хлеб.
— Ты ещё поешь. Потом будем по моему лицу разбираться.
Он взял вилку. Картошка стала холодной, масло на ней перестало таять. Лена потянулась за тарелкой, чтобы разогреть, но Артём остановил её.
— Нормально.
— Хорошо.
Она встала у раковины и принялась мыть чашки. Только две, хотя могла оставить до вечера. Артём знал это её движение: если разговор не хочется продолжать, можно найти немного посуды. Раньше он ходил следом и договаривал над шумом воды. Сегодня остался на стуле.
— Нина деньги перевела адвокату? — спросил он.
— Перевела. Сергей сказал.
— Я отдам.
Лена выключила воду.
— Из чего?
— Заработаю.
— Сначала заработай на наши расходы. Она не просила возвращать.
— Я не могу принять сто двадцать тысяч и сделать вид, будто так и надо.
— Не делай вид. Спасибо скажи. Ты уже сказал.
Он посмотрел на неё. В её голосе не было ни благодарности Нине, ни неприязни; была усталость от суммы, которую Артём только что добавил к уже существующим.
— Ты понимаешь, что она для нас сделала?
— Понимаю. Я сама дала ей телефон. Завтра и в субботу я на работе. Можно я сегодня не буду думать, где взять ещё сто двадцать тысяч?
— Я когда-нибудь должен…
— Когда-нибудь обсудим. Сегодня у нас платёж за квартиру, мой аванс через неделю и твоя машина, которая не заводится. Начнём с этого.
Он вспомнил аккумулятор. В воскресенье пытался завести, потом отложил; в понедельник поехал к Григорию на автобусе, после разговора пешком дошёл до остановки и добрался к Фёдору. Машина так и стояла во дворе. Вот почему Лена встречала его, а он нёс домой пакет с рабочей курткой и термосом. Знал всё это, но только сейчас обычный ряд дел снова соединился в жизнь, которую можно было продолжать.
— Завтра куплю зарядное у Вадима. То есть попрошу на вечер. Покупать не надо.
— Хорошо.
— И к Фёдору зайду.
— Ты же слышал Сергея. Сначала с ним договорись.
Артём откинулся на спинку стула.
— Получается, уже дома, а каждый шаг…
— Он не каждый шаг просил. Он просил не ездить к людям, которые дают показания, и не учить их, что говорить. Я тоже слышала.
Лена вытерла руки, взяла со стола телефон.
— Матери будешь звонить?
Он позвонил. Мать сразу заплакала и несколько раз спросила, дома ли он, хотя Артём каждый раз отвечал. Хотела приехать, привезти курицу и яйца. Он объяснял, что не надо, потом понял: отказать в яйцах ей сейчас будет труднее, чем принять. Договорились, что брат завезёт в выходные.
Когда разговор закончился, в кухню заглянул Егор. Забрал фонарь и блюдце. У двери задержался.
— Я могу тебе старый планшет дать. Там экран треснул, но работает. В интернете посидишь, кино посмотришь.
— Давай. Пока телефон вернут.
— Только не открывай мои переписки.
Артём хотел сказать, что не собирался. Вместо этого спросил:
— А как сделать, чтобы случайно не открыть?
Сын посмотрел на него внимательнее.
— Я выйду из своих. Сейчас.
Он принёс планшет через несколько минут. Поставил на стол вместе с длинным проводом, показал, куда нажимать. Старый экран действительно был перечёркнут трещиной, но палец проходил через неё без помех. Артём попытался открыть прогноз на завтра и попал не туда. Егор не стал смеяться, только вернул нужное окно.
— Вот здесь. Не сверху, снизу.
— Вижу.
— Не видишь, ты опять сверху.
Артём поднял руки. Сын фыркнул и сам поставил значок туда, где отец его заметит. Получилось почти как раньше, когда Артём учил его держать отвёртку: никто не справлялся с первого раза, оба считали, что объясняют предельно ясно.
Позднее Лена ушла развешивать бельё, а Егор сел напротив со своим фонарём. Артём открыл городскую группу. Нашёл новость без фамилий, прочёл ещё несколько комментариев. Егор заметил и положил отвёртку.
— Я только посмотрю, — сказал отец.
— Ты уже посмотрел.
Внизу кто-то спрашивал, почему нет продолжения новости. Артём представил ответ: «Потому что меня выпустили, умники». Писать было неоткуда, сын вышел из своих учётных записей. Это неожиданно помогло — между желанием и кнопкой отправки появилось неудобство, на которое пока не было сил.
— Я у Сергея попрошу, — сказал он. — Чтобы нормально объяснил, что сегодня решил суд. Без вот этого всего.
Егор вернулся к фонарю.
— Попроси.
Артём смотрел на экран. Выше комментариев была фотография закрытой двери мастерской. Не кабинета Григория, а общей двери со старой вывеской. Он сам прикручивал её, стоял на лестнице, а Григорий снизу командовал, что правый край ниже. Потом они поменялись местами, и выяснилось, что кривой был козырёк.
— Завтра похороны, — произнёс он.
Егор поднял голову.
— Ты пойдёшь?
— Не знаю.
Сын ничего не посоветовал. Крутил в пальцах маленький винт, прицеливался к отверстию. Артём выключил экран и положил планшет так, чтобы провод не мешал ему работать.
Глава 8. Его рубашка
Раиса Ивановна попросила расстегнуть верхнюю пуговицу.
Нина сначала не поняла. Наклонилась к ней, подумав, что речь о пальто, но свекровь показала на Григория.
— Он не любил так. Застёгнутым.
Сотрудник похоронной службы сказал, что лучше оставить как есть. Раиса посмотрела на него с недоверием: незнакомый человек за несколько часов успел узнать о её сыне что-то, чего теперь нельзя было объяснить матери.
— Там не туго, бабуль, — сказала Маша. — Видишь? Не туго.
Она показала пальцами маленькое расстояние, как будто воротник можно было измерить издалека. Раиса кивнула и больше не попросила.
Нина стояла возле них и смотрела на голубую ткань. Рубашка подошла. Та самая, с коротким рукавом, которую она вчера ещё могла заменить другой. Потёртый карман, знакомые пуговицы, маленькая дырочка внизу скрыта. На человеке лежала привычная вещь, и никакая привычка не помогала его узнать.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.