Реставратор

Кроме росписи стен, Яан Мартен много работал дома. Он писал картины на дереве. Лики святых и библейские сюжеты.

* * *

Маленький Яакоб не мог понять, что происходит внутри него. Он скучал по дому, по братьям и сестрам. Впервые, с тех пор, как он помнил себя, ему приходилось спать в чужом месте. Он не знал, как вести себя, чтобы не вызвать гнев хозяина. Но, больше этого он боялся старших учеников художника. Их было двое. Марк и Петер. Они не отличались дружелюбностью и вели себя так, словно хозяин взял Яакоба в дом с единственной целью — прислуживать им обоим.

Девятилетний Яакоб вздрагивал от каждого их окрика.

— Принеси мешок извести из кладовой!

— Это не тот, отнеси и найди нужный!

— Беги за водой!

— Кувшина мало, неси ведро!

— Поторапливайся, краска сохнет!

Он выполнял их поручения бегом, а они все равно кричали, что он двигается, как еще не сдохшая поздней осенью муха. Зачастую, крики сопровождались у них тычками и подзатыльниками.

Младший из них, Петер, был выше Яакоба на целую голову. Фактически его хозяевами большую часть дня являлись эти двое, а не мастер Мартен.

Яакоб не спорил с ними и старался двигаться еще быстрее. Даже дурацкие детские слезы, выступавшие в кладовой, где его никто не видел, он смахивал с лица на ходу.

Только вечерами, после самых тяжелых дней, когда эти двое отправлялись спать, он тихо выскальзывал из дома. Зная, что его накажут, если отсутствие обнаружится, Яакоб спускался к берегу Лее, садился, облокотившись на деревянный столбик, почти полностью скрывавший его от редких прохожих, свешивал ноги вниз и плакал.

Сквозь слезы видел искрящуюся в свете луны рябь на воде. Завороженно смотрел на бегущую воду, омывающую выступающие из реки дома. Слезы высыхали на его лице. Он забывал обиды. Он наслаждался красотой окружающего мира. Линии, сочетание красок, сливающиеся в прекрасные картины, сотворенные природой, были тем единственным, что вносило умиротворение в его душу и приводило в порядок мысли. С каждым днем его все больше влекло ремесло хозяина. Это было, как колдовство. Несколькими движениями вдохнуть душу в безжизненную поверхность. Позволить другим видеть то, что рождалось только в твоем воображении или то, что тебе удалось подсмотреть, сидя у реки. Как все они могли проходить мимо, не замечая такой красоты. Две птицы, опустившиеся на карниз. И перья их хвостов вдруг превратились на фоне стены в удивленные глаза.

А когда во время выступления заезжих гистерионов у церкви святого Якова выпал редкий снег. Всего лишь на какой-то час, перед тем, как растаять, он создал пышную шапку у основания деревянного шпиля над колокольней и причудливые белые фигурки на кустиках у дома весовщика. Вначале такие легкие и пушистые, они вскоре превратились в жесткие, бездушные, но чудесная картинка надолго запечатлилась в голове Яакоба.

Он мог часами наблюдать за причудливо изогнутыми ветками, превратившимися его воображением в иссохшие старушечьи пальцы. Мог рассматривать постепенно вытягивающиеся к концу дня тени, образующие таинственные линии, контуры, силуэты, изменяющиеся по мере приближения солнца к крышам и растворяющиеся в сумерках. Игры со сверстниками не влекли его. Вскоре мальчишки перестали приглашать этого странного подростка для участия в своих забавах. Куда интересней и увлекательней для него было отойти подальше от дома, уединиться вечером на берегу Шельды и наблюдать за тенями.

Он испытывал необъяснимую тягу к красоте и совершенству. В своем воображении он даже пытался исправить подмеченные недостатки природы. Поломанную ветвь превращал в молодой побег, иссушенный за лето ручей наполнял водой, а изъеденный тлей лист представлял молоденьким, клейким, только что выбравшимся из почки.

* * *

Через три месяца Яан Мартен позволял мальчику самостоятельно готовить краски. Через полгода мастер начал брать его с собой. Яакоб быстро усваивал сложную науку фресковой живописи. Он помогал Петеру и Марку готовить из гашенной извести и кварцевого песка штукатурный грунт. Чтобы штукатурка не растрескивалась они добавляли солому и пеньку. Затем старшие ученики под руководством мастера накладывали грунт в два слоя. В присутствии хозяина они не позволяли себе обычные издевки и занятые работой вели себя сдержанно по отношению к маленькому Брейлю. У них не было на это ни сил, ни времени. С сырой штукатуркой нужно было работать быстро. За мельчайшую оплошность можно было схлопотать от мастера. Художник Мартен безжалостно наказывал за нерасторопность и еще того хуже за оплошность и ошибку.

Тем временем Яакоб готовил краски для последующей работы. Он умело отделял растительные от земляных пигментов. Земляные он подносил ближе. Охрой и умброй работали по свежей штукатурке. Растительные раскладывал подальше. Их наносят на просохшую. Рядом с растительными должен быть клей. С ним нужно размешать краски перед нанесением. Без него они не будут держаться. В отличие от фресок, роспись по сухой штукатурке мастер Мартен называл потешным словом “секко”. Смешно было потому, что так мастер называл собачонку, прибившуюся к кухне в начале осени.

Через год у Яана осталось только двое учеников. Марк не пережил зиму. Промучавшись целый месяц, он умер от страшной горячечной болезни. После смерти Марка Петер притих и уже не досаждал Яакобу.

Трудиться приходилось намного больше. Хозяин не брал новых учеников. Мальчик уже принимал участие в подготовке грунта и даже в росписи. Мастер Мартен позволял ему заниматься фоном. Легче было когда мастер Мартен работал дома. При каждом удобном случае Яакоб, как завороженный подсматривал за уверенными движениями его рук над сосновой доской. Со временем пришло понимание действий мастера. Тот приготавливал вязкую белую смесь, в которую входили мел с клеем. Этим составом грунтовал дерево. Поверх наносил тонким слоем приготовленный заранее яичный белок. После этого начиналось самое интересное. Художник графьей вдавливал беспорядочные линии. Но, таковыми они казались лишь вначале. Из скопления этих несвязанных штрихов начинали рождаться силуэты, фигуры, лики. Затем была очередь фона из серебрянной фольги, покрытой желтым лаком. После этого приходила очередь красок. Мастер накладывал их обычно в два слоя. Вначале свинцовые белила, потом лессировочные пигменты.

Все эти таинственные названия Яакоб узнал намного позже, а тогда, еще не понимая сути действий художника, он был околдован тем, что после четких мазков на поверхности, как по волшебству, проявлялись образы младенцев и святых.

Однажды Яан Мартен застал маленького Брейля за тем, что он смешивал краски не так, как нужно. Мастер был взбешен. Он заорал на ученика так, что глиняная посуда на столе задрожала. От его оплеухи мальчишка отлетел к стене. Он с трудом удержался на ногах и стоял там, на почтительном расстоянии, уперев глаза в пол и не говоря ни слова. Когда буря утихла, он поднял взгляд на художника и посмел высказаться в свое оправдание.

— Так будет лучше,— прошептал он,— краска получиться живее и интереснее.

За упрямство он получил еще один тычок. Но не заплакал, а лишь крепче сжал зубы. Когда он покинул комнату, художник подошел к столу на козлах и внимательно посмотрел, что вышло у маленького наглеца. Вместо того, чтобы вышвырнуть содержимое ступки в канаву и стребовать с отца мальчишки гульден за испорченные материалы, он завершил начатое юным Брейлем. После этого, сделав несколько штрихов, он отошел на пару шагов и прищурился, изучая результат. Затем он вернулся к столу и еще раз вгляделся в свежие мазки. На его суровом лице появилось нечто, напоминающее улыбку. Маленький дохляк оказался прав. Краска выглядела намного выразительнее.

С тех пор, как маленький Яакоб впервые переступил порог мастерской художника, прошло три года. Он немного вытянулся, но, оставался таким же тощим. Мастер Мартен без каких-либо опасений уже доверял ему все работы, которые раньше выполнял только он сам. Он часто замирал за спиной Яакоба и наблюдал за его движениями. Они были четкими и стремительными. Никаких сомнений в правильности выбранных решений. Композиция, которую он переносил на штукатурку ли, на доску ли, уже полностью была сложена в его голове и исключала даже малейшую неуверенность. Уже не впервые Яан Мартен признавался себе, что во многих решениях и следующих за ними результатах, юный Брейль превосходил его самого.

Однажды Мартен тихо зашел в мастерскую. Дверь была приоткрыта и своим скрипом не выдала его появления. Он увидел Яакоба, склонившегося над доской с его Мартена рисунком, законченным накануне. Кровь прилила к голове мастера. Этот недомерок исправлял работу учителя в его отсутствие. Он готов был взорваться и проучить этого нечестивца. С трудом сдержавшись, он начал наблюдать за действиями мальчишки. Несколькими штрихами тот придал изображению жизнь и движение. Мартен вынужден был признать, что до этого в рисунке не было ни того, ни другого. Не обнаруживая себя, он тихо вышел из мастерской.

Яан Мартен думал над увиденным несколько дней. Неоднозначность ситуации угнетала его и он никак не мог выбрать верного решения. Оставив попытки, он решил отвлечься и обратился к книге Плиния из труда об естествознании, давно хранившейся в его доме. Она была посвящена цветам и картинам. Там он прочитал о первопроходцах в искусстве смешивающих новые краски, изобретавших неведанные раньше приемы живописи и скульптуры. Яан задумался об эволюции и дерзании. Искусство не должно стоять на месте. Он отложил книгу. Она помогла ему определиться с решением в отношении ученика.

Но, мастер Мартен сообщил мальчику о своем решении только через полгода. За это время он стал больше времени уделять его обучению. И не только живописи. Он пригласил для занятий с ним бывшего оруженосца старого графа, побывавшего с тем в Святой земле. Тот учил Яакоба грамоте и языкам других народов. Знаниям, которые старый оруженосец привез из крестовых походов.

В тринадцатый день рождения мальчика Яан Мартен позвал его к себе. Их разговор был очень короток.

— Ты должен продолжать учиться,— сказал художник,— в тебе есть необычайная способность видеть и зарождается умение это передавать. А ты еще в самом начале пути. Тебя должны наставлять мастера.

Он грустно склонил голову.

— Мне больше нечему тебя учить. Ты превзошел меня. Я признаюсь в этом тебе, хотя это гложет мне сердце. Ты должен отправиться во Флоренцию. Я видел работы тамошних мастеров. Только у них ты сможешь продолжить достойное обучение. Тебе нужно сделать этот шаг. Я вижу в этом твое предназначение. Ты будешь великим художником.

* * *

Вечером Макс сидел с Лесиным в его кабинете. Вернее, сидел только Макс. Полковник ходил из угла в угол, стараясь казаться спокойным. Воздух вокруг него, в радиусе полуметра был насыщен электричеством. Макс представил, что он протягивает руку и в то время, как он касается этой напряженной оболочки, в этом месте вспыхивают электрические разряды. Он ждал, пока полковник успокоится, просматривая лежащую перед ним газету. Обсуждение недавних похорон Майкла Джексона. В Японии выбрали нового премьер-министра. В Израиле проходят парламентские выборы. В этом событии он мог бы поучаствовать. Макс поджал губы. Он не голосовал на прошлых выборах и не собирался делать этого на нынешних. Политика — самое дерьмовое изобретение человечества. Он отбросил газету и взглянул на мечущегося Лесина. Интенсивность движений полковника заметно снизилась и он остановился у стола.

Макс решил воспользоваться этим моментом.

— Как сказал Олег Ильич, Свечин сейчас занимается только миниатюрой,— сказал он.

— Мы можем с уверенностью сказать, что он этого не делал?— спросил Лесин и сам же ответил,— не можем. Что могло ему помешать вернуться к старым работам?

— У него хороший доход от его солдатиков, а истинный мотив скульптора нам неизвестен. Зачем это Свечину?

— От ностальгии по прошлому, например.— сказал Лесин.— Ладно, подержим этого Микеле в поле зрения. Продолжай его проверять.

— Как, черт возьми, его проверять?— Макс с шумом опустил руку на стол,— если у нас убийства, то мы не знаем времени их совершения. Мы даже не можем выяснить, есть ли у него алиби.

— Пока не можем,— Лесин сделал ударение на слово «пока».

Он остановился у окна, рассеянно глядя на улицу и барабаня пальцами по стеклу.

— А те клоуны из ГУВД, толстый и тонкий, на кладбище? Кто их туда позвал?— спросил Макс.

— Я,— сказал Лесин.— Думал, им хватит ума заняться этим.

— Нет тела — нет дела?— усмехнулся Макс.

Лесин взмахнул рукой.

— Говорят, что у них нет оснований и времени заниматься виртуальными делами.

— Значит, от них помощи не ждать?

— Помощи? Сейчас все опера там в очередь выстраиваются, чтобы нам помочь!— Полковник на мгновение дал волю эмоциям и сразу понизил тон,— хорошо, что обещали не мешать.

— Ты им объяснил, что это второй случай?

— Объяснил.

— Они понимают, что это может быть серия?

— Они этого понимать не хотят. Все, закончили,— отрезал Лесин,— тебе придется вбить себе в голову, что если мы хотим понять, что происходит, нам придется делать это самим. Но, поверь, есть кое-что похуже.

— Что?

— Мы можем облажаться.

— Тебя это тревожит?

— Нет, меня тревожит другое. Наши промахи очень радуют Литейный. Ну, а если мы получим результаты, я тебе обещаю, они слетятся, как голодные стервятники на падаль.

— Очень добрые отношения. Просто до слез.

— Такие отношения между силовыми структурами в любых странах. И не надо меня переубеждать.

Лесин подошел к своему месту и опустился в кресло.

— Ладно, оставим политику. Давай займемся делом.

Макс пожал плечами.

— А может этот курьер и есть скульптор?

— Чтобы это выяснить, нужно его найти,— заключил полковник.

* * *

В кармане Макса задрожал телефон. Он вынул его и посмотрел на экран. Там светился незнакомый номер.

— Слушаю.

— Здравствуйте Максим Юрьевич,— он не узнал женский голос в трубке. По имени-отчеству его могли называть коллеги или студенты. Голос по его мнению не принадлежал ни тем, ни другим.— Вы уже ужинали сегодня? Жду вас в пироговой на

1-й линии. Там ее все знают.

Он так и не узнал звонившую. Она не ждала ответов и диктовала условия. Любопытный персонаж. Кто это мог быть?

1-ая линия Васильевского острова находилась в десяти минутах езды. Кроме того, с самого утра во рту у Макса не было ни крошки.

«Классные причины», — усмехнулся он перед тем, как выйти из офиса. Основной движущей силой, сорвавшей его с места было любопытство. Зачем врать самому себе?

Он нашел ее в пироговой с каким-то немецким названием. Как он мог не догадаться?

Журналистка была в розовой косынке, повязанной на голове, как бандана со странным узором на лбу в виде черепа и костей. Рисунок был белого цвета, поэтому в нем отсутствовал даже намек на зловещесть.

Официантка принесла их ужин. Аня заказала кулебяку с мясом и пирог с кроликом и грибами. Того, что поставили на стол, хватило бы на четверых.

— Десерт закажем позже,— сообщила журналистка. Она оторвала кусок кулебяки руками и отправила его в рот. Похоже она действительно была голодна.

Она заказала им заранее, ни на секунду не усомнившись в том, что он приедет.

— Давно работаете на телевидении?— спросил Макс.

Аня, жуя кулебяку, молча кивнула.

— И все же сколько?

Она подняла ладонь, проглотила и сделала глубокий вдох.

— Разговоры позже. Давайте помолчим.— И взялась за второй кусок.

Макс почувствовал, что тоже был чертовски голоден. Она права. Эти пироги надо есть горячими. Улыбнувшись, он последовал ее примеру. Кулебяка оказалась хороша. Пирог с кроликом и грибами не хуже.

Через некоторое время их губы, подбородки и щеки блестели. Было так вкусно, что они не хотели терять время на пользование салфетками.

Макс изредка посматривал на девушку. Иногда она перехватывала его взгляд, при этом каждый раз улыбаясь. Стройная, даже худощавая. Ее челюсти работали, как кухонный чоппер. Тем не менее, ни грамма лишнего веса. Очевидно, хороший обмен веществ и тренажерный зал. Вскоре с ужином на четверых было покончено. Аня откинулась на спинку стула.

— Уже четыре года,— сказала она.

Максу понадобилось пару мгновений, чтобы сообразить, что она ответила на его вопрос о сроке работы на телевидении.

Он улыбнулся. Для нее это давно.

— Вы выяснили, откуда взялись эти статуи?— спросила она.

Вот оно что. Чего вдруг она этим интересуется? С какой-то целью? Праздное любопытство? Или, чтобы поддержать разговор?

— Зачем это вам?— спросил Макс.

— Профессиональное любопытство.

Официантка бесшумно приблизилась к столу и забрала пустые тарелки.

— Даже двойное профессиональное любопытство. Я журналистка и искусствовед. Закончила РХГА,— она усмехнулась,— поступала в институт, а сейчас это уже академия.

— Ясно,— Макс покачал головой,— пока никаких сдвигов.

— Кстати, эти скульптуры сделаны талантливо,— продолжала она,— автор явно одаренный. Интересно, кто он и зачем это делает? Какой-нибудь стеснительный скульптор, решивший украсить родной город?

Макса не удовлетворило объяснение девушки. Ему казалось, что она интересуется скульптурами не случайно.

— Может быть так и есть.

— А зачем тогда кровь?

— Возможно, чтобы привлечь к статуям больше внимания?— предположил Макс.

— Не думаю, что здесь все так просто. По моему, кровь имеет символическое значение.

— И какое же?

Журналистка задумалась.

— В религиях многих древних народов кровь считается носителем души. Имеется в виду источником жизни. То есть кровь дает жизненную силу. Кроме того, кровь имеет символическое значение искупления и очищения. Как-то так.

«Толковая девица»,— подумал Макс.

— Сколько всего было статуй?— спросила она.

— Пока две.

— Пока? Вы ждете еще?

— К этому нужно быть готовым.

— Кстати, вы хорошо проверили? Возможно, раньше уже были подобные работы, на которые не обратили внимание.

— Пока об этом ничего не известно.

Девушка отодвинулась от стола в сторону и внимательно осмотрела Макса с головы до ног.

— А вы ничего,— сообщила она, глядя ему прямо в глаза. Она не отводила взгляд, ожидая, какой будет реакция.

Макс усмехнулся.

— В общей сложности вы общались со мной меньше часа. Вы меня не знаете.

— Я делаю выводы на основании того, что успела узнать. Будем заказывать десерт? Здесь классные пироги с вишней.

Она меняла темы внезапно. Возможно, наблюдала за реакцией собеседника на такие скачки и на основании этого делала выводы о нем. Может быть такой психологический прием.

— Спасибо,— ответил он,— мне достаточно. Можете заказать себе.

— Мне тоже хватит. Я бы выпила кофе. Но не здесь. В этом заведении все хорошо, но вот кофе готовить не умеют.

— В таких местах обычно кофе готовит кофемашина.

— Значит, они приобрели хреновую кофемашину.

— И где вы хотите выпить хороший кофе?

— У меня. Я его готовлю хорошо и живу совсем близко.

Максу стоило усилий скрыть удивление. Он не считал себя стариком, но его поражала стремительность современной молодежи.

— Вы уверены, что сейчас нам нужен кофе?— спросил он.

— Необходим.

Они вышли из ресторанчика и направились в сторону набережной Мойки. Макс не был убежден, что делает все правильно. Он понимал, что чем дальше, тем сложнее будет выпутаться из этой игры. Аня шла на пол шага впереди. Он искоса взглянул на нее. Волнистые рыжие волосы, струящиеся по плечам из-под нелепой банданы. Уверенная походка, резкие взмахи руками. Эта девушка не сомневалась в правильности своих действий. У Макса такой уверенности не было.

Они дошли до Большого Конюшенного моста. Она свернула налево. Они проходили мимо стоянки, где Макс оставил машину. В этот момент у него зазвоил телефон.

— Да,— ответил он. Внимательно выслушав говорящего несколько секунд, он ответил,— еду.

Аня позвонила вечером.

— Вы так поспешно удрали. Чего-то испугались? Я себя неприлично вела?

— Вы вели себя прекрасно. Я должен был уехать.

* * *

Флоренция

Около 1274

Мытарства и страдания, пережитые Яакобом на пути к цели заставляли думать, правильно ли он сделал, что решился на это. Его бросало в дрожь, а тело покрывалось холодным потом при каждом воспоминании о том, через что пришлось пройти. Сколько раз его посещала мысль, что следующего испытания ему не выдержать. Сколько раз он молился в ожидании мученической смерти. Сколько раз был убежден, что далекая Италия так и останется в мечтах, даже, если ему посчастливится выжить. Сколько путников разных племен и народов он перевидал, сколько слышал чужих языков и наречий.

Из Гента он вышел с купцами, фламандцами, направляющимися из Пемброкшира. Первая неделя показалась мальчику увлекательной прогулкой. За еду и ночлег он выплнял несложные работы, в основном заключающиеся в погрузке и разгрузке товаров. Они старались не заходить на валлийские территории и забирали немного на запад. Когда один из купцов, на ночлеге взгромоздил на Яакоба руку и начал подгребать к себе его охватил ужас. Купец был огромен. Его ручища на тощей груди Яакоба не давала возможности вздохнуть. Когда же он наконец вывернулся и втянул в себя воздух, ему пришлось тут же пожалеть об этом. Изо рта купца, в этот момент оказавшегося на растоянии ладони от его носа, исходила такая вонь, словно там сдохли несколько бродячих котов. Мальчик вырвался и убежал. В эту ночь он так и не заснул, просидев у костра и с опаской озираясь по сторонам. Когда, на следующую ночь выяснилось, что тот купец не отказался от своих замыслов, Яакоб вынужден был сбежать. В одиночку он добрался до ярмарки в городке Санлис. Двигаться одному было страшно и голодно.

На следующее утро ему удалось прибиться к торговым норманнским людям. Норманны иногда покалачивали его, если им казалось, что его движения слишком медлительны и работы выполняются без должного старания. Но, с подобными неприятностями маленький Яакоб мирился, выбрав их, вместо того, чтобы обрести другие, которые вполне могли оказаться куда хуже. С ними он добрался до моря. С тех пор, как он оставил дом, прошло почти две сотни дней и ночей.

Норманны взяли его на свой корабль, направляющийся в Сицилийское графство. Там до сих пор жили родичи хозяина корабля, осевшие в тех местах после норманнского завоевания юга Италии. Они дважды попали в шторм в Тирренском море.

Яакобу казалось, что так должна выглядеть дорога к дверям ада. Порывы ветра, сбивающие с ног, выплескивали сверху такое количество воды, словно река Лее по воздуху переместилась в поисках нового места и ее выбор пал на их корабль. Молнии сверкали прямо над ними. Грохот, сопровождающий каждую вспышку, заглушал крики мореплавателей. Ухватившись за подвернувшуюся перекладину, он видел, как сопровождающий их одномачтовый мелкосидящий кнорр не выдержал натиска очередной огромной волны. Завалившись на бок, он уходил под воду. Люди с открытыми ртами, он не слышал их крики, и охваченными страхом лицами, держались за скамьи и мачты. Некоторых ему удалось разглядеть в бушующей пучине. Но, это длилось несколько мгновений, до того, как их не накрыла очередная волна.

Все предыдущие трудности, пережитые Яакобом, казались ему сейчас мелкими неприятностями на прогулке. Добравшись до берега не только Яакоб не мог сдержать слез. Он заметил, что глаза были влажны и у рослых бородатых мужчин.

Путь до Флоренции был еще долог. Яакоб несколько раз сбивался со счета. Ночь меняла день около шестидесяти раз. Наступил месяц жатвы. Яакоб впитывал неизведанные впечатления, запоминал новые краски. На ярмарке в герцогстве Апулия он видел гроздья винограда и розы, привезенные из Амальфи. Торговали яблоками, фигами, миндалем, сливами, оливками. Почти все из этих диковинных плодов Яакоб видел впервые.

Они шли через поля, на которых выращивали рожь, пшеницу, сорго, ячмень, овес. Обо всем неизвестном, а такое попадалось на каждом шагу, он выспрашивал у своих спутников.