Хроники Глитча - 1. Сбой

Вылезаю из укрытия, растягиваю затекшие мышцы. Рана на боку ноет, но уже не кровоточит. Осматриваюсь. Лес живёт своей жизнью. Стрекот, щелчки. И, если прислушаться, лёгкое шуршание в траве.

Нацеливаю «Взгляд» на участок земли у ручья, где трава гуще. Система отзывается почти мгновенно, выделяя слабым контуром несколько мелких существ. Не Сквернолюды. Что-то меньшее.

[Железноспинка (молодая особь). Уровень: 0. Угроза: отсутствует. Примечание: источник белка. Мясо пригодно в пищу после термообработки.]

Ящерица. Размером с ладонь. Спинка отливает тусклым металлом, как старая жесть. Сидит неподвижно, греясь на плоском камне.

Белка. Значит, можно есть. Значит, не умру от голода сегодня.

Проблема в том, чтобы поймать. Подкрадываюсь медленно, замирая после каждого шага. Она не шевелится. На расстоянии вытянутой руки замираю, оценивая расстояние. Рука дрогнула от напряжения. Рванулся, чтобы накрыть ладонью.

Ящерица исчезла. Не побежала — метнулась в сторону с такой скоростью, что глаз не успел уследить. Шлёпаюсь ладонью по мокрому камню. Пусто.

Чёрт.

Осматриваю камень. На нём нет даже намёка, что тут кто-то был. Значит, скорость — её защита. Или камуфляж. Нужен другой подход.

Отхожу, сажусь на корточки, наблюдаю. Через пару минут другая железноспинка выползает из трещины. Двигается рывками, замирая надолго. Её защита — невидимость при неподвижности. Значит, атаковать нужно наверняка. С дистанции.

Оружия нет. Значит, нужно сделать.

Нахожу прямую, крепкую палку длиной в метр. Снимаю с ботинка шнурок — прочный синтетический трос. Из мультитула достаю лезвие. Минут пятнадцать работы — и лезвие примотано к концу палки смолистыми волокнами с соседнего дерева.

Руки не слушаются, просмолённые волокна липнут ко всему, кроме того, к чему нужно. Первая обмотка съезжает, как только пытаюсь её затянуть. Лезвие болтается на палке. Скрежещу зубами от бессилия. Начинаю заново, потратив ещё несколько минут на поиски густой смолы сочащейся из-под коры одного из деревьев. Её запах едкий и горький. Вязкая масса снова и снова прилипает к пальцам, но держит трос. Готовая конструкция получается кривой, ненадёжной, зато острой.

Возвращаюсь к ручью. Железноспинка на месте. Приседаю, оцениваю дистанцию. Копьё в руке кажется чужим, непослушным. Я никогда ни в кого не метал копий. Только виртуальные дротики в аркадных играх.

Прицеливаюсь. Дышу ровно. Бросаю.

Бросок ужасен. Копьё улетает в сторону, ударяется о камень и с лязгом отскакивает в воду. Ящерица испаряется.

Сижу и смотрю на неудачу. Голод скручивает желудок в тугой узел. Злость, глупая и беспомощная, подкатывает к горлу. Встаю, подхожу к воде, вытаскиваю жалкое оружие. Лезвие от удара погнулось.

Тупик.

Или нет.

Смотрю на копьё, потом на лес. Нужно упростить. Не охотиться на быструю цель. Найти что-то медленнее. Или придумать ловушку.

На ловушки нет времени. Есть нужно сейчас.

Замечаю движение у кромки воды — не ящерицу. Что-то бурое, размером с крысу, с множеством коротких лап. Копошится в иле, выискивая что-то. «Взгляд» выдаёт: [Илоед. Уровень: 0. Угроза: минимальная (может укусить). Мясо: условно-съедобное (требует длительной термической обработки).]

Медленное. Неповоротливое. И рядом с водой, где можно подкрасться.

Беру копьё уже не для броска. Как дубину. Подкрадываюсь сзади, пока тварь возится в грязи. Замахиваюсь и бью обухом лезвия по спине со всей силы.

Раздаётся глухой, влажный хруст. Существо дёргается и затихает. Стою над ним, сжимая дрожащими пальцами древко. В животе всё переворачивается. Это не игровой лут. Это убийство. Мелкое, грязное, необходимое.

Поднимаю тушку. Она тёплая, мягкая, из раздробленного панциря сочится бурая жидкость. Запах — тина и что-то кислое. Почти подавился рвотным позывом, но сглотнул. Пересилил.

Отношу добычу к укрытию. Развожу маленький, почти бездымный костер из сухих веточек, используя зажигалку с мультитула. Пламя жёлтое, обычное. Успокаивающее.

Разделываю тушку тем же лезвием. Внутренности выбрасываю в ручей. Мясо тёмное, волокнистое. Насаживаю на очищенную ветку, жарю над углями. Жир шипит, капая в огонь. Запах становится другим — резким, специфическим, но уже не отвратительным. Пахнет едой.

Когда мясо чернеет снаружи, снимаю с ветки. Обжигаю пальцы. Отламываю кусок, жую. Жёстко. Солоно. С привкусом тины и дыма. Но это еда. Настоящая.

Ем медленно, заставляя себя проглатывать каждый кусок. Голод отступает, сменяясь тяжестью в желудке. В углу зрения «Взгляд» выдаёт уведомление: [Навык «Выживание» улучшен до уровня 3. Получено: 5 XP.]

Опыт. За убийство. За еду. За то, что переступил через себя.

Смотрю на костёр, доедаю последние куски. Чувствую себя не победителем, а падальщиком. Таким же, как те Сквернолюды. Только более изощрённым. Они убивали когтями. Я убил палкой с гвоздём и съел жертву.

В этом своя правда. Я принял правила этого мира. Первое, самое главное: ешь, или тебя съедят.

И я выбрал есть.

Солнца-близнецы гаснут одно за другим, окрашивая небо в густые, ядовитые тона: сначала киноварь, потом мертвенный индиго. С наступлением темноты гул леса не стихает — он меняется. Низкая вибрация из глубин земли становится ощутимее, щелчки и стрекот смещаются в ультразвуковой диапазон, превращаясь в назойливый, сводящий с ума писк на грани слышимости.

Тушу костёр, тщательно разворачиваю угли, засыпаю влажным илом. Малейший свет станет маяком. Моё укрытие под каменным козырьком кажется жалкой норой. Натаскиваю больше веток, сооружаю подобие баррикады с единственного подступа. Не для обороны, для сигнализации. Упадёт с шумом — проснусь.

Если усну.

Стамина восстановилась до пятнадцати. Хватает, чтобы чувствовать себя человеком, а не разбитой куклой. Съедаю последний кусок мяса илоеда. Оно оставляет послевкусие пепла и тины. Жажда заставляет снова подползти к ручью, осторожно, как вору, и напиться прямо с ладони. Ночная вода ледяная, почти обжигающая.

Возвращаюсь в укрытие, прижимаюсь спиной к самому камню, кладу копьё-дубину на колени. Ночь опускается, плотная и живая. Безлунная. Но не тёмная. Грибы на стволах светятся тусклым зелёным и синим. Мхи фосфоресцируют слабым серебряным светом. Красиво и безумно жутко. Весь лес превратился в гигантский, пульсирующий неоновый организм.

Сижу и слушаю. Через час начинают выть. Далеко. Звук не волчий — ниже, горловой, с металлическим подзвоном, как скрежет по листу жести. От него по спине бегут мурашки.

Закрываю глаза, но не сплю. Дремлю урывками, просыпаясь от каждого шороха, от каждого изменения в палитре ночного гула. «Взгляд» в темноте работает хуже — интерфейс мигает, строки расплываются. Видимо, система тоже нуждается в свете. Или в чём-то другом.

Поэтому почти пропускаю их. Два силуэта, выплывающих из-за деревьев. Идут не спеша, неторопливо, будто патрулируя территорию. Очертания сливаются с тенями, но светящиеся мхи выхватывают детали: кривые спины, длинные, болтающиеся руки, тяжёлые, шаркающие походки.

Сквернолюды. Но не те, утренние. Крупнее. Идут целенаправленно.

Замираю, вжимаясь в камень, стараюсь не дышать. Они в тридцати метрах, на противоположном берегу ручья. Двигаются вдоль воды. Прямо к моему укрытию.

«Взгляд», наконец, фокусируется. Выдаёт информацию с задержкой:

[Сквернолюд-падальщик. Уровень: 2.]

[Сквернолюд-падальщик. Уровень: 2.]

[Состояние: поиск добычи. Агрессия: высокая.]

Второй уровень. Всего на единицу больше, но в условиях реального мира эта единица может означать всё что угодно: большую силу, скорость, живучесть.

Останавливаются как раз напротив укрытия. Один наклоняется, тычется мордой в землю. Что-то унюхал. Мой след? Остатки костра? Запах мяса?

Второй поворачивает голову, уставляет пустые глазницы прямо через ручей, в мою сторону. Спина холодеет. Видеть меня он не может. Но смотрит. Чует.

Издаёт низкое, булькающее рычание. Его напарник поднимает голову.

Переходят ручей. Не спеша. Вода брызгает из-под когтистых лап. Расстояние сокращается. Двадцать метров. Пятнадцать.

Моя баррикада из веток — детская забава. Разнесут одним ударом.

Знакомая липкая паника лезет в горло. Сжимаю древко копья. Драться с двумя? С уровнем два? Самоубийство.

Нужен план. Лихарадочно вспоминаю. Слабость: яркий свет. Дезориентация. Светящихся ягод нет. Но есть огонь. Вернее, тлеющие угли под слоем ила.

И есть светящийся мох, который видел днём — тот, что фосфоресцирует. Растёт неподалёку, на старом пне. Если бросить в угли...

Риск. Огромный риск. Но другого выбора нет.

Сквернолюды в десяти метрах. Уже различают укрытие. Один щёлкает когтями по камню, принюхивается.

Отползаю глубже под козырёк, к тому месту, где тушил костёр. Руками, не глядя, начинаю быстро раскапывать ил. Пальцы натыкаются на тепло. Угли. Ещё живые. Выгребаю горсть, смешанную с землёй и пеплом. Горячо, но не обжигающе.

Выглядываю. Они в пяти метрах. Один уже протягивает коготь, чтобы сгрести ветки баррикады.

Вскакиваю. Не для атаки. Рвусь в сторону, к пню со мхом. Движение резкое, неожиданное. Оба Сквернолюда вздрагивают, на мгновение застывают.

Добегаю до пня, хватаю крупный, холодный ком светящегося мха. Разворачиваюсь. Ближайшая тварь уже делает прыжок ко мне, её пасть распахивается в немом рыке.

Швыряю ком мха не в неё, а под её ноги, прямо на тлеющие угли, что выронил на бегу.

На долю секунды ничего. Потом мир вспыхивает.

Не взрывом. Ослепительной, бело-синей вспышкой, будто кто-то поджёг магниевую шашку. Свет физически болезненный, выжигает изображение на сетчатке. Зажмуриваюсь, отпрыгиваю назад.

Слышу визг. Не один — два пронзительных, полных боли и ярости звука. Приоткрываю глаза, вижу только цветные пятна. Два силуэта мечутся на месте, ослеплённые, сталкиваются друг с другом, рычат и царапают воздух.

Не жду. Бегу. Не к укрытию — прочь, вглубь леса, в противоположную от ручья сторону. Ноги подкашиваются, сердце колотится где-то в висках. Бегу, спотыкаясь о корни, не разбирая дороги, только прочь от этого места, от света, от визга.

Бегу, пока в груди не начинает рвать на части, пока «Взгляд» не замигает красным предупреждением об истощении. Тогда рухаю за очередной валун, в густую тень, и лежу, хватая ртом липкий, холодный воздух.

Сзади тихо. Свет погас. Визг стих.

Лежу и дрожу. Не от страха. От напряжения. От понимания, что снова выжил. Не силой. Не умением. Хитростью. Знанием.

Перевожу дух, медленно сажусь. Ночь вокруг снова просто ночь — густая, светящаяся, полная звуков. Но теперь я знаю, что ночь здесь принадлежит не мне. Она принадлежит им. И выжить в ней можно, только если думать быстрее и быть грязнее.

Смотрю на карту в «Взгляде». Отметка дыма всё ещё далеко. Но теперь между мной и ею лежит не просто дистанция. Лежит ночь. И в ней уже знают, что я здесь.

Нужно двигаться. Сейчас. Пока они не оправились и не пошли по следу.

Поднимаюсь на ноги, отряхиваюсь. Стомлен, но жив. Выбираю новое направление, в обход того места, откуда бежал. Иду. Не к спасению. К следующей точке в этой игре, где цена ошибки — не перезагрузка, а конец.

Иду всю оставшуюся ночь. Не бегу — иду, потому что бежать больше нет сил. Ноги двигаются на автомате, спотыкаясь о невидимые в полумраке корни. Глаза слипаются, но сон — роскошь, которую не могу себе позволить. Каждые несколько минут останавливаюсь, прислоняюсь к стволу и просто слушаю. Лес звучит по-прежнему: гул, писк, редкие далёкие выти. Ничего похожего на тяжёлое шарканье Сквернолюдов.

Светящиеся мхи и грибы становятся ориентирами. Освещают путь слабым, обманчивым светом, достаточным, чтобы не врезаться в деревья, но недостаточным, чтобы разглядеть что-то дальше пяти шагов. «Взгляд» в этой тьме работает через раз, выдавая расплывчатые предупреждения о рекалибровке.

Пью воду из скоплений росы на широких листьях, жую жёсткие, безвкусные стебли какой-то травы, которую система пометила как «условно-съедобную». Организм принимает это без энтузиазма, но протестует уже тише. Голод и жажда становятся фоновым состоянием, как эта вечная вибрация в земле.

Думаю о дыме. Он — мой единственный вектор в этом хаосе. Если там люди — что они из себя представляют? Другие «провалившиеся»? Аборигены, которые уже приспособились к этим правилам? Или что-то похуже?

Когда небо на востоке начинает светлеть, не солнцем, а ровным, безликим светом, понимаю — сбился с курса. Ручей остался где-то позади и слева. Иду по склону, поросшему редкими, корявыми деревьями с листьями, похожими на ржавое железо. В воздухе висит странная, электрическая свежесть, предвестник чего-то.

Выбираюсь на небольшую каменистую гряду, чтобы сориентироваться. И тут вижу его. Знак.

Вырезан на плоской поверхности скального выступа, смотрящего на долину внизу. Не стрела и руна, как у ручья. Это другой символ. Три пересекающиеся дуги, напоминающие стилизованный щит или вентиляционную решётку. А под ним — та же угловатая буква, что и на первом знаке, но перечёркнутая одной чертой.

«Взгляд» отзывается мгновенно, уже без помех в утреннем свете.

[Метка обнаружена. Анализ…]

[Принадлежность: Нейтральные выжившие (клановое обозначение: «Щит»).]

[Предупреждение: территория патрулируется. Риск нежелательного контакта: средний.]

[Информация: символ «перечёркнутой основы» указывает на покинутую или временную стоянку. Будьте осторожны.]

Покинутая стоянка. Значит, люди здесь были, но ушли. Почему? Опасались чего-то? Переселились?

Подхожу ближе, касаюсь пальцами выреза. Края острые, работа сделана металлическим инструментом, не когтями. На земле под скалой замечаю следы — не трёхпалые, а отпечатки подошв. Несколько пар. Разного размера. И рядом — несколько окурков самокруток из какого-то тёмного, волокнистого листа.

Поднимаю один. Он лёгкий, сухой. Пахнет табаком и чем-то горьким, лекарственным. Свежесть? Трудно сказать. Но пепел ещё не развеяло ветром полностью.

Значит, были здесь недавно. Возможно, несколько дней назад.

Осматриваюсь. С гряды открывается вид на долину. Лес внизу гуще, темнее. И там, почти точно по направлению, куда указывал первый знак у ручья, снова вижу дым. Теперь он ближе. Гораздо ближе. Тонкая, серая струйка, поднимающаяся из-за стен высоких, тёмных деревьев. Не из трубы. Из нескольких источников. Будто там не один костёр, а несколько.

«Щит». Патрули. Покинутая стоянка. И дым лагеря в долине.

Логика складывается в уродливую, но понятную картину. Эти «нейтральные выжившие» не сидят на одном месте. Перемещаются. У них свои маршруты, свои знаки. Та скала — наблюдательный пункт. А теперь их лагерь там, внизу.

Мой квест обновляется без всякого уведомления. Цель «следуйте к ориентиру» сменяется на «исследуйте источник дыма». Система подтверждает догадки.

Спускаюсь с гряды, снова углубляюсь в лес. Теперь иду не просто к абстрактной цели. Иду к людям. Со всеми вытекающими. Они могут помочь. Могут принять за своего. А могут увидеть угрозу, странного незнакомца в непонятной одежде, и прирезать у входа в лагерь.

Нужен план. Нельзя просто выйти к ним с поднятыми руками. Нужно наблюдать. Изучать. Понять их распорядок, охрану, настроение.

Двигаюсь медленно, использую каждый куст, каждое дерево как укрытие. «Взгляд» помогает, подсвечивая наиболее скрытные пути подхода. Навык «Скрытность», которого формально нет, начинает расти от самой практики — система то и дело выдаёт уведомления [Принципы маскировки применяются… эффективность повышается…].

Через час выхожу к опушке. За ней начинается расчищенная полоса, а дальше — частокол. Невысокий, кривой, собранный из заострённых стволов деревьев с металлическими прожилками. За частоколом виднеются крыши — не дома, а навесы, шалаши, прижатые к огромным, полузасыпанным землёй конструкциям из ржавого железа и арматуры. Это не поселение. Это свалка, превращённая в крепость.

Последний Приют. Название приходит само собой, и «Взгляд» тут же подхватывает, помечая локацию.

Залегаю в густой поросли у самой опушки, в пятидесяти метрах от ворот — грубого сооружения из скреплённых болтами металлических листов. У ворот стоят двое. Люди. В потрёпанной, многослойной одежде, с оружием в руках — не огнестрельным, а чем-то вроде алебард или длинных копий с самодельными наконечниками. Их лица скрыты капюшонами и шарфами, но по осанке видно — не спали уже долго. Они настороже.

Наблюдаю. Патруль у ворот сменяется каждые два часа. Смена проходит молча, кивками. Иногда кто-то изнутри приносит им что-то похожее на плошку с едой. Едят, не снимая масок, поворачиваясь спиной друг к другу, чтобы прикрывать сектор обзора.

Это не дружелюбные поселенцы. Это солдаты на передовой. И их передовая — весь этот мир.

У меня нет ничего, что может служить пропуском. Ни знаний, ни товаров, ни оружия. Только голод, жажда и история провала, в которую никто не поверит.

Но оставаться снаружи тоже нельзя. Ночь снова наступит. А в ночи патрулируют не только люди.

Вижу, как к воротам подходит группа из трёх человек с пустыми котомками за спиной. Охотники или собиратели. Что-то коротко говорят стражникам, те отодвигают тяжёлый засов, и группа скрывается внутри. Ворота захлопываются с глухим, окончательным звуком.

Значит, вход и выход возможен. По какому-то регламенту.

Мне нужно попасть внутрь. Не как просителю. Как тому, кто может быть полезен. Но для этого нужно понять, что здесь ценят. Или дождаться момента, когда бдительность ослабнет.

Отползаю от опушки, нахожу более глухое место, густо заросшее колючим кустарником, устраиваю новое временное укрытие. Отсюда могу наблюдать за воротами в бинокль, которого у меня нет. Приходится полагаться на зрение и «Взгляд», который в режиме наблюдения даёт небольшое увеличение.

Достаю последний кусок сухпайка, разрываю упаковку. Есть нужно понемногу, растягивая. Жую безвкусную массу и смотрю на дым, поднимающийся над частоколом. Там еда. Там безопасность. Там ответы.

И туда мне предстоит попасть. Хитростью, силой или удачей. Но попасть.