Исповедь

Глава 5

Я устремила взгляд в потолок, прижав телефон к груди. Неужели я нашла его? Эта мысль доносилась в моей голове снова и снова, как заевшая пластинка. Радость и предвкушение чего-то нового поглощали меня целиком, не оставляя места ни страху, ни сомнениям.

«Как ты меня нашла?» — спросил Дима. Я усмехнулась, представив его лицо в этот момент — удивлённое, растерянное, но приятно удивлённое. В его голосе, который я слышала только в своей голове, мне чудилась лёгкая растерянность.

«Фокусники не раскрывают своих секретов», — ответила я, чувствуя, как губы сами собой расплываются в улыбку.

«Ну ладно», — ответил он, и мне показалось, что он тоже улыбается. По ту сторону экрана. В своей комнате. Возможно, тоже глядя в потолок.

Так мы говорили весь вечер. Обсуждали всё на свете — школу, олимпиаду, музыку, фильмы, нашу бытую жизнь. Я узнала его: незнакомца с карими глазами, который смотрел на меня так, будто я была единственным человеком в комнате.

Дима оказался человеком, чья жизнь текла в тихом, размеренном русле, далёком от привычной мне суеты. Его мать развелась с отцом, когда он был ещё ребёнком. Отчим, пришедший в его жизнь несколько лет спустя, был человеком строгим, почти суровым, но справедливым. Он не пытался заменить отца, но стал тем, кто учил Диму держать удар, не жаловаться и идти вперёд даже тогда, когда хочется лечь и сдаться. Именно от него Дима перенял эту внешнюю жёсткость, за которой пряталась совсем другая натура — ранимая, почти детская.

У Димы был младший брат, пятилетний егоза с вечно перепачканными красками руками. Мальчишка обожал старшего, таскался за ним хвостом, задавал тысячу вопросов в минуту и засыпал только после того, как Дима читал ему сказку. Кошка Лея — пушистая, капризная, с независимым взглядом — спала только на его кровати, и Дима уже смирился с тем, что она там главная. Бабушка и дедушка жили неподалёку, и каждое воскресенье вся семья собиралась за большим столом, где пахло пирогами и слышался негромкий смех. Всё как в обычной семье, с тёплыми традициями и бесконечными расспросами о делах в школе.

С ранних лет Дима увлекался компьютерными играми. Часами пропадал в виртуальных мирах, где всё было проще и понятнее, чем в реальности, где он чувствовал себя увереннее и сильнее. Но однажды он закрыл ноутбук и больше не открыл — понял, что тратит время впустую, что эти победы ничего не значат в настоящей жизни. Теперь он ходил в зал. Качался, работал над собой, пересиливал боль и усталость. Говорил, что это даёт ему ощущение контроля над жизнью — когда ничего не можешь изменить снаружи, меняешь себя изнутри.

«Кстати, может, странно прозвучит, но у тебя такая красивая линия челюсти», — неожиданно написал он.

Я замерла. Комплимент пришёлся мне по душе — кто не любит, когда замечают детали, на которые ты сама даже не обращаешь внимания? — но всё равно было странно слышать это от парня, которого я знала всего несколько часов. Обычно говорят про глаза, про волосы, про улыбку. А тут — линия челюсти. Словно он рассматривал меня не как картинку, а как скульптуру, изучал каждую линию, каждый изгиб.

«Спасибо, — ответила я. — Ты первый, кто это заметил».

«Наверное, потому что другие не смотрели так внимательно», — написал он.

Мы ещё раз обсудили сегодняшний день. И для себя я узнала много нового. Оказалось, они ждали меня. Моя интуиция не подвела — это не оказалось детской фантазией. Он и правда ждал. Стоял в коридоре, делал вид, что слушает друга, а сам поглядывал на дверь, из которой я должна была выйти. В последнюю минуту их поторопила сопровождающая — женщина строгая, в чёрном костюме, с лицом, не терпящим возражений. Это привело к постепенному сбору домой, и он был расстроен тем, что не успел со мной нормально попрощаться. Я продолжала шутить на тему того, что мне нужна премия за удачный поиск Димы. Он смеялся — я это чувствовала даже через экран.

По прошествии времени мы захотели изучить друг друга ближе. И как оказалось, отношений у него не было. Совсем. Даже поцелуя — ни с кем. Это повергло меня в шок. Люди, которых я знала, наши ровесники, уже имели за плечами хоть какой-то опыт. А тут — девственная душа, чистая страница, на которой ещё никто не писал. Я не стала рассказывать о своём опыте подробно, хотя какой там опыт — один парень, несколько неуклюжих поцелуев. Но его это не смутило. Он сказал: «Каждому своё время». И я почувствовала, что он прав.

Разговоры были длинными, а время текло с такой скоростью, что я не замечала, как минуты переходили в часы. Когда я наконец отложила телефон, часы показывали половину второго ночи. За окном всё так же кружил снег, фонари мигали в такт метели, и в комнате было холодно — я забыла закрыть форточку.

Утром я проснулась с чувством, что в моей жизни началось что-то новое. За окном было серо — низкое небо давило на крыши, снег лежал серыми сугробами, но в воздухе чувствовалось приближение праздника. Фонари ещё горели, выхватывая из темноты оранжевые круги на снегу. Дороги были скользкими, и на стекле машины, припаркованной у дома, я увидела тонкую корку льда, прозрачную и хрупкую, как первый лёд на луже.

Я сделала себе завтрак — овсянку с ягодами из морозилки и чёрный кофе без сахара. Пока каша грелась в микроволновке, я успела заправить кровать, сложить пижаму, выкинуть мусор из ведра и протереть пыль с подоконника. В такие моменты я чувствую себя почти взрослой — справляюсь с бытом, управляюсь по дому, пока родителей нет. Потом вымыла посуду, протёрла стол на кухне, полила цветы — два фикуса, которые росли у меня уже три года, и кактус, который, кажется, рос на одной силе воли, без воды, без света, просто назло всем законам ботаники.

Покончив со своей рутиной, я рассказала о своём маленьком открытии Милане и Маше. Они подошли к этому с энтузиазмом и счастьем.

Милана, увидев меня в школе, заверила, что я будто новогодняя ёлка — сверкаю, сияю и излучаю свет.

— Ты посмотри на себя, — сказала она. — У тебя глаза горят так, будто ты выиграла в лотерею.

— Может быть, так и есть, — ответила я, и мы обе рассмеялись.

Правда, я сама не видела, насколько сильно сияют мои глаза. Мне казалось, я просто улыбаюсь чаще обычного. Но Милана сказала, что это заметно со стороны — будто внутри меня включилась лампочка, и она светится тёплым, золотистым светом, который разгоняет даже зимнюю хмарь.

Маша, в своей привычной манере, написала мне в мессенджере:

«Лиза, ты серьёзно? Ты его нашла? Я за тебя так рада, что аж сама покраснела! Рассказывай всё подробно, ничего не утаивай!»

И я рассказала. О Диме, о его карих глазах, о его девственной душе и о том, как он заметил мою линию челюсти. Маша слушала, переспрашивала, смеялась и требовала новых подробностей. А потом сказала: «Будь аккуратнее, мало ли. Но я верю в тебя».

Жизнь шла своим чередом. Милана переживала ссоры и примирения со своим парнем Максимом — человеком, которого я тихо ненавидела, но старалась не показывать этого. Максим был невысоким, коренастым, со стрижкой «под ноль» и вечно помятым лицом, будто он только что встал с дивана. Он носил спортивные штаны с лампасами и дешёвые китайские кроссовки, а его любимое занятие — стоять у подъезда с сигаретой в зубах и обсуждать, кто кому должен. Он не интересовался ни книгами, ни музыкой, ни фильмами — только жигулями, тусовками с друзьями и легкодоступными девушками. Хотя Милана и не была из их числа, было видно — она по уши влюблена. В его колючие глаза, в его небрежную улыбку, в то, как он иногда, совершенно внезапно, мог быть нежным — подать руку, когда она спотыкалась, или укутать её своим шарфом. Я не понимала эту любовь. Не понимала, как можно смотреть на него и не видеть всей той серости, которой он был окутан. Но Милана была счастлива — или убеждала себя в этом. И я не хотела разрушать её иллюзии. По крайней мере, пока.

У Маши жизнь тоже кипела. Её студенческие будни были серыми — пары в старом здании техникума на окраине города, где пахло краской, пыльными шторами и дешёвым кофе из автомата. Домашка до ночи и бесконечный скроллинг социальных сетей, от которого уже рябило в глазах. Но среди этой серости появился кто-то, кто заставлял её глаза гореть так же, как мои. Его звали Данил.

Данил был высоким — около ста восьмидесяти пяти сантиметров — и накачанным, с широкими плечами и мощными руками. У него была короткая стрижка, волосы чуть рыжеватого оттенка, которые на солнце отливали медью. Я лицезрела его фотографии, на которой виднелись чуть примятая переносица — след от старой спортивной травмы, — за что дразнила его, называя «картошкой».

Данил учился на тракториста в том же техникуме. Меня не прельщала его профессия — каждый раз, когда я представляла его за рулём трактора, мне становилось немного грустно. Но Машу это будто не волновало. Она рассказывала, как он заботливо поправляет ей шарф на морозе, как приносит кофе перед парами, как смешит её глупыми историями из детства. А значит, и меня не должно было волновать.

Спустя время, мы созвонились по телефону, я ждала от Маши некого доклада о том, что же происходит у них с новой персоной в её жизни.

— Представляешь, — говорила Маша, накручивая локон на палец, — он вчера помог мне с сумками до техникума. Такие тяжёлые, а он даже не запыхался. Потом мы сидели на лавочке, пили кофе из автомата, и он рассказывал, как в детстве хотел стать космонавтом.

Мы рассмеялись. И я поняла, что Маша счастлива.

А я жила своей жизнью, которая постепенно входила в привычную колею. Каждое утро — душ, завтрак, сборы в школу. Дорога занимала двадцать минут пешком — мимо старых панельных домов с облупленными стенами, детской площадки с качелями, что вечно скрипели на ветру, и небольшого сквера. Деревья стояли голыми, их чёрные ветви тянулись к небу, будто просили о чём-то.

По вечерам я садилась за домашнее задание, включив на фоне музыку. Обычно это был «Ночные Снайперы» или «Земфира» — группа, которую я открыла для себя недавно и теперь не могла перестать слушать. Иногда, когда уроки надоедали, я рисовала — карандашные наброски на полях тетради, абстракции, лица, которые никто не видел.

А потом я смотрела на телефон в надежде увидеть уведомление от Димы. И чаще всего оно приходило.

Наши разговоры становились всё длиннее. Мы обсуждали книги, которые прочитали, фильмы, которые запомнились. Оказалось, он любит «Бойцовский клуб» и «Зелёную книгу», а я — всё, что снял Тарантино. Мы спорили о музыке — он за рок, я за попсу, — но это были споры, которые сближали, а не отдаляли.

Я влюблялась. Медленно, но неумолимо, как река подтачивает берег. В его голос, который я помнила по той короткой фразе «пока». В его молчания, которые не были холодными, а наполненными смыслом. В его карие глаза, которые теперь я видела перед собой даже с закрытыми.

По вечерам в моей комнате горел торшер, отбрасывая жёлтый круг света на письменный стол. Стены были увешаны постерами — группа «Artic Monkeys», пара репродукций Ван Гога и фотография, которую я сделала прошлым летом на озере. На подоконнике стояли мои любимые цветы — фиалки, они цвели уже третий месяц подряд, хотя я почти не ухаживала за ними.

Я сидела за столом, писала сочинение по литературе, но мысли были далеко. Они кружили вокруг одного человека — высокого парня с карими глазами и девственной душой, который стал для меня чем-то большим, чем просто незнакомец с олимпиады. Он был тем, кто заставил меня чувствовать себя живой — не просто существующей, а живущей, дышащей, ждущей.

И я знала: это только начало. А что будет дальше — время покажет. Но пока что я была счастлива. И этого было достаточно.

Глава 6

За неделю зима почти пришла. На улице становилось всё холоднее, и лёгкая куртка сменилась на тяжёлый зимний пуховик. Дни проходили тихо, почти спокойно, но это спокойствие нарушало лишь присутствие Димы — не реальное, а то, что жило в моей голове, не желая исчезать.

Его сообщение пришло вечером, когда за окном уже мела позёмка.

Дима: Может, встретимся? Что думаешь?

Я: Я ответила, что не против, и спросила, куда пойдём.

Дима: В кино. Вышел в прокат хороший фильм. Интересно. Я бы сходил.

Я: Почему нет? — написала я, чувствуя, как внутри всё сжимается от предвкушения.

Дима: Хорошо, я куплю билеты. Как ты будешь добираться? Ты не против, если я вызову тебе такси?

Я: Не стоит. Мне нужно утром закончить все дела. В обед как раз буду свободна.

Я подумала о том, что у меня будет время привести себя в порядок перед встречей, не торопясь, без суеты.

Дима: Как скажешь. Но если что изменится — дай знать. Я позабочусь о тебе.

Сердце ушло в пятки. Это было очень приятно. «Мне нужно быть идеальной», — подумала я. Было важно, чтобы в первую официальную встречу — даже свидание — я выглядела на все сто.

Я сидела на кухне, обхватив кружку с горячим кофе. За окном ещё было темно — фонари горели жёлтым, освещая пустые улицы. Я сделала глоток, обожглась и поморщилась. Кофе был крепким, почти горьким, с нотками корицы — я любила такой по утрам. Включив кофемашину, я открыла заметки в телефоне, где был записан список дел: ногти, укладка, макияж, одежда. Голова взрывалась от количества задач. Попивая свежемолотый кофе, я ощущала тепло и трепет ожидания.