Реставратор

Флоренция, около 1278 года

Маэстро Чимабуэ привел своих учеников в строящуюся церковь Санта-Мария-Новелла. Стены уже стояли, но еще не были закончены нефы. Повсюду копошились каменщики. Не был убран строительный мусор. Художник страстно желал получить заказ на роспись стен церкви и решил обсудить с учениками возможные сюжеты.

Когда они в очередной раз вышли наружу, чтобы проникнуться грандиозностью строения, со стороны больницы Сан-Паоло к ним приблизился незнакомый мальчик. Держался он с достоинством знатного горожанина, хотя выглядел едва ли старше Джотто. Яакоб сразу отметил для себя его выразительный нос и сжатые, чуть выпяченные вперед губы. Мальчик поклонился маэстро Чимабуэ, поприветствовал Джотто, как старого приятеля и сдержанно кивнул Яакобу.

— Кто этот юноша?—, украдкой шепнул Яакоб в ухо Джотто, когда маэстро Чимабуэ заговорил с мальчиком.

— Его зовут Данте Алигьери.

Яакоб задумался. Он не впервые слышал это имя.

— Помнишь песенку, которую я тебе показывал на Благовещение. Ее сочинил Данте.

Яакоб вспомнил. Накануне праздника, когда учителя не было в мастерской, Джотто вдруг принялся неумело напевать песенку, показавшуюся Яакобу грустной и забавной. Несмотря на простоту, в ней оказался большой смысл.

— Да, там было что-то о любви к младой донне,— сказал он.

— Точно,— обрадовался Джотто,— он уже давно влюблен в живущую по соседству Биче ди Портинаре, дочь банкира, и пишет о ней почти в каждой своей песне. Называет ее благороднейшей и учтивейшей, а сам ни разу с ней не заговорил.

Яакоб покачал головой и отвернулся. Он еще не изведал, что значит, быть влюбленным. Повернувшись, он увидел, что маэстро еще разговаривает с юным поэтом. Он невольно прислушался к разговору.

— Буду рад увидеть ваши новые работы, маэстро,— сказал Данте,— они всегда вдохновляют и касаются потаенных уголков души.

К сожалению их беседа подходила к концу и они обменивались вежливыми любезностями.

Поклонившись, Данте ушел по прямой виа делла Скалла. Яакоб замер, как во сне, еще на несколько мгновений, глядя ему вслед. К жизни его вернул окрик учителя.

Уже потом, во время шествия на площади перед Баптистерием в честь святого Иоанна Крестителя, Джотто показал Яакобу саму Биче. Девочка в белоснежных одеждах, на вид не больше двенадцати лет, шла в сопровождении взрослой женщины. Она казалась нежной и беззащитной, как первый весенний цветок. Когда девочка проходила всего в нескольких шагах, Яакоб, ощутив изливающуюся от нее свежесть, смог осознать природу тяготения к ней Данте. Он заставил себя отвернуться, чтобы Джотто не заметил излишней увлеченности, отраженной на его лице. Впредь, он случайно видел ее лишь однажды, в тот же год, но, еще долго ловил себя на том, что выискивает ее лицо в каждом скоплении горожан.

* * *

Флоренция, около 1280 года

Он чувствовал, что его обучению в мастерской маэстро Чимабуэ скоро придет конец. Учитель, известный строгостью характера, не захочет мириться с замечаниями ученика. Яакоб не был в состоянии уразуметь, по какой причине тот до сих пор сдерживал себя.

На правах старшего он не редко позволял себе высказывать замечания Джотто.

Обычно это проходило гладко. Джотто, стремящийся любыми способами повысить свое мастерство, прислушивался и старался следовать подсказкам Яакоба, хотя они часто противоречили наставлениям учителя.

— Как ты изображаешь кисти рук? Они у тебя словно лишены костей и сделаны из мягкой глины. На самом же деле, как и все тело, это остов и плоть, обтянутые кожей. Старайся выписывать их вернее. Под оболочкой должно угадываться внутреннее содержание,— сказал Яакоб и отвернувшись пробормотал,— или, по крайней мере, скрывай их в складках одежды.

Но, однажды он нашел в себе смелость не согласиться с маэстро. Их разговор произошел при Джотто, который не мог найти себе места на протяжении всего спора.

Яакоб высказал мысль о том, что рисовать нужно, отображая действительность.

— Следует показать зрителю, что я был там и видел. А потом отобразил. — Ты не мог этого видеть. Изображать надо так, как об этом сказано в писании. Есть давно сложившиеся каноны, а ты предлагаешь их сломать.

— Каноны требуют рисовать замершую картину. Статичную. Почти нечитаемы чувства изображенных людей, их эмоции, переживания. А я уверен, что картина должна показывать определенное мгновение из жизни. Когда ты смотришь, то должен видеть то, что было до этого мгновения и то что будет после.

Ничего не ответив, маэстро Чимабуэ развернулся и вышел из мастерской.

Только после этого Яакоб вспомнил о Джотто и оглянулся. Тот стоял в углу, даже не пытаясь скрыть испуганного выражения на лице. Яакоб был уверен, что не смог убедить учителя, но позже он стал замечать изменения в его работах. Он не мог этого объяснить, но лики на картинах маэстро казались ему живее. И с Джотто у них было много бесед на эту тему. Друг задавал ему бесконечные вопросы, а потом долго думал над ответами. Яакоб видел после этого иное построение его рисунков, на котором люди и их окружение были ближе к реальности.

К Яакобу Брейлю постепенно приходило понимание того, что он уже может работать самостоятельно. Вначале он гнал от себя эти мысли и невольно оглядывался, словно кто-то мог их подслушать. Вскоре он стал возвращаться к ним все чаще. Он знал, что со многими работами смог бы справиться так же, как маэстро. Он даже допускал мысли, что у него все получится даже успешнее. Он не хотел расстроить своим уходом учителя. С болью в душе он думал и о том, что придется расстаться с Джотто, лучшим и единственным другом. Но, сделать этот шаг было необходимо. Вскоре судьба преподнесла ему удобный случай, найдя решение за него.

За три мешка шерсти Яакоб выменял у знакомого монаха из монастыря Сан-Марко, переписывавшего книги для монастырской библиотеки, палимпсесты, несколько листов пергамента, с которого старый текст был удален. Свежевыделанный пергамент был намного дороже. Яакобу не раз доводилось наблюдать, как монахи отмачивали кожи в извести, очищали от волосков, вновь отмачивали, растягивали и скребли. После этого кожи нужно было обезжирить и отбелить. Мысль попробовать рисовать на пергаменте давно не давала ему покоя. Но, позволить себе даже один лист он не мог.

Палимпсесты тоже были недешевы, но это был выход. Боясь неудачи, он не сказал о своих опытах ни учителю, ни даже Джотто. Для работы с пергаментом он смешал краски с клеем особым способом, чтобы они не расплывались и не теряли яркости на иной основе. Пробы разных рецептов на маленьких кусочках пергамента взяли у него у него больше двух месяцев из-за того, что приходилось таиться.

Когда он закончил рисунок на первом листе, результат окрылил его. Лик изображенного младенца казался живым. На втором листе он изобразил пастуха с овцами и тоже порадовался получившемуся произведению. Осталось выяснить, насколько такие картины долговечны. Нужно было ждать годы, десятилетия , а лучше столетия. Но, Яакоб не был властен над временем.

Когда он растянул на раме третий лист, в мастерскую вбежал Джотто. Он хотел сообщить что-то важное, но увиденные картины вытянули его лицо и лишили дара речи.

— Что это?— Выдавил он, наконец,— как ты это сделал? Это ткань?

Яакоб отвернул изображения от него, в тайне радуясь произведенному эффекту.

— Потом расскажу. Ты нес какую-то весть?

— Да.— начал говорить Джотто, не в силах отвести взгляд даже от тыльной стороны картин,— к нам едет знатный франк. Говорят, приближенный царственной особы, графа Триполи, Боэмунда VII. Ходят слухи, что он ищет художника для двора. Он будет смотреть наши картины. Но запомни, он ненавидит фламандцев. Его брата убили во Фландрии, из-за какого-то глупого раздора. Тот был большим придворным чином у короля Филиппа III.

Яакоб удивился, откуда его приятель все это знает, но, он не стал расспрашивать.

Франка звали граф Годфри Буйонский. Уже вытянувшемуся к двадцати годам Яакобу он показался показался горой с рыжей бородой и усами. В просторной мастерской ему было тесно. Он медленно подходил к каждой работе, с которой слуги, забегающие вперед сдергивали покрывающее полотно.

Граф придирчиво оглядывал картину, отходил назад, щурился, как от ярких лучей солнца, хотя свет, проникающий в помещение, через большие окна был мягким и спокойным. Иногда он прикладывал к изображению огромную лапищу.

— Кто рисовал эту?

Он указывал на двух рыцарей, готовившихся к поединку перед городскими стенами.

Яакоб вздрогнул. Это была его работа, причем далеко не самая лучшая и даже незавершенная.

Он сделал шаг вперед и склонил голову.

— Ты уже знаешь, что мы выбираем достойного художника ко двору сиятельного графа Триполи?— Спросил он.

Яакоб кивнул.

— Слухи здесь распространяются, как мухи над мертвецами на поле битвы,— рявкнул Годфри. Его громозвучный голос заполнил все помещение, но недовольства в нем не было.

— Готов ли ты отправиться с нами на Святую землю?

Яакоб оглянулся на Джотто. Глаза того горели. Яакоб не заметил в них и тени разочарования.

«Святая земля! Художник! Графский дворец!»— пронеслось в его голове.

— Почту за честь, Ваша милость,— сказал он.

Яакоб с трудом сдержался, чтобы все чувства не отразились на его лице. Но, верно, ему это удалось не вполне. От графа Годфри это не укрылось.

— Как тебя зовут, юноша?

Яакоб открыл рот, но в тот же миг вспомнил предупреждение друга о фламандцах.

— Жак...— выпалил он,— Жак де Брейль, сир.

* * *

Без четверти семь вечера серебристым пятном «Рено-Меган» влетел в Мучной переулок со стороны канала Грибоедова. Макс припарковал машину сразу за поворотом. До агентства он решил пройтись и перекусить захваченным по дороге сэндвичем. Ему не удалось выкроить время на нормальный обед. Ощущение испытываемое им вполне можно было назвать наслаждением. Или он был настолько голоден, или сэндвич оказался неожиданно вкусным. Свежий хлеб с хрустящей корочкой, курица и бекон. Макс пожалел, что не захватил в той забегаловке бутылку пива.

В кармане задрожал телефон. Макс выбросил пустую упаковку в урну и ответил. Звонил Алик.

— Я по поводу Левиной,— сообщил он.

— Кого?— Не сообразил Макс.

— Ани Левиной, журналистки

— Она не получала задание, готовить репортаж о художнике Мордвинове. Программу о нем никто не готовит.

— Как и преполагалось,— заметил Макс и поблагодарил Алика.

В тот момент, когда Макс подошел к четырехэтажному зданию, в котором располагалось агентство, у входа затормозил джип. Дверь со стороны водителя уверенно распахнулась и из машины не по возрасту проворно выскочил полковник.

Они посмотрели друг на друга, затем на вход в агентство. После этого их взгляды вновь встретились.

— Пройдемся?— предложил Лесин.

Макс согласно кивнул. Они направились в противоположную сторону от канала Грибоедова. В эти вечерние часы ярко освещенная набережная канала еще была заполнены перемещающимися во всех направлениях жителями и туристами. Много шума и толкотни. Галдеж и свет сейчас были не для них.

Они шли молча. Пересекли Садовую и по Апраксину добрались до набережной Фонтанки. Здесь царило умиротворение. Редкие автомобили, беззвучные прохожие. Они спустились вниз, ближе к воде. Туда, где на причале стоял прогулочный кораблик. Опустились на ступеньки. Тишину здесь нарушали только всплески воды о гранит.

— О чем думаешь?— прервал молчание полковник.

Вопрос Лесина словно катализировал умственную деятельность Макса. Если нет ошибки и первую скульптуру лепили с пропавшего брата Инны Волоховой, во втором случае с самого начала нужно было искать подобную связь. Это должен понимать любой человек с мозгами. Особенно опер.

— Мы упустили кое-что важное. Поручи своим срочно поднять дела по пропавшим без вести за последние полгода по Питеру. Нужно искать прототипа второй скульптуры. Не обнаружат за полугодие, пусть ищут среди пропавших за год. Если не найдется среди них, то по ближайшим районам области.

— Непростая задачка. Ты представляешь порядок цифр? Только в Питере за год заявляют о пропаже более полутора тысяч человек.

— Тех, кого обнаружили живыми, можно отложить.

Не теряя времени, Лесин набрал номер и коротко объяснил задачу Маковскому.

Фонари дрожали в темной воде реки. Макс взглянул на часы. Стрелки показывали половину восьмого.

— Куда торопишься?— спросил полковник.

— Собираюсь зайти к искусствоведу. Нужно кое-что проверить.

— Мы же собирались прогуляться.

— Прогуляемся. Только в разные стороны. Ты обратно, а я до Загородного проспекта.

Макс вынул из кармана ключи.

— Моя машина в начале переулка. Попроси Алика, чтобы перегнал ее к Пяти углам через пару часов. Я его потом подброшу, куда скажет.

Лесин взял ключи и поднялся.

— Удачной прогулки,— сказал он.

Макс сидел обложенный книгами в квартире консультанта. Он был один. Полтора часа назад он появился в этой, уже ставшей привычной квартире искусствоведа и задал один вопрос.

— Олег Ильич, почему? Я хочу понять, почему Кваренги? Он известный зодчий, создававший неповторимое лицо города. Но, почему он?

— Кваренги?— искусствовед покачал головой,— а по поводу местонахождения первой статуи у вас уже есть сложившиеся соображения?

— Думаю, да. Летний сад... Выставка скульптур под открытым небом?

— Ну-ну, возможно, вы и правы. Хотя и на Лазаревском кладбище есть надгробные памятники. Своего рода выставка.

Он подошел к полкам, вглядываясь в корешки книг и вытаскивая некоторые. Затем он подошел к столу и положил их перед Максом.

— Я не знаю, поможет ли вам это, но, если есть информация, способная разъяснить ситуацию, она должна быть здесь,— сказал он, поглаживая книги.

Он собирался сказать что-то еще, но ему помешал телефонный звонок. Извинившись, он ответил и вышел из кабинета.

Стук вернулся через минуту и, разведя руками, сообщил, что ему необходимо уйти.

Макс непонимающе взглянул на него.

— Это по работе,— объяснил хозяин квартиры,— отложить, а тем более перенести не могу.

Он улыбнулся и добавил:

— Но вы можете спокойно работать.

— Вы собираетесь оставить меня одного?

— А вы боитесь?

Макс пожал плечами.

— Если не вернусь к моменту, когда соберетесь уходить, просто захлопните дверь,— сказал Олег Ильич.

Перед уходом Стук остановился на пороге и, пожав плечами, обернулся.

— А что вас так беспокоит Кваренги? Скульптура Красоты в Летнем саду это не менее странное соседство. Вы не находите?

Макс взглянул на названия книг.

«Петербург» Курбатова, двухтомник Вигеля «Записки».

Перед тем, как он прочел название следующей, в кармане завибрировал телефон.

Это снова был Алик.

— Я опять о Левиной, журналистке,— сообщил он,— не смотря на то, что она врет, ее можно вычеркивать из списка подозреваемых. Я проверил. У нее железное алиби на скульптуру Волохова. С примерного момента исчезновения Волхова и до выставки его статуи она была в Питере в общей сложности около полутора дней. Улетела в командировку, когда Олег еще не числился в пропавших, и вернулась чуть больше, чем за день до выставления его статуи и ее репортажа из Летнего сада. Не могла она ни похитить Олега, ни изваять его статую за это время. Кроме того, я вообще сомневался в ее причастности. Старые скульптуры не ее работа, да и как худенькая девушка могла похищать крепких мужиков?

— Спасибо, Алик. Хорошая работа.

Затем он открыл первую книгу, положив рядом блокнот с ручкой.

Через полтора часа была исписана почти треть блокнота. Упоминания о Джакомо Кваренги Макс нашел у обоих авторов.

Ему очень нравился витиеватый стиль Вигеля, современника архитекора, и он даже выписал несколько абзацев. Подойдя к окну, он перечитал один из них.

«Старик Гваренги часто ходил пешком, и всяк знал его, ибо он был замечателен по огромной синеватой луковице, которую природа вместо носа приклеила к его лицу”.

У Курбатова Макс нашел похожее описание архитектора.

«Наружность Гваренги была довольно курьезна. Толстый, неуклюжий, с громадным синебагровым носом и грубым, громким голосом, Гваренги обращал на себя внимание во время прогулок по Петербургу».

Искусствовед Курбатов объяснил и забавный факт о произношении имени великого архитектора.

«Официально фамилия итальянского архитектора писалась «Кваренги». Однако вскоре автор непревзойденных архитектурных шедевров потребовал называть себя «Гваренги». Это случилось из-за многочисленных насмешек, связанных с его некрасивостью и карикатур, типа той, «которая изображает Гваренги на черепахе, окруженной квакающими лягушками, заставляет думать, что первый слог его фамилии подавал повод к поддразниванию. Отсюда вполне вероятно его желание изменить произношение слова». Вигель писал об этом же.

«На шаржах и карикатурах... сверху или снизу обязательно встречалась обидная надпись «Ква—ква». Подобное издевательское произношение своей фамилии, похожее на вечернее кваканье лягушек, побудило зодчего добиться у официальных лиц решения о смене первой буквы своей фамилии».

Вместе с тем оба автора называли архитектора «гениальным творцом красоты». «Этот человек соединял все, и знание и вкус, и его творениями более всего красится Петербург...».

Может быть, это то, что нам нужно? Макс несколько раз зажмурился, напрягаяя веки. Гимнастика для уставших глаз. Затем он поднялся со стула, чтобы размять мышцы после долгого сидения. Нужно было отвлечься. Информация почерпнутая из книг должна уложиться в голове. Он подошел к окну, вертя между пальцами и перебрасывая из руки в руку небольшой нож. Он смотрел на прохожих, машины, дома. Ему было хорошо в Питере. Те долгие годы, которые он прожил за его пределами иногда казались сном. Но в том сне были люди, места и предметы, которые он не переставал вспоминать и любить, которые были ему дороги. Там были женщины, которых он любил и которые любили его. Там были друзья. Там были запахи, по которым он скучал. Там были старые камни, свидетели событий нескольких тысячелетий, до сих пор оберегающие тайны прошлого. Его тянуло туда. Людей всегда тянет в те места, которые хранятся в их воспоминаниях. Люди, места, запахи. Он не скучал по предметам, окружавшим его там. За исключением одного. Его коллекция холодного оружия. Почти с каждым экспонатом этой небольшой коллекции была связана история. Макс перебирал их в памяти, вспоминая где был каждый из них прежде, чем попал к нему. О некоторых он думал с трепетом. Там были экземпляры, спасшие ему жизнь. Ему могли возразить, что это лишь куски металла, но он думал о них, как об одушевленных предметах. Конечно, они не значили бы много без умения и сноровки хозяина. Он старался поддерживать себя в форме. Ежедневные полноценные тренировки не удавались. Но несколько упражнений он успевал сделать каждый день. Лесин притащил ему интересный экземпляр. Изящный симметричный клинок пятимеллиметровой толщины. Рукоятка аккуратно обмотанная кожаной тесьмой. Макс изготовил для него ножны с пружинным механизмом и с креплением на запястье. По образцу, хранившемуся в его коллекции и когда-то сделанным бывшим уголовником по кличке Токарь. А этот экземпляр от полковника был неизвестно откуда и непонятно чей. Без истории, без судьбы. Макс называл его «подкидыш». Он чистил его, точил. Он был уверен, что если не отдавать тепло предмету, то он может в какой-то момент подвести. Рассчитывать можно только на друзей. «Подкидыш» стал ему преданным другом.

Макс вернулся к столу и открыл блокнот. Даже прочитав свои выписки дважды, он пока не понимал, чем все это заинтересовало его. Тут было что-то на уровне интуиции. Он сунул листок в карман, намереваясь вернуться к ним позже.

Перед тем как уйти он остановился в дверях. В голове всплыли слова Стука о статуе в Летнем саду.

* * *

В начале десятого вечера Макс подъехал к агентству. Входная дверь была заперта. На звонок вышел скучающий охранник.

— У себя?— спросил его Макс. Тот кивнул и отошел в сторону.

Макс без стука вошел в кабинет Лесина. Полковник был не один. Настольная лампа ярко освещала поверхность стола, образуя на ней круглое желтое пятно и частично выхватывая из темноты папку с документами, лежавшую на коленях посетителя. Помимо нее свет в помещение проникал лишь сквозь опущенные римские шторы. Полумрак не позволил Максу сразу разглядеть гостя. Когда глаза привыкли к слабоосвещенному помещению, он смог определить только пол человека, глубоко погруженного в кресло. Это была женщина. Она перебирала документы в папке, выборочно читая некоторые из них.