Исповедь

Глава 3

За несколько дней до назначенной даты олимпиады меня предупредили: сопровождать меня будет учитель истории — Виталий Евгеньевич. Сам по себе он человек интересный: высокого роста, около ста семидесяти пяти сантиметров, возрастом около тридцати пяти лет, с короткой стрижкой и лёгким, почти мальчишеским характером. Он из тех людей, у кого шутки и каламбуры будто сами собой слетают с губ — легко, непринуждённо, без единой запинки.

В назначенный день настроение не создалось с самого утра. Я проснулась опухшая — веки тяжёлые, лицо будто чужое, отёкшее. Укладка не получилась. Волосы лезли в глаза, чёлка, которую я недавно подстригла, торчала в разные стороны, и я ещё какое-то время винила себя за эту стрижку.

«Зачем я вообще пошла к парикмахеру? — думала я, разглядывая своё отражение в мутном зеркале ванной.

А погода словно решила добить меня окончательно. Утром ударил мороз — тот самый, сибирский, когда воздух становится колючим, как битое стекло, а каждый вдох режет лёгкие так, что кажется — внутри оседают ледяные иглы. Дороги покрылись ледяной коркой, гладкой и коварной, и казалось: сделаешь шаг — и тут же окажешься на земле, глядя в серое, бездонное небо с единственной мыслью: «Ну вот и всё». Фонари ещё горели, выхватывая из темноты оранжевые круги на снегу, и снежинки в этом свете казались маленькими искрами — будто кто-то рассыпал светящуюся пыль.

Собравшись и сделав свои обычные утренние дела, я отправилась в школу. На входе меня уже ждал Виталий Евгеньевич. Он стоял у крыльца, переминаясь с ноги на ногу, в тёмном пуховике и шапке-ушанке, которая делала его похожим на добродушного полярника. Изо рта валил густой пар, и он то и дело хлопал в ладоши, пытаясь согреться.

— Лизавета! — воскликнул он, завидев меня. — С победой! Нет, погоди, победа будет потом. С добрым утром!

Он улыбнулся, и от этой улыбки стало чуть теплее — будто он принёс с собой частичку своего лёгкого характера прямо в этот мороз. Но внутри меня всё равно жила тревога — серая, липкая, как утренний туман над рекой.

Он хороший педагог и человек, но всё равно из-за его должности я никак не могла построить полноценный диалог. Я чувствовала себя скованной, будто каждое моё слово должно быть выверенным, без права на ошибку. В итоге выходило так, что он травил дедовские анекдоты, а я просто смеялась — иногда впопад, иногда нет.

— Ну что, готова к подвигам? — спросил он, пока мы шли к парковке.

— Наверное, — неуверенно ответила я, поправляя сумку на плече.

— Наверное — это не ответ! — Он подмигнул, и в его глазах заплясали чертики. — Ты должна быть уверена на все сто. Представь, что ты уже победила. А всё остальное — просто формальности.

Мы подошли к его машине. Это была белая Лада Гранта — не новая, но ухоженная, с чистыми стёклами и зимней резиной. На заднем сиденье виднелось детское кресло, а на приборной панели стояла маленькая игрушка — жёлтый зайчик с длинными ушами, который покачивал головой при каждом движении. Машина пахла морозным воздухом, кофе и чем-то домашним — может быть, ванилью, а может, печеньем.

— Прошу, — сказал Виталий Евгеньевич, открывая передо мной дверь. — Не стесняйся, садись.

Я села на переднее сиденье, пристегнулась и положила сумку на колени. Кожаное сиденье было ледяным, и я на секунду замерла, привыкая к холоду.

Ехать, как оказалось, было совсем недолго — буквально десять минут. Во время поездки Виталий Евгеньевич рассказывал о жене, о недавно родившейся дочери, которую назвали Ладой. Он говорил с такой теплотой, что казалось, будто он светится изнутри — как печь в зимней избе.

— Представляешь, — он усмехнулся, поворачивая руль. — У меня дочь Лада, и машина — тоже Лада. Теперь у меня две Лады. Одна — железная, другая — самая лучшая. Жена, кстати, не ревнует.

Он рассмеялся — громко, открыто, и я не смогла сдержать улыбку. В его шутках не было ничего вычурного — они были живыми, настоящими, как он сам.

Колёса машины мерно шуршали по снегу — ш-ш-ш, ш-ш-ш, — дворники ритмично скользили по лобовому стеклу, смахивая мелкие снежинки, которые тут же сменялись новыми. За окнами проплывали однотипные панельные дома, засыпанные снегом, с горящими кое-где окнами — маленькими жёлтыми квадратами в серой пелене рассвета. Город казался спящим, укутанным в белую вату, и я чувствовала себя маленькой точкой в этом огромном застывшем мире.

Когда мы подъехали, передо мной предстала школа — место проведения городского тура. Серое здание с облупленными стенами, на которых кое-где виднелись следы старой краски облупившейся, шелушащейся. Небольшие, глубоко посаженные окна смотрели на мир мутными стёклами, за которыми угадывались тёмные шторы. Крыльцо было посыпано песком — крупным, тёмным, который хрустел под ногами, как разбитое стекло. У входа толпились люди: школьники, учителя, сопровождающие. Гул стоял такой, что уши закладывало — смесь голосов, смеха, кашля и топота ног.

Мы остановились, вышли из машины и прошли ещё несколько метров до школы пешком. Хотя это были всего лишь метры, но с каждым шагом я всё больше боялась поскользнуться и прилюдно упасть. Подошвы скользили по ледяной корке, руки в карманах пуховика сжимались в кулаки, и я старалась ступать так, будто шла по тонкому льду над пропастью. Сердце колотилось где-то в горле. Каждый шаг давался с трудом — я словно шла к собственному приговору.

Этого не произошло. Спасибо.

Мы зашли в школу. Меня сразу охватило чувство небезопасности — липкое, холодное, как прикосновение призрака. Всю школу переполняли толпы подростков и их сопровождающих. Запах был смешанный — дешёвая парфюмерия, мокрая одежда, свежевыпеченные булочки из столовой, пот и ещё что-то неуловимое, тревожное.

Мы показали пропуска. Виталий Евгеньевич огляделся и попросил найти гардероб.

— Лизавета, ты иди, а я здесь постою, — сказал он, кивнув на толпу. — А то мы потеряем друг друга.

Спустя несколько минут поисков гардероб был обнаружен — маленькое помещение с вешалками, набитыми под завязку так, что куртки висели на куртках. Около него — всё те же толпы людей. Я с трудом протиснулась к окошку, лавируя между локтями и сумками, сдала куртку и получила номерок — пластмассовый, с выцветшей цифрой.

Разобравшись с одеждой, я пошла искать списки. Группа пятнадцать — значит, ищем цифру пятнадцать. Я вернулась к своему сопровождению, и ещё несколько минут мне удалось прослушать пару анекдотов.

— Знаешь, почему историки никогда не спорят? — спросил Виталий Евгеньевич, пока мы стояли в коридоре, прислонившись к стене.

— Почему? — послушно спросила я, хотя уже догадывалась, куда он клонит.

— Потому что они уже знают, кто прав. Обычно это я.

Он засмеялся — и снова заразительно, так, что я улыбнулась. Не потому, что было смешно, а потому, что он был таким искренним, таким не-учительским в этот момент.

Через некоторое время преподаватели начали выстраиваться в линейку с табличками, на которых чёрным по белому были отмечены номера: 2, 6, 9, 15. Точно — пятнадцать, мой номер. Деспотичного вида строгая женщина держала табличку с номером моей группы. Она была высокой, с острыми чертами лица, с серыми глазами, которые смотрели так, будто видели тебя насквозь, и тонкими губами, поджатыми в ниточку.

— Удачи, — сказал Виталий Евгеньевич и пожал мне руку. Его ладонь была тёплой и сухой. — Я буду ждать. Ты справишься.

Я кивнула, сглотнула ком в горле и резвым шагом отправилась занимать место под крылом той строгой преподавательницы.

А потом случилось то, что перевернуло всё.

Время пришло, и мы отправились в класс. Нашу группу разместили на втором этаже, в самом дальнем классе. Коридоры были длинными, плохо освещёнными, с выцветшими стенами, на которых когда-то были плакаты. Нас рассадили на места — точно как на экзамене: по одному, парты расставлены ровными рядами. И сверили со списками — строгая женщина ходила между рядами и зачёркивала фамилии.

Я была довольна своим местом — третья парта у окна, причём с батареей, которая грела руки. Я сразу положила ладони и почувствовала, как тепло медленно растекается по телу, разгоняя утреннюю дрожь — сначала пальцы, потом кисти, потом предплечья. За окном было серо-бело: снег, небо, иней на стёклах, который рисовал причудливые узоры.

Ученики расселись. В класс зашли две женщины-организатора. Одна из них — всё та же высокая строгая учительница, в чёрном костюме и с высоким пучком на голове, из которого выбивались седые пряди. Вторая — низкого роста, скорее всего преклонного возраста, в тёплом свитере и с мягкими, добрыми морщинками у глаз. Они напоминали мне учительницу английского и химии — будто эти предметы подходили им по атмосфере: одна строгая и неприступная, другая тёплая и уютная.

Через некоторое время учительница низкого роста начала читать инструкцию. Её голос был тихим, но внятным, и в нём чувствовалась многолетняя привычка говорить с учениками.

— Не забудьте подписать бланки, — говорила она, поправляя очки. — Ручки только чёрные, никаких телефонов.

Вскоре инструкция была завершена, и мы стали ждать печати вариантов заданий. Мне ничего не оставалось, кроме как смотреть в окно и разглядывать свой паспорт — будто я пыталась найти в нём что-то, что не видела раньше или не замечала. Фотография на меня смотрела строго, и я думала: «Неужели я такая серьёзная? Неужели это лицо моё?»

Ожидание длилось вечность. Секунды растягивались в минуты, минуты — в часы. Где-то за стеной кто-то кашлянул, кто-то перешептывался, но в целом тишина стояла такая, что звон в ушах казался оглушительным.

Неожиданно для меня девушка, сидящая впереди, обернулась. Слово за слово — у нас произошёл небольшой диалог.

— Привет, — сказала она, поправляя чёлку. На ней был ярко-розовый свитер, а в ушах — огромные серьги-кольца. — Нормально добралась?

— Да, — ответила я. — А ты?

— Ага. Волнуешься?

— Ужасно, — призналась я, и она понимающе кивнула.

— Главное — не тупить, — усмехнулась она. — У тебя прикольные волосы. Сама красила?

— Спасибо. Нет, в салоне.

— Не жалеешь?

Я пожала плечами. — Пока нет.

Мы проговорили какое-то время — о внешности, об олимпиаде, о том, кто какие книги любит. Это хоть немного скрасило время. Но тема диалога иссякла, и она отвернулась обратно, оставив меня наедине с моими мыслями.

А потом я повернулась назад.

И мир остановился.

Сзади сидела пара девочек, одетых неформально: одна в длинном чёрном платье и массивных берцах с металлическими пряжками, другая в растянутом свитере с черепом. Впереди сидели зубрилы — те, кто уже успел достать конспекты и повторял их с остервенением, водя пальцем по строчкам и шевеля губами.

И тут я соприкоснулась взглядом с парнем на последней парте третьего ряда.

Время замерло.

Я почувствовала это ещё до того, как осознала — между нами что-то щёлкнуло. Как будто невидимая искра проскочила через весь класс, через все эти парты, головы, тетради. Как будто воздух стал плотнее, тяжелее, электрическим.

Парень с тёмными волосами, с большими карими глазами — такими глубокими, что в них можно было утонуть с первого взгляда, — одетый в простой чёрный свитшот и брюки, смотрел на меня не отрываясь. В его взгляде не было ничего угрожающего. Только любопытство. Или что-то другое, что я не могла определить словами. Что-то древнее, первобытное, как пламя.

И этот взгляд ударил меня под дых.

Сердце сначала пропустило удар — буквально замерло на секунду, словно боялось спугнуть этот момент. А потом понеслось вскачь, как загнанная лошадь. Я почувствовала, как кровь прилила к щекам, как кончики пальцев стали горячими, как по спине пробежали мурашки — маленькие, колючие, живые.

Не ожидая такого внимания, я поспешно отвернулась, чтобы перехватить дух. Горло сжалось, в груди стало тесно, будто сердце вдруг выросло и заняло всё пространство. Я смотрела в окно, но не видела ни снега, ни неба, ни инея — только размытое белое пятно.

Но его глаза тянули меня обратно. Физически тянули. Я чувствовала этот взгляд на себе — тяжелый, тёплый, — как руку на плече. Словно волк увидел добычу, учуял запах и замер перед прыжком. Или словно что-то щёлкнуло в воздухе между нами — невидимая нить, электрический разряд, который можно было потрогать рукой.

Не смирившись с этим ощущением, я повернулась вновь.

Всё те же карие глаза сверлили меня. И в них я видела искру — маленькую, золотую, живую. Она мерцала где-то в глубине, и каждое мгновение казалось вечностью. Мы смотрели друг на друга — секунду, две, три. А может, прошел час. Я потеряла счёт времени.

И в эти секунды я провалилась. Прямо в его глаза. Как в омут. В карие, тёплые, бесконечные. Мне хотелось тонуть там, забыть об олимпиаде, о заданиях, об учителях, о себе — обо всём. Мозг кричал: «Остановись, что ты делаешь?», но сердце не слушалось.

Наступила тахикардия. Я уже не чувствовала, где сердце — то ли в грудной клетке, то ли в пятках, то ли оно выпрыгнуло наружу и летает где-то между нами. В ушах зашумело — то ли от волнения, то ли от того, что в классе стало невыносимо душно.

Ещё несколько раз мы уловили взгляды. Я смотрела — он смотрел. Словно мотылёк летит на пламя и не может остановиться. Словно между нами натянута струна, и она звенит — тонко, высоко, на одной ноте. Я чувствовала каждое его движение — даже когда он просто переводил взгляд, мне казалось, что это касание.

Я повернулась. Он смотрел не отвлекаясь.

Я показала ему язык. От неловкости, от детской глупости, от желания сбросить это напряжение — электрическое, почти болезненное. И он улыбнулся.

Эта улыбка — краешком рта, чуть заметно — ударила меня снова. Но теперь по-другому. Тепло разлилось где-то в груди, как горячий шоколад. И я поняла: всё, я пропала.

И только в этот момент я заметила, что он не один. Рядом с ним сидел парень с длинными волосами по плечи — русыми, вьющимися на концах, — курносым носом и тёмными, почти чёрными глазами. Он казался довольно весёлым — будто некая отдушина для того, кто сидел рядом. Он что-то сказал ему, и тот чуть качнул головой, но глаз с меня не свёл.

Наконец принесли работы. Я схватилась за листы, пытаясь понять: смогу ли я написать всё? Но мысли путались. Перед глазами всё ещё стояли его глаза — карие, искрящиеся, бесконечные.

Пока мы писали, любопытство брало верх. Я поворачивалась назад — якобы случайно — чтобы разглядеть незнакомца получше.

Он был не худого телосложения. Рост примерно сто восемьдесят пять сантиметров. Слегка длинные волосы, отдалённо напоминающие шторку — чёлку, которая падала на глаза, и он то и дело её отбрасывал. Пухлые губы — такие, что хотелось смотреть на них. Нос — с горбинкой, похожий на небольшую гору, придающий лицу хищное, почти дерзкое выражение.

Но моя слежка не длилась долго. Меня прервал его ответный взгляд. Он будто чувствовал мои глаза, которые пытались найти что-то неизведанное. Поймал меня — и снова улыбнулся. Теперь шире.

Спустя время парни решили уходить. Его друг взял работу — смял листы в трубку, — и пошёл сдавать. А объект моего обожания? Он не сводил с меня глаз. Даже когда вставал, даже когда забирал свою работу, даже когда направлялся к выходу. «Неужели сейчас уйдут? — пронеслось в голове панически. — Неужели я больше его никогда не увижу?»

Они начали выходить из аудитории, но я поймала проблеск пары щенячьих глаз, указывавших на дверь. Этот взгляд был как приглашение, как тихий шёпот: «Иди за нами».

«Намёк понят», — подумала я и подняла руку.

— Можно выйти? — спросила я у строгой учительницы. Мой голос прозвучал чужим — сиплым, дрожащим.

Она посмотрела на меня поверх очков, задержала взгляд на секунду дольше, чем следовало, и кивнула:

— Иди.

Я вышла в коридор. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всей школе — гулко, как барабанную дробь. За спиной хлопнула дверь — глухо, окончательно. Впереди — тишина и пустой, длинный коридор с выцветшими стенами, в конце которого маячили две фигуры.

И я сделала шаг. Навстречу. Навстречу той самой искре, которая уже успела поджечь что-то внутри. Я не знала, что это — начало или конец. Знала только одно: меня туда тянуло. И я шла.

Глава 4

Я вышла из кабинета и устремила взгляд в коридор. Там отчётливо виднелись две удаляющиеся фигуры. С ростом я не прогадала: объект моей симпатии был около ста восьмидесяти пяти сантиметров, а его сопровождающий друг — около ста восьмидесяти. Они шли неспешно, и их шаги гулко отдавались в пустом коридоре, будто отбивая ритм моего сердца.

Я неловко поймала взгляды парней. На секунду повисла пауза — тяжёлая, как занавес перед спектаклем. Воздух между нами стал плотным, почти осязаемым.

Друг первым нарушил молчание. Он был русым, с курносым носом и весёлыми глазами, которые так и бегали по сторонам.

— Привет, — произнёс он, мило улыбнувшись. В его голосе чувствовалась лёгкость, будто он всегда так заговаривал с незнакомками.

— Привет, — ответила я, слегка прищурившись и ожидая хоть малейшего звука от парня с щенячьими глазами.

Я улыбнулась, но мой взгляд всё время возвращался к молчаливому. Он стоял, чуть смущаясь, и украдкой посматривал на меня — исподлобья, с каким-то детским любопытством, от которого у меня внутри всё переворачивалось. Он теребил край своего свитшота — чёрного, простого, немного великоватого ему. Его тёмные волосы слегка падали на глаза, и он то и дело встряхивал головой, чтобы их убрать.

— Где учишься? — спросил друг, не давая паузе затянуться.

— В шестьдесят четвёртой, — ответила я, поправляя сумку на плече. — Недалеко от ГЭС. А вы?

— В двадцать третьей, — кивнул друг. — Это примерно в районе аэропорта. Далековато отсюда, но ничего.

Диалог не длился долго. Объект обожания словно принял роль столба: стоял, переминался с ноги на ногу, засунув руки в карманы брюк, и продолжал пялиться на меня. В его взгляде не было наглости — только какая-то напряжённая заинтересованность, будто он пытался прочитать меня как книгу, но никак не мог перевернуть первую страницу.

Спустя ещё пару секунд тягостного молчания тема разговора иссякла окончательно. Друг оглянулся на него, потом на меня, и как-то виновато улыбнулся.

— Ну, мы пойдём, — сказал он, дёрнув молчаливого за рукав. — Нас, наверное, уже ждут.

— Да, пока, — выдавил наконец он — тихо, почти шёпотом, и в его голосе мне послышалась нотка сожаления.

Я поспешно попрощалась и, чувствуя, как горят щёки, быстрым шагом забежала в уборную, чтобы перевести дух. Дверь за мной захлопнулась с глухим стуком. Я прислонилась спиной к прохладной кафельной стене и закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле, и я слышала его гулкое эхо в тишине.

Тут ко мне пришло осознание: я не спросила их имён. Как так можно было забыть самое главное?! Я мысленно обругала себя, прикусила губу до боли и ещё какое-то время стояла, укоряя себя за рассеянность.

«Идиотка, — думала я. — Взяла и упустила такой шанс. А вдруг я их больше никогда не увижу?»

Немного успокоившись, я решила вернуться в аудиторию.

В классе всё было по-прежнему: скрип ручек, тихие вздохи, приглушённые перешёптывания. Но не хватало пары щенячьих глаз. Их пустое место за последней партой казалось мне сейчас самым заметным пятном в комнате. Я невольно смотрела туда снова и снова, словно надеясь, что он материализуется обратно.

Просидев ещё какое-то время и дописав работу, я совсем забылась в своих мыслях и сомнениях об олимпиаде. Мне уже было никакого дела до сочинений и тестовых заданий. Я взяла работу, освободила парту и, сдав листы, получила ещё несколько взглядов от учеников, которые всё ещё писали — кто-то с завистью, кто-то с удивлением, а кто-то просто проводил меня взглядом, равнодушно проводив до двери.

Выходя в коридор, я всё ещё оставалась в надежде — глупой, детской, почти беспомощной, — что они ждут меня. Что они стоят где-то за углом и улыбаются. Но реальность быстро поставила всё на места: коридор был пуст. Только эхо моих шагов и бледный свет утренних ламп, отбрасывающих длинные тени на выцветший линолеум.

На улице меня встретил морозный воздух. Он был таким холодным, что ноздри слипались, а глаза слезились. Снег скрипел под ногами, и я на секунду задержалась на крыльце, вдыхая полной грудью.

Небо было бледно-голубым, почти белым — затянутым тонкой вуалью облаков, сквозь которые едва пробивалось солнце. Оно висело низко, и его лучи скользили по заснеженным крышам и искрились в воздухе тысячами крошечных алмазов. Деревья стояли белыми, припорошенными инеем, который искрился на ветру. Ветер — тихий, колючий — сдувал с них снежную пыль, и она кружилась в воздухе маленькими вихрями, сверкая на свету как конфетти.

Школа казалась огромной серой глыбой на фоне этого белого безмолвия. Её стены были облуплены, кое-где виднелись трещины, а окна — узкие, глубоко посаженные — смотрели на мир мутными стёклами, покрытыми морозными узорами. На вывеске у входа чёрные буквы почти не читались из-за налёта инея.

Я спустилась по лестнице, осторожно ступая по обледенелым ступенькам, и встретила того самого учителя истории — Виталия Евгеньевича. Он ждал меня у входа, спрятав руки в карманы своего тёмно-синего пуховика.

— Ну что, Лизавета? — спросил он, потирая замёрзшие руки и пританцовывая на месте. — Как успехи? Сразила всех своей гениальностью?

— Не знаю, — честно ответила я, кутаясь в шарф и поднимая воротник. — Всё написала, но… мысли были немного не о том.

— О чём же? — Он прищурился с хитрецой, и в его глазах заплясали чертики. — О чём ещё можно думать на олимпиаде, кроме заданий?

Я отвела взгляд и пожала плечами, чувствуя, как румянец снова заливает щёки под слоем косметики. Мои щёки и так горели от мороза, а теперь — вдвойне.

— Ладно, — не стал давить он. — Это твои тайны. Но ты молодец, что пошла. Уже это — победа.

— Спасибо вам за поддержку, — сказала я и вдруг почувствовала ком в горле. — Спасибо, что отвезли.

— Всегда пожалуйста, — он похлопал меня по плечу, и его рука была тяжёлой и тёплой даже через пуховик. —Давай до дома, а то замёрзнешь. Мороз-то вон какой — собачий.

— До свидания, Виталий Евгеньевич.

— Удачи тебе, Лизавета. И не теряй вдохновения.

Мы попрощались, и он ушёл к своей машине — белой «Ладе Гранта», на приборной панели которой всё так же покачивал головой жёлтый заяц. Двигатель заурчал, и машина медленно выехала с парковки, оставляя за собой две полосы чистой резины на заснеженном асфальте.

А я осталась стоять на крыльце. Смотрела на город, укрытый снегом, и чувствовала, как внутри меня всё ещё бушует тот странный пожар — неожиданный, почти нереальный.

«Кто он? — думала я. — Как его зовут? Зачем я вообще на него так отреагировала?»

Солнце уже начинало блестеть, и его лучи окрашивали снег в розовато-оранжевые тона. Где-то вдалеке лаяла собака, и снег тихо скрипел под чьими-то шагами.

Я оглянулась на своё отражение в тёмном стекле школьной двери. На мне была длинная тёмно-синяя юбка в пол из плотной, почти шерстяной ткани — она струилась при ходьбе и прикрывала ноги от ветра. Белая рубашка с длинными рукавами, аккуратно заправленная, и чёрный пиджак — строгий, почти офисный, но сидел он на мне так, что я чувствовала себя увереннее, почти взрослой. Волосы трепал ветер, и я то и дело поправляла их, зачёсывая назад и пряча за уши. Чёлка, которую я недавно подстригла, лезла в глаза, и это раздражало, но сегодня мне было почти всё равно. На ногах — чёрные ботинки на плоской подошве, уже мокрые от снега.

Я поправила сумку на плече — тяжёлую, с тетрадями и паспортом — и медленно пошла к остановке.

Все свои эмоции я решила законспектировать. Но не в тетрадь — а в голосовое сообщение Маше.

Был будний день, пятница. Подруга, скорее всего, находилась в техникуме. Чтобы не отвлекать её с занятий, я решила записать голосовое, пока шла домой. Выходило из рук вон плохо: на улице шумел ветер, снег скрипел под ногами, а в горле стоял этот противный ком, который мешал говорить ровно.