Реставратор

Акре, около 1286 года

Жак де Брейль сидел у стола, передвинутого поближе к окну и рассматривал сделанные недавно мазки. Здесь было достаточно света. Подсохшие уже краски по-прежнему блестели в лучах пробивающегося солнца. Они не утрачивали своей живости и это наполняло сердце художника радостью.

Припомнилось начало обучения в мастерской его первого наставника. Его учитель Яан Мартен в самом начале сказал, что разбираться нужно в двух вещах. В цветах и в Святом писании. Все связанное с церковью никогда не стояло у Жака на первом месте. Он не писал сюжеты из Библии, как многие его коллеги. Ему больше нравились лица. Другое дело краски. В цветах Жак стал мастером. Учитель был прав. Его слова «цвет должен быть, как живой», Жак запомнил навсегда. Таинство создания красок влекло его сколько он себя помнил. Но, все остальные науки давались ему непросто. Знания всасывались в поры с регулярными ударами трости, следовавшими за любой ошибкой. Перепутал действующие персонажи — удар. Протер чашу для растирания красок ветошью кухонной утвари — удар. Протираешь ступку материей для чистки кистей? Удар. Заливаешь краску в грязную плошку? Удар. Перепутал названия красок? Кошениль назвал лазуритом? Еще удар. Перепутал лазурит с кошенилью — еще удар. Но, несмотря на это, де Брейль был благодарен своему первому наставнику.

В этом ему везло всегда. На его пути попадались люди, благодаря которым его совершенствование, как художника ускорялось и упрощалось. И на первое место, он всегда ставил мастера Мартена. Затем шли его спутники по Флоренции. Маэстро Чимабуэ, передавший ему столь необходимые навыки. В мастерской маэстро он познакомился с трактатом Ираклия, так много давшем ему в понимании сути красителей.

Он вспомнил, как начал пробовать готовить новые маслянные краски, после того, как манускрипт случайно попал ему в руки. Он вспомнил, как начал смешивать порошки с льняным маслом и первые же опыты принесли результат. Тогда он не знал еще очень многого, но это было хорошее начало. Жак закружился в бешенном танце. Внезапно опомнившись он обернулся. Не престало мужчине его положения резвиться, как мальчишке-подмастерью. В мастерской никого не было. Он вновь приблизился к поверхности картины, любуясь результатом. Как мягко сливаются мазки. Как озаряются они льющимся, словно из глубины изображения, завораживающим сиянием. Можно писать, не заботясь о нижележащем красочном слое. Как по волшебству исчезли мелкие колючие штрихи на переходах от тона к тону и от света к тени.

А его друг, тоже ученик маэстро Чимабуэ, юный Джотто. Воспоминания о нем всегда вызывали на лице Жака улыбку. Он был старше Джотто и тот всегда тянулся к нему, старался перенимать его понимание живописи и даже некоторые приемы, которые пришли к Жаку позже, начиная с пятого года обучения. Тогда, сначала в его работах, а затем и у Джотто появилась глубина и понимание композиции. Они поочередно старались отказываться от византийской манеры и придавать гармонию и меру изображаемым образам.

Потом был графский дворец в Триполи. Первой работой, которую он получил, благодаря новому покровителю, Годфри Буйонскому, была роспись двух комнат дворца. Работа произвела более, чем благоприятное впечатление на правителя Триполи, графа Боэмунда. После этого он стал пользоваться расположением молодого графа и его жены, госпожи Марии де Бриенн. Графиня Мария оказывала ему особые знаки внимания, которых Жак не замечал в отношении других придворных.

А этот странный иноземец. Как интересны были его рассказы, как важна его наука. В первый год пребывания в Триполи Жак познакомился с иконописцем из Руси с длинным именем Даниил. Жил он во Владимире при дворе сына Александра Невского — князя Дмитрия. Писал иконы. Но, когда брат Дмитрия — Андрей — получил от хана ярлык на княжение, он прогнал Дмитрия и между братьями началась война. Даниилу пришлось покинуть Владимир. Он оказался в Триполи, познакомился с Жаком и учил его готовить дерево под картины.

— Доску возьми из середины ствола, а не с краю. Крайние не держат ровную форму.— Вспомнил Жак его науку. Даниил познакомил Жака с альбомом работ Виллара де Оннекура. Благодаря ему, в Триполи он впервые написал изображение человека с живой натуры.

Но, было многое, до чего он дошел сам.

Как неудобен был, к примеру, твердый царапающий уголь для нанесения контуров. Он долго проводил опыты. Наконец, когда Жак смешал глину с сажей, у него получилось то, чего он добивался. Палочками, получавшимися после того, как глина подсыхала, можно было быстро и удобно делать наброски.

Или специально обработанная ткань из тонкой пеньковой пряжи, на которой он пытается писать в последнее время. Заменить ею дерево и пергамент, с которым Жак начал эксперементировать еще во Флоренции, было его идеей. Как и состав для ее обработки, позволяющий краскам не расплываться и не всасываться в ткань чрезмерно. На ткани цвета представлялись совершенно иначе. Благоприятней, чем на дереве и даже на пергаменте.

Дерево в Святой земле было дорого. На него уходила большая часть дохода.

Но, он не собирался оставлять картины на дереве вовсе. Ему неведомо было, насколько долговечны будут картины на ткани. А верно подготовленное дерево может хранить нанесенное изображение вечно.

Но больше всего Жак гордился тем, что усовершенствовал рецепты красок, смешанных с льняным маслом.

О ткани и о красках, замешанных на льняном масле Жак уже давно задумывал написать трактат. Когда-нибудь он освободит время для такой важной работы. Кроме картин, потомкам должны остаться его новаторские находки.

В Триполи он провел почти пять лет. Его покровитель, Годфри Буйонский, даже выхлопотал для него жалованное пожизненное дворянство за заслуги. Вспомнив об этом, Жак улыбнулся. Четыре года из тех пяти он вспоминал лишь превосходныыми эпитетами. Этому ничуть не мешал тот факт, что графство располагалось, словно в центре временно потухшего очага, огонь в котором мог разгореться в любое мгновение. Христианское государство Триполи находилось в то время в вассальном подчинении у монгольского ильханата. Но, благодарение богу, монголы почти не вмешивались в дела графства. И перемирие с мамлюками длилось почти десять лет.

Осложнения и даже беды случились на четвертый год пребывания Жака де Брейля в Триполи. Началось все с вести о гибели его покровителя Годфри Буйонского. Он погиб от стрелы дорожных разбойников, когда направлялся на переговоры с ханом монгольского ильханата Текудером. Почти вслед за этим был убит и сам Текудер. Его преемником стал хан Аргун, который, как и его предшественник не проявлял интереса в защите Триполи. А мамлюки продолжали расширять территории, находящиеся под их контролем. Дошли сведения, что они собираются осадить замок госпитальеров Маргат, стоящий чуть севернее Триполи, и уже приближаются к нему. Все чувствовали, что перемирию скоро придет конец. Многие знатные семьи переживали упадок духа и начали перебираться южнее, в более спокойный Акре. Как ни мучительно далось ему это решение, Жак де Брейль посчитал самым благоразумным последовать за ними.

Он глубоко вздохнул, взял из угла трость и прислонил один ее конец к поверхности будущей картины. Второй конец он держал в левой руке. Взяв кисть в правую, он некоторое время вглядывался в наброски лица. Они казались ему безжизненными. Он поднес кисть к холсту и, опершись на трость, чтобы придать твердости руке, сделал мазок.

В этот момент раздался стук в дверь. Жак оглянулся. На пороге стояла молоденькая девушка в одежде служанки.

Она поклонилась и от смущения не могла произнести ни слова, пораженная обилием разных красок.

— Кто тебя прислал?— пришел ей на помощь художник.— Как зовут твоего господина?

— Я из дома Катто,— сказала она, наконец, и снова поклонилась.

Де Брейлю было знакомо это имя.

— Торговец вином и специями?— Спросил он.

— Да, господин.

— И что хочет твой хозяин?

— Его дочь, госпожа Габриэлла, спрашивает, не будетели вы любезны посетить ее?— Девшка помолчала, что-то вспоминая, и закончила скороговоркой,— Госпожа просила передать, что дело имеет для нее большую важность.

— Габриэлла Катто…,— пробормотал художник, наморщив лоб.— Это не та ли молодая прекрасная особа, заставившая трепетать все мужские сердца на празднестве в честь приезда дочери Карла Анжуйского Изабеллы?

До того, как служанка склонила голову, художник успел заметить ее улыбку.

— Твоя госпожа поистине прекрасна,— сказал он,— передай, что для меня честь навестить ее.

* * *

Сероватая масса. Неприятная, бесформенная, даже отталкивающая. Как на вид, так и на ощупь. Но подобные ощущения рождаются лишь в неискушенной голове дилетанта. На самом деле это необыкновенный материал. Основа, из которой может родиться все, что угодно. Уродство и красота. Все зависит от замысла, рождающегося в голове скульптора. Эта масса позволит ему воплотить любые замыслы. Благодаря ей ты можешь создавать. Значит, ты — Создатель. Мысль об этом наполняет приятными чувствами и вызывает улыбку. Тебе нравится эта мысль. Ты протягиваешь руку с тонкими пальцами и через секунду ощущаешь ими прохладную влажность. Это может показаться таким же неприятным, как окунуть руку в комок грязи, вылетевшей из-под колеса грузовика, забуксовавшего после дождя на разбитой сельской дороге. Ты невольно дергаешь плечом. Тебе неприятны эти мысли. Они могут родиться только в голове недалеких профанов. Но видели бы они, во что превратится эта масса уже через неделю. Восхитительные линии, выпуклости и впадины, плавно перетекающие друг в друга, словно подчиненные высшему закону. Каких-то семь дней. Тот же срок, за который Всевышний создал Землю и все живущее на ней.

А если тебе не будут мешать, ты сможешь справиться даже быстрее. Значит ли это, что ты талантливее самого Создателя? Вначале эта мысль пугает, но, постепенно, она начинает нравиться тебе больше и больше. Твое лицо искажает подобие улыбки.

Ты, словно смотришь на себя со стороны. Руки скульптора мелькают, не оставляя возможности уследить за ними, но в следующую секунду они двигаются плавно, словно в замедленной съемке. Левой рукой ты добавляешь материал и через мгновение правой, державшей стек, удаляешь все лишнее. Иногда руки замирают. В эти моменты скульптор слегка отодвигается, чтобы оценить результат своей работы с другого расстояния. Затем ты медленно поворачиваешь деревянную подставку и рассматриваешь творение под разными углами. В эти мгновенья ты бросаешь короткие взгляды на модель, сравнивая оригинал с произведением, рождающимся под твоими руками. На соседней вращающейся деревянной подставке возвышался скрученый проволочный каркас для следующей модели. Заготовка, скелет следующей скульптуры.

Гибкие сильные пальцы словно гладят серую массу, как нечто одушевленное. Руки ощущают кожу, волосы… Ты ощущаешь взгляд, чувствуешь прикосновение…

Твоя модель не похожа на натурщиков или натурщиц из художественных школ или мастерских других художников. Твоя модель зафиксирована в нише, не имея возможности пошевелиться. Тебе мешает только одно. Но с этим ты ничего не можешь поделать. Глаза человека, служащего тебе натурщиком в этой мастерской были полны ужаса.

* * *

Флоренция, около 1274 года

— Как тебя зовут?— Спросил Яакоб нового знакомого,— я слышал, как учитель назвал тебя Джотто. Это твое имя?

— Да,— кивнул тот,— Джотто ди Бондоне. Маэстро взял меня в ученики, договорившись с моим отцом. Моя семья из Веспиньяно. На хорошей лошади туда можно добраться меньше, чем за день.

Мальчики прошли рядом с красильней сукна. На натянутых у входа веревках двое юношей развешивали свежевыкрашенные полотна. По правую руку от них Яакоб увидел местами разрушенную внушительную полукруглое строение с арочными пролетами, примыкающее к углу городской стены. В восхищении он даже остановился на несколько мгновений.

— Что это?

— Сейчас здесь тюрьма,— ответил его новый знакомый,— а раньше был Римский театр.

— Нам далеко идти?

— То строение, возвышающееся на пятьдесят локтей,— мальчик указал на здание двух высоких этажей, которое было видно вдалеке,— это Дворец капитана народа. Дом маэстро и мастерская в шести десятках шагов оттуда.