- -
- 100%
- +
— Я сама позвоню, когда отпустят. Не жди на улице.
— Я пока дома. Телефон рядом.
На этом они попрощались. Людмила убрала аппарат, подняла булавку и застегнула сумку.
* * *Мужчина, который назвал себя Игорем Стрежневым, пришёл к ней позже. На нём была обычная тёмная куртка; усталость проявлялась не в лице, а в том, как он немного задержался перед вопросом, прежде чем убедился, что обращается к нужному человеку.
— Людмила Сергеевна Рощина?
— Да.
— Следственный комитет. Пройдёмте, пожалуйста. Нам дали свободный номер, там можно спокойно поговорить.
В номере пахло сухим деревом и порошком. На заправленной кровати лежали два одинаково сложенных полотенца. Стрежнев повернул стул к небольшому письменному столу, предложил ей сесть и назвал ещё одного сотрудника, который оставался с ними. Людмила повторила фамилию про себя, но тут же забыла. Она попросила воды, хотя внизу почти не выпила принесённую.
Сначала Стрежнев объяснил ей порядок разговора и права. Говорил без нажима, проверяя, поняла ли она. Слова про адвоката заставили её выпрямиться.
— Я что-то нарушила?
— Я разъясняю вам права. Сейчас нам нужно установить, что произошло. Если не знаете ответа, так и говорите. Если хотите пригласить адвоката — скажите.
— Мне надо будет подумать.
— Можно подумать. И можно попросить перерыв.
Она взяла стакан. Вода оказалась комнатной, и это помогло: хотя бы здесь не требовалось ждать, пока остынет.
Стрежнев начал с её знакомства с Денисом. Где она была, когда впервые встретилась с ним, какие сообщения получила. Людмила ожидала, что его заинтересует минута, когда она услышала крик, но он терпеливо слушал про встречу с Полиной накануне, гонорар, листы с биографией. Ей пришлось второй раз произнести сумму. Во второй раз она прозвучала почти буднично.
— Тридцать тысяч за весь заказ, десять авансом. Двадцать ещё не перевели.
— Кто переводил аванс?
— Полина Шаталова.
— До этого работали с ней?
Людмила рассказала о нескольких мероприятиях. На одном читала поздравление от лица исторического персонажа, на другом проводила игру для взрослых. Стрежнев уточнил, знали ли участники, что она актриса.
— Знали.
— А сегодня?
— Сегодня невеста и её мать не знали.
— Другие присутствовавшие?
— Я думала, знают.
Он не записал её ответ сразу.
— Почему думали?
Людмила открыла рот, чтобы сказать: потому что это его семья. Вместо этого попросила дать ей минуту и полезла в телефон.
Экран не сразу узнал палец. В нижнем правом углу от старой трещины расходились светлые волоски; они ничуть не изменились, но сейчас мешали сильнее обычного. Она нашла переписку с Полиной и показала начало.
— Здесь про состав. Остальное она говорила при встрече.
Стрежнев попросил не листать дальше, пока они не договорятся, как зафиксировать сообщения. Он не забрал аппарат себе просто потому, что тот оказался рядом. Они уточнили, какой разговор она готова показать, и сотрудник записал данные. Потребовалось объяснить и смешную фотографию из предыдущего заказа, и короткое «да», относящееся вовсе не к сегодняшнему ужину. Людмила несколько раз хотела перемотать через лишнее, но Стрежнев останавливал её: ему было нужно видеть, к какому сообщению относился ответ.
Когда дошли до фотографии Дениса, она вдруг сказала:
— Он был жив, когда это прислали.
Стрежнев подождал.
— Простите. Я понимаю.
— Всё в порядке.
Ей хотелось попросить его сказать ещё что-нибудь таким тоном, но он уже спросил о времени приезда.
Людмила рассказала ужин. Без остановки получилось только начало: кто вошёл, куда сел, что сказали о доме. Дальше воспоминания всё время задевали прочитанные листы. Она знала, где в истории должен был появиться потерянный велосипед, но не сразу могла вспомнить, действительно ли за столом говорили о нём. Стрежнев не торопил. На вопрос о тостах она ответила, а на следующий — кто при этом выходил — уже не смогла.
— Мне казалось, я за всеми смотрю.
— На человека можно смотреть и не заметить, как он вышел.
Это была первая фраза, которая не показалась ей ни вопросом, ни частью положенного объяснения. Она подняла глаза. Стрежнев ждал конкретного ответа, и она снова сказала, что не помнит.
О ссоре в холле Людмила рассказала подробнее. Назвала девушку Катей.
— Как она представилась именно вам?
— Екатерина. Его сестра.
— Полное имя или фамилия были в задании?
— Кедрина. Наверное, было. Надо посмотреть.
Он вернул её к собственным словам и попросил повторить то, что она действительно слышала. Людмила не стала воспроизводить интонацию девушки. Впервые за много лет ей показалось неприличным, что это так легко получалось: немного поднять подбородок, убрать из голоса мягкость, и чужое раздражение уже принадлежало ей.
— Мне показалось, они о чём-то не договорились, — сказала она. — Она сказала: «Ты мне опять это говоришь». Потом: «Тогда я сейчас скажу». Денис ответил: «Не здесь». Между этим я ничего не разобрала, у нас чашка упала. Вернее, не упала, Константин её поймал, но вода пролилась.
— Вы подходили к ним?
— Нет.
— Видели, куда он ушёл после?
Она задумалась и вместо ответа посмотрела на дверь гостиничного номера. За ней кто-то прошёл. Кажется, тяжёлые шаги принадлежали Льву; нет, она не могла знать даже этого.
— Нет. Я решила, что он вернулся к ней. Или пошёл позвонить. Не видела.
Стрежнев записал.
Они вернулись к десерту, к чашкам, к тому, где стояла Людмила. Она объяснила, почему осталась за столом, и сказала, что торт принесла Тамара. Тут ответ дался без усилия: помнилось, как прямоугольная доска не помещалась между тарелками и пришлось освободить место. Стрежнев спросил, кто помогал. Людмила назвала только тех, чьи руки действительно могла вспомнить.
Позже она не сумела бы сказать, сколько продолжался разговор. Несколько раз его прерывали: Стрежнева звали к двери, он выходил, потом возвращался и каждый раз начинал с вопроса, нужно ли ей отдохнуть. На третьем таком предложении она согласилась. Встала и прошла до окна. Там отражалась аккуратная кровать, на которую никто сегодня не собирался ложиться.
Когда ей дали прочитать записанное, Людмила нашла ошибку в собственном рассказе. Получилось, будто Денис представил ей всех гостей до ужина. Но с отцом и сестрой она познакомилась ещё до его приезда, отца назвала Полина. Денис подвёл к ней Веру. Она указала на строку.
— Вот здесь я не так объяснила.
Стрежнев уточнил формулировку. Исправление заняло больше места, чем исходная фраза. Людмила дочитала до конца медленно, подписала и только потом заметила, что всё это время держала ноги вместе, как на прослушивании.
— Я могу домой?
— Когда уточним последние вопросы. Ненадолго спуститесь, пожалуйста. Контакт мой у вас есть. Если вспомните существенную подробность, сообщите. И сохраните исходные файлы, не переписывайте их для удобства.
Она кивнула.
— Я знаю, как сохранить текст.
Стрежнев посмотрел на её телефон.
— Тогда сохраните и то, что вокруг текста.
* * *В холле девушка, которую весь вечер называли Катей, застёгивала пальто. Сотрудник сверял запись с её паспортом.
— Дарья Александровна Бурова. Дата рождения верно?
— Верно.
Людмила остановилась на последней ступеньке. Девушка увидела её, выдержала взгляд и отвернулась.
Внизу было уже холоднее. Дверь часто открывали, со двора тянуло сыростью; кто-то принёс рабочую лампу, и она горела у начала коридора слишком белым светом. Полина сидела на той самой скамейке, где прежде лежала сумка Людмилы, и складывала бумажную салфетку в узкую полоску.
— Катя — тоже? — спросила Людмила.
Полина перестала складывать.
— Здесь не надо сейчас.
— Что не надо?
— Я уже объяснила следователю. Я никого не просила скрывать от полиции. Людмила Сергеевна, я и вас не просила.
С другого конца холла подошёл отец Дениса. Сейчас он держал в руке паспорт, и Людмила посмотрела на книжечку прежде, чем на его лицо.
— Геннадий, — сказал он. — Дубов. Я хотел раньше, но…
Он не закончил. Людмила подумала, что сейчас он опять найдёт хорошее, совершенно человеческое объяснение и она опять ему поверит. Это рассердило её сильнее, чем лицо Полины.
— Вы тоже на вечер?
— Да.
— И знали про меня?
— Нет. Мне сказали, что у отца проблема, только я заменяю. А вы… что вы в курсе.
Дарья услышала и коротко засмеялась, отступая от стойки с паспортом.
— Прекрасно. У нас у каждого была проблема с отцом.
— Даша, — сказала Полина.
— Что Даша? Вы же мне говорили: сестра не приедет, остальные свои. Я вообще-то старалась не испортить людям семью.
Она посмотрела на Геннадия, потом на Людмилу. На миг её лицо стало совсем молодым, с открытой растерянностью, которую она тут же убрала, подняв подбородок.
— А дядя?
Лев стоял ближе к входу, разговаривал с сотрудником и услышал своё обозначение. Подошёл не сразу: закончил ответ, дождался, пока тот запишет.
— Я Дениса по работе знал. Давно.
— Но не дядя, — сказала Людмила.
— Не дядя.
— И сколько нас?
— Вы уже все здесь, — ответил он.
Фраза, вероятно, была самой простой из возможных. От неё Людмила вдруг почувствовала, как тесно в холле: четыре чужих человека, которым не хватало места, чтобы больше не стоять семьёй.
Из столовой вышла Тамара. Людмила не знала, сколько она услышала. Горчичная кофточка на ней была помята у локтей, одна серьга исчезла; Тамара держала вторую в ладони и, кажется, не замечала.
— Вера просит вас не подходить, — сказала она.
Никто не спросил, к кому именно относится просьба.
— Если она… — начала Людмила.
— Ей ничего сейчас от вас не нужно.
Тамара не повысила голос. Спрятала серьгу в карман, повернулась и пошла обратно, осторожно переступив провод лампы. Полина тихо произнесла «мне очень жаль», но Тамара уже закрыла дверь.
После этого говорить стало невозможно. Когда полицейский попросил их разойтись и подождать порознь, никто не возразил.
* * *Перед отъездом Вера стояла у главного входа, прижав руки к бокам. На ней была куртка, но она всё равно дрожала. Геннадий хотел принести ей стул; Людмила достала из сумки серый шерстяной палантин и протянула ему.
— Спросите, может быть, это возьмёт.
Он подошёл. Вера сказала что-то, чего Людмила не услышала, и покачала головой. Геннадий вернулся, держа палантин перед собой сложенным вдвое.
— Не надо ей.
Людмила хотела забрать, но её позвали к стойке: требовалось уточнить номер телефона для следующего разговора. Она показала Геннадию на сумку, уже закрытую и стоявшую у его ног.
— Держите пока. Я сейчас.
Когда она вернулась, Тамара с Верой садились в машину. Лев помог открыть заднюю дверь и отступил, едва Тамара махнула рукой. Вера не посмотрела на гостиницу. Полина осталась у входа, как человек, который не сумел проводить гостей с собственного праздника.
Людмиле позволили уехать после ещё одного короткого разговора. Её предупредили, что могут вызвать для подробного допроса; она записала время, когда нужно быть на связи. Геннадий предложил довезти, но машины у него, как выяснилось, не было: он имел в виду совместное такси.
— Не надо, — сказала Людмила. Потом добавила мягче: — Зоя за мной приедет.
Она позвонила подруге и только тут поняла, как устала. Пока объясняла, где повернуть, Геннадий накинул палантин на собственную руку, чтобы тот не свалился в грязь.
— Я вам привезу, — сказал он после звонка. — Завтра. Всё равно в город.
— Вы же и так в городе.
— Я имел в виду ближе к центру.
У него не получилось улыбнуться. Людмила продиктовала адрес и попросила заранее позвонить. Он достал телефон, набрал, дождался, пока у неё загорится экран. Она сохранила его как «Геннадий Дубов», проверила фамилию ещё раз и убрала телефон.
Зоя приехала с соседом за рулём. В машине пахло хлебом: на заднем сиденье лежал пакет, который сосед собирался утром отвезти матери. Он молча переложил пакет в багажник, а Зоя открыла Людмиле дверь.
— Платье жалко, — сказала Людмила, сев.
— Что с ним?
— Ничего. Просто теперь…
— Снимешь дома. Я повешу.
Машина тронулась. Людмила хотела объяснить, что дело не в платье, но Зоя уже расстёгивала ей верхнюю пуговицу пальто — та попала не в свою петлю, и край тянул шею. Она остановила руку подруги, сама перезастегнула пуговицу и посмотрела в окно.
На выезде водитель спросил, куда теперь.
Людмила назвала свой адрес.
Глава 6. Два отца
Утром Людмила проснулась от того, что в кухне щёлкнул холодильник. Некоторое время лежала, стараясь определить, какой сегодня день. На субботу было запланировано посмотреть зал с Зоей, потом купить лампу, у которой свет не бил бы ей в глаза. Обе задачи казались чужими, хотя составляла список она сама.
Синее платье висело на дверце шкафа. Ночью Зоя всё-таки сняла его с плеч Людмилы, расправила рукава и забрала с пола туфли. Помогать она умела так, что потом не оставалось ничего, за что нужно было отдельно поблагодарить. На столе стояла кружка с половиной остывшего чая. Людмила вылила его, долго ждала, пока из крана пойдёт холодная вода, и вспомнила пластиковый стакан в гостиничном номере.
Телефон лежал рядом с кроватью на зарядке. Зоя написала, что проснулась, и попросила не думать о зале до обеда. В другой переписке был вопрос от женщины, которая собиралась привести мать на занятие: можно ли пожилому человеку сидеть у двери, чтобы не мешать, если понадобится выйти.
Людмила ответила, что можно. Прочла свой ответ и добавила, что выходить разрешается с любого места. Эта маленькая поправка вернула ей способность заняться завтраком.
Она разбила яйцо на сковородку, обнаружила, что хлеб закончился, и достала из морозилки две старые булочки. Раньше муж смеялся, что у них там хранится последний ужин всей цивилизации. Шесть лет она то перебирала эти запасы, то снова складывала хлеб на потом. Сегодня положила булочки в духовку, выставила таймер и только после этого открыла сообщения от Полины.
Их было три. В первом Полина спрашивала, доехала ли она. Во втором просила до подробного разговора не писать об ужине публично. В третьем, отправленном утром, стояло: «По деньгам всё в силе. Свяжусь после двенадцати».
Людмила набрала: «Доехала». На два других пока не ответила.
Геннадий позвонил, когда яйцо уже прилипло к сковородке.
— Извините, рано? Я ваш палантин привёз. Могу внизу оставить, если спите.
— Кому внизу?
— Ну, у вас, наверное… Я не знаю. Вы скажите, как удобнее.
Она посмотрела на плиту. При выключенном огне яйцо продолжало тихо трещать.
— Поднимайтесь. Только я не одета как вчера.
— Я тоже.
Он действительно был другим. В сером свитере, с мягкой курткой через руку, стоял у двери и держал плоский пакет. Седые волосы, которые накануне лежали ровно, торчали над одним ухом. Не будь этих волос, она могла бы принять его за мастера, которого забыла вызвать.
— Здравствуйте. Вот. Я не стирал, потому что не знаю, можно ли.
— Можно. Но не надо было бы всё равно.
Он протянул пакет и остался на площадке. Людмила отступила, освобождая проход. Геннадий вошёл, вытер ноги сначала о наружный коврик, потом ещё раз о внутренний.
— Тапочки дать?
— Мне бы свои ноги правильно поставить.
Он нагнулся к ботинкам. Людмила повесила куртку, а пакет положила на тумбочку. Палантин лежал внутри аккуратным четырёхугольником, словно Геннадий готовил его к возврату гораздо дольше, чем нужно было просто сложить.
На кухне он остановился у порога, оглядел стулья и выбрал тот, на котором не лежала её домашняя кофта.
— Завтракали? — спросила Людмила.
— Дома чай пил.
— Это не ответ.
— Тогда нет.
Она поставила вторую чашку. Из духовки пахло нагретым хлебом, но верх булочек ещё оставался бледным. Геннадий снял очки, протёр их краем платка и надел снова.
— Я ночью подумал: мы с вами ещё по-человечески не знакомы.
— Геннадий Дубов. Я записала.
— Я не про фамилию. Раньше наладчиком работал. Потом разное было. Сейчас на пенсии, но дома всё время не сижу. В хоре пою.
— В каком?
Он назвал любительский коллектив при одном из городских клубов. Людмила знала руководительницу: однажды они делили гримёрную на празднике и не смогли договориться, чей электрический чайник можно включать одновременно с утюгом.
— А вы там давно?
— Третий год. Я бы и раньше, жена смеялась: голоса нет, а опоздать на репетицию уже боишься. Она… два года как умерла.
Он произнёс последнюю фразу осторожно, как будто Людмила могла её неправильно принять. Она достала из духовки булочки и поставила противень на подставку.
— Мой шесть лет назад.
Геннадий посмотрел на её левую руку, затем быстро на чайник.
— Извините.
— За что?
— Ну, я не знал.
Людмила разрезала булочку. Середина оказалась холодной. Она снова положила обе половинки в духовку, а яйцо оставила на сковороде: теперь оно могло подождать ещё немного.
— Как вас Полина нашла?
— Через хор. Нам летом требовалось, чтобы кто-нибудь мероприятие вёл. Она приходила. Потом спросила, не хочу ли я отдельно… У меня голос, говорит, располагающий. Я не сразу понял, к чему именно.
Он попытался улыбнуться, но она не поддержала шутку, и Геннадий продолжил серьёзнее.
Ему обещали двадцать две тысячи. Половину перевели заранее. Сначала речь шла о родственнике на встрече, потом появился отец, которого невозможно привезти. Геннадий спросил, не болен ли тот; Полина ответила, что подробности лучше не трогать. Он решил, что настоящему отцу стыдно показаться или что сын сам его стыдится. Последний вариант Геннадию особенно не понравился, но он всё равно согласился.
— Почему? — спросила Людмила.
— Деньги были нужны.
— Всем нужны.
Он повертел ложку.
— Я хотел сыну помочь с ремонтом. Он не просил. Я сам сказал, что дам на окна. Потом посмотрел, сколько они стоят… У меня в голове всё ещё старые цены, знаете. Я назвал сумму раньше, чем узнал настоящую.
Таймер позвонил. Людмила вынула хлеб, выключила духовку и переложила булочки на тарелку. Геннадий поднялся, собираясь подать что-нибудь, но не нашёл себе дела и снова сел.
— Сколько сыну?
— Тридцать пять. Почти как Денису. Павел.
Он произнёс имя с облегчением: наконец за разговором появился человек, которого действительно можно было назвать.
Павел работал, жил отдельно, не хотел, чтобы отец обещал больше возможного. Они не ссорились о деньгах прямо. Павел говорил, что разберётся сам, Геннадий слышал в этом отказ от помощи, потом настаивал, потом выяснялось, что нужной суммы у него нет. На этом месте Геннадий замолчал и начал мазать булочку маслом слишком тщательно, до самого края.
— Вы ему сказали, где вчера были?
— Что на работе.
— Это правда.
— Правда. Только если я ему расскажу, какая работа, он скажет, что мог бы обойтись без таких окон.
Он откусил хлеб. Людмила наконец переложила яйцо на тарелку, разделила его лопаткой и поставила перед ним половину.
— Я не…
— Ешьте. Уже всё равно приготовлено.
Некоторое время они ели молча. От этого разговора Людмиле стало легче и одновременно стыднее: ей был нужен кто-то, с кем можно было посидеть после вчерашнего, а Геннадий пришёл возвращать вещь и оказался обязан предъявить ей свою жизнь. Она спросила, какой у них репертуар, и он оживился. Рассказал про нового хормейстера, который всё время убирал у мужчин громкость и никак не мог объяснить, зачем им тогда вообще дали басы. Эта жалоба прозвучала так искренне, что Людмила рассмеялась.
Геннадий улыбнулся в ответ. Впервые за утро ему не понадобилось добавлять к улыбке объяснение.
* * *После завтрака он заметил, что у одного из стульев разболталась спинка. Людмила знала об этом с весны и всякий раз предупреждала гостей. Сегодня предупредить забыла; Геннадий, откинувшись, качнулся вместе со спинкой и тут же встал.
— Отвёртка найдётся?
— Найдётся. Но вы не обязаны.
— Я знаю. Там, возможно, просто подтянуть.
Она принесла жестяную коробку с инструментами. Внутри лежали две отвёртки, плоскогубцы, ключ от давно выброшенного велосипеда и пакет с винтами, на котором муж написал: «Не терять». Геннадий отодвинул пакет, выбрал отвёртку и перевернул стул на бок.
— Вот видите. Здесь ослабло, а вы наверняка только сверху пробовали.
— Я вообще не пробовала.
— Тогда я напрасно на вас.
Он устроился на корточках. Работа заняла меньше времени, чем разговор о ней, но, когда он поставил стул и нажал на спинку ладонью, Людмиле показалось, что в квартире стало чуть надёжнее. Она тут же рассердилась на это ощущение. Человек подтянул два винта; он не мог заодно исправить вчерашний вечер.
Геннадий вытер руки салфеткой и спросил, не звонили ли ей из следственного отдела.
— Пока нет. Вам?
— Уточняли, когда смогу подъехать. Я сказал, в любое время. Ведь я весь вечер с людьми был.
Людмила подняла чашки, поставила в раковину.
— Все с людьми были.
— Я имею в виду, один почти не оставался. За столом, потом с Верой. Потом обратно. Вы же помните.
Она помнила, как он рассказывал о заводе, как держал чашку за самый верх ручки, как посторонился, пропуская Веру. Эти движения были ясными. Между ними оставались пустоты, но пока Геннадий говорил, пустоты удобно заполнялись его голосом.
— С Верой вы долго стояли?
— Ну, минут… Не знаю. Недолго. Она вышла, я тоже вышел. Ей не по себе было. Я подумал, отцу полагается…
Он остановился.
— Тогда ещё думал, что отец у него настоящий, просто не смог.
— О чём она вас спросила?
— О Денисе.
— Что именно?
Геннадий сел на исправленный стул и испытал спинку ещё раз, уже собственным весом.
— Почему он всё время говорит, что со всем разберётся, а потом не рассказывает, как. Это я, может быть, не точно передаю. Но смысл такой. Я сказал, что мужчины иногда сначала хотят сделать, а потом уже говорить.
Людмила посмотрела на него. Геннадий понял взгляд и отвернулся к окну.
— Да. Я тоже.
Ей хотелось спросить, что он ещё ей сказал. В голове сразу возникла Вера, слушающая чужого отца и выбирающая, чему поверить. Но Геннадий уже вернулся к собственному рассказу.
— Мы возле входа стояли. Там же камера. Я даже подумал: хорошо, что камера. Потом она внутрь, я следом. А дальше у нас торт. Или торт уже был? Я не ел, потому и…
— Уже был.
— Значит, после торта. Я к окну подошёл. Вы там тоже рядом были.
Людмила открыла рот. Она действительно могла оказаться у окна. В столовой было всего несколько мест, где можно стоять, не мешая людям проходить. Но откуда возникло это «рядом», она не поняла.
— Геннадий, подождите.
Он замолчал.
— Вы меня сейчас спрашиваете или говорите, что видели?
— Я пытаюсь вспомнить.
— Я тоже. И не помню вас у окна.
Он чуть подался назад.
— Я не говорю, что вы обязаны.
— Я понимаю. Просто, если сейчас соглашусь, потом буду вспоминать, что уже согласилась. А не окно.
Геннадий провёл пальцем по краю стола. На полированной поверхности остался влажный след от чашки; он хотел стереть его салфеткой, но Людмила пододвинула подставку, и оба неловко остановились.
— Мы же не могли это сделать, — сказал он.