Ледяной взмах

Глава 5

«Даже у тех, кто привык держать мир на острие топора, находится одна трещина — через которую входит чужой свет.»

Я казнил множество людей не моргая. Но сегодня... Когда я спас эту хрупкую, наивную княжну, то отчего-то впервые ощутил сомнение. По поводу того, стоит ли моя месть стольких жизней?

Убью я или не убью обвиненного — это всегда игра случая. Если казнь прилюдная или князь приходит лично убедиться, проверить, все ли идет по плану, считай, человек уже мертв.

Его не спасти.

В остальных случаях у меня обычно получалось разыграть казнь, не вызывая подозрений. Спровадить обвиненного, подделать бумаги. Потом спрятать спасенного в Холодном Лесу.

Делов-то.

Но сегодня князь должен был присутствовать на казни. Он сказал, что задержится, но обязательно придет. Страшнее было только то, что пленными князя являлись мои соглядатаи.

Люди, которые работали на нас с Туром.

И если они умрут, то я себе этого не прощу. Тем более, этого не простят мне люди.

Никто не любит палачей. Но все знают, что если палач поднял топор против князя — значит он не просто палач. Люди пусть и немного, но доверяют мне. А может, они просто настолько отчаялись, что готовы довериться человеку, который работает убийцей.

Когда я зашел в корчму, галдеж мгновенно утих.

Замолчали все.

До единого.

Они боялись меня.

— Уходи, Яр, — выпалил корчмарь, — тебе здесь не рады.

— Я ненадолго, — сухо ответил я, не обороняясь.

— Почему мы должны впускать сюда палача? — крикнул кто-то из толпы.

— Он отрубил сотни голов, — подхватили остальные.

Ну вот. Мой привычный вечер среди народа.

— А сколько из них он осудил? — тут вдруг послышался голос моего друга, громкий, уверенный.

Тур вышел из тени и улыбнулся, протягивая мне руку. Он то и помогал мне оправдать себя перед народом.

— Топор был его, — вновь выкрикнул какой-то мужик.

— Воля была княжеская, — вступался за меня друг.

— Мы должны доверять палачу?

— Он княжеский пес, — противостояли они.

— Почему мы должны вам верить?

Я промолчал. Тур тоже. Некоторое время мы просто смотрели друг на друга, а затем друг снова обратился к людям: Если вы не верите.

— Приходите сегодня ночью в Холодный лес, поглядеть на одного из тех, кому Яр помог избежать смерти, все, кто сомневается. Все, кто желает воочию убедиться. Яр - вам не враг. Он помогает.

После этих слов люди успокоились. Со всех сторон снова слышались гудеж и болтовня. Наконец, я мог спокойно выпить. Собираясь вогнать в себя пару кружек медовухи, я обратился к Туру:

— Как ты, друг? Да вот, живехонький, — ответил он, похлопывая меня по плечу, - сам как?

— Справляюсь, — выдохнул я, — сегодня предстоит казнить наших... То есть... Не знаю, как все пойдет.

— Не тревожься, - пытался подбодрить меня друг, - ты сделал все, что от тебя зависит. И даже больше. Если б не ты был палачом, смертей было бы куда больше.

Я ничего не ответил. Молча пригубил медовуху, пытаясь забыться, и прикрыл глаза. Когда я выпил чуть больше, чем собирался, меня начало клонить в сон. Но я быстро пресек это желание.

— Князь наверняка уже ждет меня. Я должен идти, - попрощался я с другом, выходя из корчмы.

Я направлялся к терему, как вдруг услышал рев пьяного мужика.

— Гляди, какая баба!

За ним послышался свист. Я обернулся и увидел ее. Снова. Эту надоедливую, попадающуюся мне на каждом шагу, княжну. Вечно маячившую перед глазами.

— Отпусти ее, — раздраженно произнес я.

Мужику было достаточно моего голоса, чтобы испугаться и отступить. Княжна, конечно, поворчала, мол, спасать ее, оказывается, не нужно было. Разумеется, не нужно, ласточка, пусть бы мужик надругался над тобой, а отец запер бы потом тебя до конца твоих дней. В лучшем случае. Ты ведь совсем не знаешь, на что он способен.

Наш разговор с княжной я помню плохо. Очень смутно, потому как был жутко пьян. Зато я припоминаю, что мне хотелось сделать с ней кое-что, что я давно не делал с женщинами. Кое-что очень плохое. Кое-что очень непристойное. Впиться в восхитительную шею губами. Почему я раньше не замечал, насколько она прекрасна? Моя маленькая ласточка, я должен лишь использовать тебя, чтобы подобраться к твоему отцу. Должен, но отчего-то рядом с тобой я начинаю дышать по-другому. Я не могу оторваться от твоего милого личика. Отчего же, маленькая ласточка? Это медовуха играет в моем теле, дергая за ниточки? Или же у меня просто давно не было женщины?

Я подумаю об этом позже. Сначала мне нужно разобраться с приказом твоего поганого отца. Я неохотно поплелся в сторону терема, чуть пошатываясь и потихоньку пытаясь прийти в себя. Мне нужно было сделать вид, что я трезвый. Я завернул в сторону грязного переулка, туда, где я обычно убивал тех, кого князь не мог приказать казнить прилюдно. Пленные, измученные и скованные цепями, уже ждали меня. И, вероятно, давно. Я не знаю, сколько времени прошло с моего приказа вывести их сюда. Мне стало дурно. Среди мучеников я разглядел знакомые лица, лица наших с Туром людей. Кулак сжался. Князя все еще не было. Я подумал, вдруг он все-таки не придет и мне удастся провернуть то, что обычно всегда получалось. Но вот послышался знакомый кашель, от которого на душе стало еще тошнотворнее. Из терема вышел князь. Он держал в руках яблоко так, словно вышел на прогулку между прочими делами. Другой рукой почесал затылок и по-хозяйски поинтересовался:

— Ну? Никто так и не признался?

Я молча покачал головой. Князь надкусил яблоко и подошел к одному из пленных. Он наклонился к связанному, измученному мужчине. Затем почти лениво ударил его по лицу и процедил сквозь зубы:

— Я спрашиваю в последний раз. Ты лазутчик?

Кровь стекала по подбородку страдальца.

— Скажи все, что знаешь, и будешь жив.

Я стоял неподвижно. Не палач. Трус. Я знал — даже если сейчас вмешаюсь, будет поздно. Но это не было оправданием. Пленник поднял на меня взгляд. Казалось, вот-вот и он сдаст меня князю. Расскажет все. Но он лишь улыбнулся. Я подошел к нему, взял в руки грязный от запекшейся крови топор. Князь отошел подальше. Несмотря на всю его жестокость и безразличие, он не любил наблюдать казнь. Отчего-то.

— Я умираю за свою жену и детей. Надеюсь, не напрасно, - тихо произнес безголосый пленник.

Все, что я мог сделать, это лишь шепнуть напоследок:

— Не сомневайся.

Ледяной взмах. И отсеченная голова пленника рухнула на землю. За ней точно так же посыпались головы других людей. Они тоже надеялись, что умирают не зря.

— Хоть жены с детьми пожрут.

Надо отдать должное князю, что еду он приказывал доставлять всем женам и детям казненных.

Я снова вернулся к терзающему меня вопросу. А стоит ли моя месть стольких жизней? Раньше я бы ответил не раздумывая. Да. Но сегодня на плахе лежали не чужие люди. Погибли те, кто верил мне. Те, кого я не сумел защитить. Я поднял взгляд на князя. Он отвернулся и бросил яблоко в сторону. Оно полетело и угодило прямо между двух голов казненных. Будто он только что не погубил несколько человеческих жизней, будто этих людей вовсе никогда и не было. И тогда я понял. Если оставить всё как есть, завтра на их месте окажутся другие. Послезавтра — следующие. А потом и вся русская земля окончательно научится жить в страхе перед этим Иродом. Нет. Сегодня я похоронил своих людей. Но однажды я похороню князя. Чего бы мне это ни стоило.

Когда он окончательно скрылся за стенами терема, прибыло несколько нужных человек. Здесь повсюду наши с Туром люди, князь, вплоть до казначея. И мы доберемся до тебя, обязательно. Когда разберемся с дружиной, боярами и союзниками. Я отдал людям распоряжение сухо, как всегда: женам — хлеб и ткань из княжеских запасов, детям — тёплые вещи и еду. Чуть больше, чем должно. Слова падали в воздух, как тяжёлые капли железа.

Обычно после казней остаётся тишина, тяжёлая, но привычная, как хорошо знакомый запах дыма, который уже не режет глаза. Сегодня тишина не пришла даже после осознания, что нельзя было поступить по-другому. Когда всё было сказано, я остался стоять ещё мгновение, словно надеялся, что если задержусь здесь достаточно долго, мертвые вдруг воскреснут. Но этого никогда не случится.

Я повернулся и пошёл. Дорога домой тянулась через пустые улицы и дальше — за край города, туда, где земля становилась жёсткой, а трава - редкой, будто богиня Мокошь никогда не задерживалась в этом месте.

Дом стоял в пустоши, в противоположной стороне от Холодного леса, чтобы отвести подозрения. Ветер бил в спину, но не толкал вперёд — скорее напоминал, что я всё ещё здесь. Я шёл медленно, и каждый шаг звучал громче, чем должен был. Сапоги вязли в сырой земле, и в этом было что-то почти издевательское: будто сама земля не хотела меня отпускать.

Вскоре показались очертания старого дома, почерневшего от времени и ветра, и перекошенные стены, которые стояли так, будто держались не на брёвнах, а на привычке. Кроме меня здесь не обитала ни одна душа. Я остановился на мгновение. Посмотрел так, как смотрят на место, которое не называют домом, но всё равно возвращаются туда снова и снова. Я шумно выдохнул и вошел внутрь. Дверь за моей спиной закрылась резко, глухо, и на мгновение мне показалось, что вместе с этим звуком снаружи остались грязь, противное чавканье князя и кровь всех этих людей. Мне так хотелось. Внутри было холодно и пусто. Вот бы в моей голове стало так же, как здесь. Для этого я должен был выпить. Снова. Много.

Я прошёл вглубь дома, снял с головы мешок, а с плеч - тяжёлый кожаный с меховыми вкраплениями плащ. Бросил на крюк у стены, наблюдая, как медленно потекли капли, падая на деревянный пол. Затем я подошёл к дальнему углу, где стоял тяжёлый сундук. Крышка скрипнула, когда я открыл его, и запах старого дерева и спирта ударил в лицо. Там, среди тряпья и запасов, стояла бутыль. Початая. Я не помнил, когда оставил её открытой. И не стал вспоминать. Глоток обжёг горло. Потом ещё один. Мир не изменился, но стал чуть тише — или мне просто хотелось в это верить. Я сел прямо на лавку, не раздеваясь до конца, и сделал ещё несколько глотков, уже не считая их. Напиток разливался по телу тяжёлым теплом, притупляя края мыслей, стирая лица, делая их менее чёткими, менее настоящими. На мгновение мне даже показалось, что это работает. Что я снова становлюсь пустым, таким, каким должен быть.

Но тут вдруг в мою голову полезла она. Княжна. Я выпил еще. И еще. Надеясь забыть о ее существовании. Но напрасно. Мысли навязчиво возвращались к ней. Почему именно ты? Среди сотен женщин именно ты упрямо лезешь мне в голову. Некстати. Не вовремя. Когда мне нужно размышлять о другом. Я должен заставить тебя сделать кое-что для меня и моих людей. Но... Почему-то я думаю совсем не об этом. Я вспоминаю твою шею. Твою хрупкую, напряженную шею, которую хочется сжать почти до удушения, отпуская в самый последний момент. И сливаясь в глубоком поцелуе. Я снова делаю глоток. За ним - еще один. Рука сама тянется вниз. Расстегивая ремень, минуя грубую ткань. Перед глазами уже появляется приятная хмельная пелена. С губ срывается хриплый стон. Я закрываю глаза. И вижу тебя, маленькая ласточка. Взбалмошную княжну, которая не знает ничего, что находится дальше своих покоев. Княжну, которой стоит показать, какая жизнь на самом деле. И я обязательно покажу.

Глава 6

«Власть, дарованная сердцем, крепче всяких оков».

Я шла к покоям отца, не разбирая ни стен, ни людей вокруг, будто весь терем сузился до одной точки впереди — тяжелой двери, за которой он всегда решал, что правда, а что нет. Злость бежала впереди мыслей. Она билась в груди так сильно, что дыхание становилось рваным, а шаги сами ускорялись, словно тело уже не спрашивало разрешения у разума. И вместе с ней рос страх. Тот самый, привычный, въевшийся глубже кожи: не остановиться, не перечить, не сорваться слишком резко, потому что за мягким голосом отца всегда стояло что-то гораздо тяжелее слов. Отец предстал передо мной у своих покоев, так, будто заранее ждал моего появления.

— Сугревушка моя, — Как же холодно прозвучало это теплое обращение из его уст, — а я как раз тебя ищу!

Мне казалось, оно было почти издевательским.

— Я тоже! — процедила я, неохотно совершая поклон.

— Я рад тебя видеть! — улыбнулся он.

— И я, батюшка, — тихо ответила я, потом откашлялась и добавила, громко, решительно, - ты приказал палачу следить за мной?

Отец нахмурил брови и жестом пригласил меня в свои покои.

— Ты проходи, доченька, не стой на пороге.

Я раздраженно сжала губы в тонкую линию, но послушно вошла внутрь. Покои отца были обставлены деревянной мебелью и выглядели роскошно. При этом здесь не было украшений: только стол, книги и огромная кровать. Отец последовал за мной, но у порога его внезапно отвлек воевода, нашептывая что-то на ухо. Выслушав его, отец коротко кивнул, и тот удалился.

— Доченька, ты снова была за границей двора? — ласково спросил он.

Что? Неужели палач рассказал ему? Злость новой волной хлынула внутри меня, расползаясь по всему телу. И вместе с ней пришел стыд. Я стушевалась. Покраснела от страха перед отеческим гневом. Однако он ничуть не выглядел разозленным. В его глазах отражалось понимание.

— Сейчас нельзя покидать терем. В княжестве неспокойно. Люди могут найти способ ударить по мне через тебя.

Я опустила взгляд, сомневаясь, стоит ли мне продолжать разговор. Но стоило мне вспомнить события этих дней, сомнения сами рассеялись, словно туман под пылающим солнцем.

— Почему меня так боятся? Народ... Это из-за тебя?

Я ждала, что отец придет в ярость, но все еще казался спокойным.

— Милосердие правителя иногда убивает больше людей, чем жестокость.

Какое-то время назад я бы безоговорочно поверила каждому его слову. Но теперь перед глазами вновь и вновь вставали истерзанные люди в подземелье, кровь на полу и голос жены казненного, моливший о пощаде.

— Поэтому ты пытаешь людей в подземелье?

— Ты успела и там побывать? — отец удивленно вскинул бровь.

Я промолчала. Он устало вздохнул, но продолжил:

— Ты видишь только тех, кого приводят в темницу. Но не видишь тех, кого они убили. Кому навредили.

Отец направился вперед, в мою сторону, с распростертыми руками. Но я сделала шаг назад, не желая погружаться в его объятия.

— Но ведь это слишком жестоко...

— Ты очень добра, Зарёна, — и все же он настойчиво приближался ко мне, не опуская рук, — но мир устроен иначе, чем сказки.

Я не стала сопротивляться, когда он все-таки дошел до меня и крепко, но бережно прижал к себе. Однако на объятия я сама не ответила. Стояла молча, опустив свои руки. Слова отца заставили меня замолчать. В памяти всплыли рассказы нянек о набегах, сожженных деревнях, разбойниках на дорогах. Возможно, правителю и правда приходилось принимать решения, которые простым людям казались жестокими. Но тогда почему от его слов у меня по-прежнему холодело внутри? Я больше не понимала, кому верить.

— Пока я жив, никто не причинит тебе вреда, — прошептал он, отрываясь.

А затем я ощутила на своем лбу приятное касание его губ.

— Впредь я запрещаю тебе выходить из терема, — его голос стал чуть строже.

— Как? Совсем? — опешила я, — даже на прогулку во дворе?

— Да, - твердо ответил он, — даже на прогулку. Я предупреждал тебя. Сейчас опасно покидать эти стены.

Я понурила голову, и он тут же смягчился:

— Но ты можешь позвать дочерей бояр, поворкуете, повеселитесь! Весь терем в вашем распоряжении со всеми его благами!

Не могу сказать, что меня обрадовала эта новость. Я никогда не была близка с ними. Все свободное время проводила за книгами, и мне казалось, что беседовать с ними не о чем.

Вот и сейчас, выйдя из покоев отца, я направилась в библиотеку. Из окна послышался какой-то галдеж. Народ столпился на площади, оголтело барабаня в ворота и выкрикивая гадости. Мне было не разобрать, какие именно, но это определенно не походило на безобидные детские потешки. Хотелось поскорее уйти отсюда. Обеспокоенная, я отшатнулась от окна и засеменила в библиотеку.

Здесь всегда было тихо. Люди отца почти никогда не заходили сюда, а бояре считали чтение занятием для монахов. Пару раз я видела здесь высокого хмурого мужчину, вероятно, слугу отца, но он редко обращал на меня внимание. Но сегодня, едва переступив порог, я замерла. У узкого окна, куда падал блеклый свет уходящего дня, стоял палач. В руках он держал развернутую летопись. Некоторое время я просто смотрела на него, не веря глазам: все тот же мешок, все те же широкие плечи, и старинный свиток в руках. Картина казалась настолько нелепой, что я всерьез усомнилась, не померещилось ли мне, после столь ярких душевных терзаний. Но нет, видение не растворилось. Даже спустя несколько мгновений палач никуда не исчез. Услышав, как я приближаюсь, он поднял голову.

— Княжна.

Как он узнал меня по шагам? Я поджала губы.

— Не знала, что палачи умеют читать, - я не стала скрывать свое удивление. И тут память услужливо подбросила мне недавний разговор с отцом. Обида всколыхнулась во мне, медленно поднимаясь изнутри, словно темная, вязкая тина. Слова сорвались с губ прежде, чем я успела сдержаться.

— Ты рассказал отцу, — я вздернула подбородок.

В этот миг он повернулся, и я презрительно посмотрела на него. Но это не продлилось долго, ведь выдержать этот взгляд оказалось очень непросто. Его черные глаза были похожи на разверстую пропасть — стоило встретиться с ними, и все мои мысли, словно камни, летели вниз, в непроглядную тьму. Переместив взгляд чуть ниже, я попыталась рассмотреть, что именно он читал. Но палач резко захлопнул книгу. Звук оказался неожиданно громким. Я вздрогнула и едва не попятилась назад. С пожелтевших страниц сорвалась пыль, взметнувшись серым облаком между нами, будто сама книга не желала открывать свои тайны.

— Ваш отец знает о Вас больше, чем Вы думаете.

— Потому что любит меня, — резко ответила я, сморщившись от взмывшей пыли, — И защищает.

На миг в его глазах мелькнуло что-то похожее на жалость.

— Любит? — тихо переспросил он.

— Да. И я не желаю больше с тобой разговаривать.

Я попыталась пройти мимо, но он неожиданно схватил меня за запястье. По спине пробежала дрожь.

— Ты забыла, что видела в подземелье?

— Они заслужили это.

Его пальцы сжались чуть сильнее.

— Заслужили?

— Отец сказал

— Конечно, сказал.

Он шагнул ближе. Слишком близко.

— Идем.

— Отпусти меня!

— Я покажу. Что они чувствуют.

От его голоса внутри все сжималось и холодело.

— Куда ты меня ведешь?

Но он молчал, продолжая тащить меня за руку. Мы почти вылетели из библиотеки, миновали темный коридор и свернули к лестнице. Я хотела было выкрикнуть «Я княжна!», но гордость не позволила мне кичиться собой в такое напряженное мгновение, а любопытство подстегивало идти за палачом. Спускаясь вниз, я уже догадывалась, куда мы направлялись. Чем дальше мы шли, тем холоднее становился воздух. Под ногами уже не скрипели деревянные половицы — их сменил грубый камень. Когда мы оказались в подземелье, он отпустил мою руку. Кожу на запястье щипало, я схватилась за него другой рукой и покрутила, морща лоб. Он не запер дверь, но сердце затрепыхалось в груди, когда та глухо захлопнулась за спиной. Я оглянулась: мы были здесь совершенно одни. Тишина подземелья давила, словно мы находились под толщей речной воды. Где-то вдалеке мерно падали капли, и каждый звук отдавался в каменных сводах тревожным эхом. Палач молча прошел вглубь темницы. В пляшущем свете факелов его широкая спина казалась еще массивнее. Под темной тканью перекатывались мышцы, когда он остановился у стены, где висели тяжелые цепи. У меня пересохло во рту.

— Что ты собираешься делать? — мой голос прозвучал куда тише, чем хотелось.

Он снял с крюка одну из цепей. Металл звякнул, словно предупреждая меня об опасности.

— Подойдите сюда.

Я не сдвинулась с места.

— Зачем? Он медленно повернулся.

Черные, леденящие душу, глаза встретились с моими, затягивая в омут тревоги.

— Ты хотела знать правду, княжна. Так узнай ее.

Я судорожно сглотнула. Дверь по-прежнему оставалась незапертой. Я могла уйти. Просто развернуться и подняться наверх, к свету и теплу. Но тогда слова палача продолжили бы преследовать меня.

— Если боитесь, можете уйти, — он словно прочитал мои мысли, — Но тогда придется забыть обо всем и избегать этого места.

Я облизала пересохшие от страха губы и отрицательно помотала головой.

Глупая.

Сжала пальцы в кулак, заставляя себя не смотреть на дверь. Не смотреть — значит не признавать, что она существует.

— Я не боюсь, — выдохнула я.

Палач ничего не ответил. Держа в руках цепи с кандалами, он стоял у стены, чуть сбоку, как будто отрезал мне путь своим присутствием. Потом повернулся и посмотрел на меня.

— Тогда прошу Вас, княжна, — его хриплый голос пробуждал во мне странное ощущение. Непонятное, незнакомое мне. В животе зарождался не то страх, не то любопытство. Но моя пытливая голова, в которой умещалось огромное количество прочитанных книг, не могла распознать и точно назвать это чувство. Тишина растянулась между нами, плотная, вязкая, как смола. Он шагнул ближе, и только после этого я сдвинулась с места, словно боялась того, что предрекал этот шаг.

— Сюда, — он указал на стену, с которой свисали устрашающие цепи.

Я округлила глаза и раскрыла рот от оцепенения. Он прочитал ужас на моем лице и понизил голос:

— Я уже сказал, — вывел он меня из ступора, — Вы можете уйти.

Я ничего не ответила. Сжала пальцы еще крепче, так, что после на коже останутся отметины, и выступила вперед, вытягивая руки в согласии. И тут он резко перехватил их и одним легким движением задрал вверх, нависая надо мной. Я оказалась прижатой к холодной, влажной стене, перед ним, словно перед громадной темной тучей. Он прищурился, и его большие, черные глаза сузились. Как хотелось сорвать с него этот дурацкий мешок и понять, улыбается он или хмурится. Но я стояла неподвижно, тяжело дыша и подрагивая от поглощающего меня страха. Он зазвенел цепями, не отрывая от меня глаз. Вены на его исполинских руках вздувались, а грудь вздымалась, словно передо мной стоял не человек, а оживший утес. Когда он застегивал тяжелые кандалы на моих запястьях, крупные пальцы случайно коснулись моей кожи. Прикосновение было мимолетным, но в животе что-то перевернулось. От страха. Только от страха. Я очень надеюсь, что именно от него.