Академия злодеек. Я не умру ради героя
- -
- 100%
- +
— А дальше на третьей минуте боя к кадетам подходит резерв из верхнего форта, — Селена даже не повернула головы. — Мы принимаем круговую оборону у опрокинутого фургона, держим строй четыре темпа, после чего каждая обязана подставиться под разоружающий контур. Я сдаю позицию первой, как старшая по роли. Вы отступаете к осыпи и бросаете оружие в снег.
— И получаем свои восемь баллов за правильную покорность, — закончила я, проверяя натяжение ремней наруча на правом предплечье.
Селена медленно перевела на меня холодный, прищуренный взгляд:
— Ты получишь ровно столько, сколько положено по регламенту, Вельт. Если вздумаешь снова ломать рисунок, как на арене у Вейна, я лично собью тебя с ног подсечкой и сдам кадетам. Мне не нужны штрафные баллы всего звена из-за провинциальной переписчицы, возомнившей себя судьей.
— Не утруждайся, Мар, — ровно отозвалась я. — Твои баллы останутся при тебе.
В сотне ярдов позади нас, на выступе разрушенной сторожевой башни у края обрыва, застыла высокая фигура.
Наставник Вейн в своей неизменной суконной рясе с серебряной цепью Свидетеля держал в руках длинную подзорную трубу. А чуть в стороне от него, привалившись спиной к обледенелой кладке, стоял мужчина в черной холщовой куртке. Рейнар Кейн. Его правая рука покоилась на поясе, а тяжелая цепь Короны змеилась по камням, уходя в железное кольцо, вбитое прямо в основание башни. Бывший Тёмный Лорд присутствовал на испытании как принудительный тактический контролер — без права вмешиваться, без голоса при оценке, просто как живой балласт, гарантирующий, что учебная теневая магия студенток не выплеснется за границы оцепления.
Он не смотрел на дорогу. Его немигающий, тяжелый взгляд был направлен вниз — прямо на меня.
Из-за скального поворота донесся глухой стук копыт и скрип несмазанных колесных ступиц.
— Пошли, — скомандовала Селена, первой соскальзывая по крутой осыпи в каньон.
Мы спустились тремя двойками, бесшумно, прижимаясь к мокрым базальтовым стенам.
Обоз двигался ровно посреди колеи. Четверка тяжелых битюгов волокла массивную повозку с высокими бортами из толстых дубовых брусьев, окованных полосовым железом. Впереди на вороных конях ехали трое кадетов Геройского коллегиума — рослые парни в белых полудоспехах с золотым тиснением на нагрудниках, с легкими кавалерийскими пиками в руках. На козлах повозки сидел возница в глухом капюшоне, а прямо позади него, на деревянном помосте, был привязан пеньковыми канатами кожаный манекен человека в натуральную величину.
Кукла имитировала высокородного пленника: шелковый колет, растрепанный парик, руки заломлены за спину. В центре ее груди горел крошечный алый кристалл — ритуальное «сердце», которое нападающие должны были разбить ударом кинжала, обозначая смертельную расправу.
— Тавия — дым под ноги головным! — свистящим шепотом бросила Селена. — Вторая пара — рубите постромки!
Тавия метнула два стеклянных шара.
Они ударились о камни перед мордами коней с сухим треском. Мгновенно вспухло густое, желтоватое облако едкого дыма с запахом жженого пера и селитры. Лошади испуганно заржали, взвиваясь на дыбы. Кадеты в белых кирасах слаженно осадили коней, вздымая пики, с наконечников которых сорвались снопы яркого, янтарного света.
— К бою! — крикнул старший дозора звонким, поставленным голосом. — Теневые в ущелье! Защитить повозку!
Завязалась схватка. Все шло строго по академическим канонам: студентки выскакивали из тумана, навязывали короткие размены клинками, отступали, кружили вокруг фургона. Звенела сталь, вспыхивали защитные заклинания солнечной магии, серый дым стелился по дну лощины.
Я рванулась к правому борту повозки, держа в руке учебный стилет.
И в тот момент, когда мои пальцы вцепились в железный поручень фургона, я увидела это.
Глаза переписчика сработали быстрее страха.
На дубовых бортах повозки, прямо под слоем дорожной грязи, были вырезаны руны. Не учебные контуры Коллегиума, призванные оглушать или фиксировать попадания.
Это были узлы Предания.
Тонкие, глубокие борозды в дереве, заполненные застывшей смолой пополам с толченым чёрным стеклом. Они оплетали всю повозку, сходясь в единый сложный узел прямо под деревянным помостом, на котором сидел привязанный манекен.
Я мгновенно прочла структуру магического плетения.
Это была не оборонительная цепь. Это была капканная схема с двойным дном.
Официальный сценарий требовал: злодейка взбирается на борт, заносит стилет над «сердцем» заложника, и в этот момент защитные чары повозки должны были сработать на сдерживание, дав кадету возможность поразить нападающую ударом в спину.
Но руны на повозке говорили другое.
Как только сталь моего стилета коснулась бы алого кристалла на груди манекена, цепь из чёрного стекла замкнулась бы намертво. Она не просто активировала световой шокер. Она перекачивала импульс убийства обратно в мою теневую метку, намертво запечатывая ее структуру. Тот, кто наносил удар, физически закреплял за собой роль палача: магический контур прошивал нервную систему, лишая возможности уклониться от ответного удара меча сзади.
Развязка была не просто предопределена. Она была вшита в механизм повозки, как скрытая пружина в самостреле. Кадет сзади даже не должен был целиться — рунический поток сам притянул бы его светящийся клинок точно между моих лопаток.
А сзади уже приближался конный дозорный.
Я слышала тяжелый храп его коня, видела боковым зрением, как поднимается сияющий золотом наконечник пики. Через три секунды сценарий захлопнется. Я ударю манекен, получу разряд в кость, упаду в снег под копыта, и Севера Норр запишет в моем деле: «Склонна к слепому насилию. Роль Чёрной Королевы ложится без сопротивления».
— Вельт, бей его! — яростно крикнула Селена из-за колеса, отбивая палашом выпад второго кадета. — Бей кристалл, дура, мы не удержим фланги!
Я посмотрела на привязанную куклу.
На безликую маску из грубой свиной кожи. На веревки, стягивавшие ее деревянные сочленения.
«Злодейка обязана разрушить».
Вся система ждала одного: я должна была доказать, что я чудовище. Пусть на учебном полигоне. Пусть на соломенном чучеле. Общественное ожидание требовало крови жертвы.
Но в уголовном праве Эстарии существовала статья о крайней необходимости: действие, направленное на устранение опасности для жизни третьего лица, отменяет состав преступления, если опасность не могла быть устранена иными средствами.
Я перехватила стилет.
И вместо того чтобы вонзить клинок в алый кристалл на груди манекена, я с силой полоснула лезвием по пеньковым веревкам, стягивавшим его руки.
Веревки лопнули.
Я ухватила тяжелую куклу за кожаный воротник, сдернула с помоста и, развернувшись всем корпусом, швырнула ее через борт повозки — прямо в узкую расщелину между базальтовыми валунами, подальше от копыт и светящихся пик.
А затем сама прыгнула следом, прикрыв чучело собственным телом.
Тишина ударила по ущелью, как рухнувший пласт снега.
Руническая цепь на повозке, потеряв точку приложения силы, взвыла на высокой, ультразвуковой ноте. Золотой наконечник кадетской пики с глухим треском вспорол пустой деревянный настил, выбив сноп щепок. В заложенном алгоритме испытания не было строки: «Злодейка спасает заложника от собственного удара».
Формула роли пошла трещинами.
В воздухе над повозкой что-то сухо, страшно хрустнуло — звук был похож на хруст ломающейся берцовой кости взрослого мужчины.
В ту же секунду серое небо над Волчьим логом потемнело, словно на него выплеснули ведро грязной туши.
Прямо посреди почтовой дороги, в трех шагах от колес фургона, пространство разорвалось.
Это не была магическая вспышка. Воздух просто треснул, как трескается толстое витринное стекло от удара молота, обнажив зазубренную, угольно-черную дыру шириной в два локтя. Из разлома не пахло гарью — оттуда пахнуло невыносимым, ледяным смрадом затхлой речной тины, гнилой бумаги и векового тлена. Смрадом забытых могил, из которых выскоблили имена.
Кони кадетов дико, истошно заржали, забились в оглоблях и рухнули на колени, ломая постромки.
— Назад! — заорал наставник Вейн с башни, но его голос сорвался на визг. — Разрыв контура! Всем адептам — отход на скалы!
Из черной трещины начала сочиться тень.
Она не имела постоянной формы. Это был колышущийся, полупрозрачный сгусток пепельного тумана, внутри которого медленно вращались обрывки чужих лиц, лоскуты форменной ткани, истлевшие ленты выпускниц и осколки чёрного стекла. Тень растекалась по камням, впитывая в себя тепло воздуха, и земля вокруг нее мгновенно покрывалась толстым слоем серого инея.
Неписаное.
То, что оставалось от людей, чью память иволю государственная машина перетерла в труху ради подпитки барьера.
Существо шевельнулось, нащупывая живое тепло. Его бесформенные щупальца потянулись к Тавии, которая застыла у колеса повозки, онемев от животного ужаса и выронив оставшиеся склянки с дымом.
— Тавия, беги! — крикнула я, вскакивая из расщелины.
Девушка не слышала. Ее зрачки расширились, заняв всю радужку. Пепельное щупальце Неписаного поднялось над землей, уплотняясь, превращаясь в узкое лезвие из черного зазубренного льда.
Кадеты в панике пятились вверх по склону — их хваленая солнечная магия гасла при одном приближении к разлому, как свеча на штормовом ветру. Они были обучены побеждать злодеек по нотам. Они не знали, что делать с тем, чего не существовало в официальных реестрах.
Я сделала два быстрых шага вперед, вставая между Тавией и нарастающей тенью.
Вскинула правую руку.
Моя собственная теневая метка на запястье горела так, словно кость залили расплавленным свинцом. Разрыв пространства тянул из меня силы, пытаясь превратить в такой же пустой, безымянный пепел.
Редактура.
Я не могла уничтожить эту тварь — у меня не было оружия, не было заклинаний высшего круга. Но я могла переписать связь. Могла вырезать строку притяжения между моей меткой и этим чудовищным прорывом.
Я впилась ногтями левой руки в собственное правое запястье, прямо поверх вспыхнувшего серебряного знака.
Кожа лопнула. Выступили темные, густые капли крови.
Я коснулась крови кончиками пальцев, нащупывая невидимый, натянутый, как струна, шов между моим телом и бушующей в ущелье тенью. И мысленно, со всей яростью канцеляриста, вычеркивающего фальшивый параграф из протокола, рванула этот шов на себя.
Мир вокруг взорвался ослепительно белой вспышкой.
Словно огромная железная рука проникла внутрь моего черепа, схватила кусок живой, пульсирующей плоти памяти и с мерзким чавкающим звуком выдрала его вон.
Боль была такой чудовищной, что я рухнула на колени, ударившись чашечками о ледяной базальт. Воздух застрял в горле. В глазах потемнело.
Отец.
Мысль метнулась в глубину памяти, судорожно пытаясь удержать то, что уходило.
Ревен. Дождливый ноябрь шесть лет назад. Узкая комната за кухонной перегородкой. Запах камфоры, сушеной малины и сырого известкового раствора. Отец лежит на узкой железной кровати, его лицо серое, исхудавшее, с глубокими тенями у впалых щек. На одеяле лежит его слабая, иссохшая рука с чернильными мозолями на суставах.
Я сижу рядом на табурете. Держу его холодные пальцы в своих ладонях.
Он медленно поворачивает голову. Его сухие, потрескавшиеся губы шевелятся. Он хочет сказать мне что-то самое главное. То, ради чего он держался последние двое суток, борясь с удушьем. То единственное, что должно было остаться со мной на всю жизнь, когда его не станет.
Я наклоняюсь к самым его губам. Чувствую его прерывистое, свистящее дыхание на своей щеке.
Он шепчет.
И... ничего.
Звук стерт.
В памяти осталась картинка: серые губы, движение челюсти, косой дождь, хлещущий в мутное оконное стекло. Но слова... слова исчезли навсегда. На месте его последней фразы зияла абсолютно немая, мертвая тишина. Я знала, что он сказал мне что-то. Знала, что после этих слов я плакала три часа подряд, зажав рот углом подушки.
Но что это было? Напутствие? Прощение? Тайна матери? Предупреждение?
Пустота. Чистый, выскобленный ножом пергамент.
Слезы обожгли глаза, но это были слезы ярости, а не слабости.
Плата была принята.
Серебряная нить на моем запястье втянулась внутрь, и разрыв пространства потерял опору. Пепельное щупальце Неписаного, уже занесенное над головой Тавии, дернулось, утратило фокус и бессильно рассыпалось хлопьями серой сажи.
Но сама тень никуда не делась. Она колыхалась над повозкой, наливаясь тяжелой, свинцовой массой, готовая выплеснуться на дорогу сплошным валом.
В этот миг с башни раздался оглушительный, чудовищный лязг железа.
Сверху, рассекая туман, с высоты сорока футов рухнуло темное тело.
Рейнар Кейн приземлился на полусогнутые ноги прямо между повозкой и черной дырой разлома. Удар его кованых сапог о базальт расколол дорожную плиту.
Его левая рука была свободна, а на правой натянулась до белого каления тяжелая звеньевая цепь Короны, второй конец которой остался намертво заклинен в кладке башни. Металл звеньев раскалился докрасна, выжигая кожу на его предплечье — темная шерсть куртки задымилась, запахло горелым мясом. На шее мужчины железный ошейник вспыхнул багровыми рунами подавления, впиваясь в гортань.
Рейнар зарычал от боли — глухо, по-звериному.
Он не произносил заклинаний. Он не призывал свет.
Он просто выбросил вперед открытую ладонь, навстречу наползающему мраку, и с силой сжал пальцы в кулак, натягивая цепь так, что в скале над нами затрещали вековые камни. Вокруг его фигуры поднялась стена тяжелого, маслянистого теневого давления — грубая, контргероическая сила высшей категории, которая смяла край разлома, как сминают лист сухой бумаги.
— Назад, тварь! — прохрипел он сквозь зубы. Изо рта его брызнула кровавая пена. — Твое время вышло!
Неписаное зашипело, извиваясь под ударом его воли. Разлом начал сужаться, края трещины со скрежетом сходились, втягивая клубящийся пепел обратно в небытие.
Наставник Вейн уже бежал вниз по тропе, судорожно сжимая в руках серебряный амулет экстренной эвакуации, за ним поспевали четверо дежурных инспекторов в защитных мантиях.
Я стояла на коленях в снегу, сжимая кровоточащее запястье, не в силах оторвать взгляд от чернеющей щели.
И в последнюю секунду, прежде чем каменные плиты дороги сошлись с глухим, окончательным стуком, из глубины угасающей тени донесся звук.
Не рычание чудовища. Не вой ветра.
Чистый, молодой, бесконечно усталый девичий голос, прозвучавший прямо в моем сознании:
— Я тоже окончила эту академию...
Глава 6
Официальное разбирательство длилось сорок минут. В лазаретном крыле пахло уксусом, камфорным спиртом и застоявшейся известковой пылью. За длинным столом под надзором двух молчаливых Свидетелей сидел дознаватель комендантской службы — бледный чиновник с оловянным значком на лацкане суконного сюртука. Он даже не смотрел мне в глаза. Его перо с методичным, сухим скрипом чертило строки в бланке экстренного происшествия.
— Итак, адептка Вельт, — дознаватель промокнул чернила песчаной пудреницей. — Вы утверждаете, что в момент локального разрыва Предания слышали членораздельную речь?
— Я слышала девичий голос, — ответила я, глядя на полоску мутного утреннего света на подоконнике. — Четко. Без искажений. Голос произнес: «Я тоже окончила эту академию».
Дознаватель тяжело, с профессиональной усталостью вздохнул. Поправил очки в тонкой стальной оправе:
— В материалах полевого досмотра зафиксировано: в результате нарушения рунического контура фургона произошел резонансный выброс первородного хаоса. Теневой туман высокой плотности вызывает мгновенный отек слуховых каналов и кислородное голодание коры головного мозга. Слуховая аберрация третьей степени. Вы услышали собственный внутренний монолог, искаженный акустикой базальтовой расщелины.
— Мой внутренний монолог не обращается ко мне в прошедшем времени от чужого имени, — холодно заметила я.
— В протоколе записано: «слуховая аберрация на фоне острого стресса и самопроизвольной кровопотери», — отчеканил чиновник, даже не повысив голоса. Он придвинул ко мне лист: — Подпись в нижней графе. Подтверждение ознакомления с врачебным заключением.
Я посмотрела на бумагу.
Государственная ложь была сшита белыми нитками, но сшита по всем правилам канцелярии. Севера Норр закрывала брешь мгновенно. Тавию с утра заперли в лазарете, накачав седативным настоем пустырника с бромом; Селена Мар на допросе высокомерно процедила, что видела только пепел и не страдала припадками слуховых галлюцинаций. Нас выставляли перепуганными дурами, надышавшимися серного дыма.
Я взяла перо и вывела ровный росчерк:
— С заключением ознакомлена. С формулировкой не согласна.
Дознаватель поморщился, забрал лист и махнул рукой конвойному у двери:
— Свободна. Назначение на второй академический час — индивидуальный тактический разбор в Секторе три. Шагом марш.
Я вышла в сырой коридор, прижимая правую руку к ребрам.
Под рукавом серого форменного платья свежий льняной бинт туго стягивал запястье. Порез затянулся тонкой багровой коркой, но рука ныла тупой, костной болью.
А внутри, за черепной коробкой, оставалась та самая немая пустота.
Утром, проснувшись от колокольного звона, я снова попыталась услышать отца. Вспомнила мокрый ноябрь, серую железную кровать, запах сушеной малины, его исхудавшее лицо, движение сухих губ. И ничего. Абсолютный, вымороженный провал. Ни шороха. Ни интонации. Мозг помнил сам факт прощания, но то единственное напутствие, ради которого я держалась шесть лет, исчезло навсегда. Редактура забрала плату без сдачи.
Если я хотела, чтобы эта потеря имела хоть какой-то смысл, мне нужны были не отчеты уездных дознавателей.
Мне нужна была правда.
В Пепельном крыле утренний воздух был неподвижным и холодным, как в склепе.
Следы вчерашнего боя здесь были видны сразу. У основания центральной колонны валялись свежие сколы гранита — звенья цепи вырвали кусок камня, когда Рейнар прыгал вниз с башни ущелья. На дубовом столе стояла жестяная кружка с крепким травяным отваром, пахнущим горькой полынью, и лежали остатки разодранной холщовой рубахи, испачканной бурыми пятнами запекшейся крови.
Рейнар сидел на краю стола, вытянув длинные ноги в тяжелых сапогах.
Его правая рука от кисти до локтя была плотно забинтована серым грубым полотном. Сквозь слои ткани проступали желтоватые разводы цинковой мази, от которой резко несло аптечным дегтем. Лицо мужчины осунулось, под скулами залегли резкие тени, а шрам на щеке казался темнее обычного. Но взгляд оставался тем же: тяжелым, немигающим, собранным в одну смертоносную точку.
Когда конвой захлопнул за мной тяжелую дверь, он не пошевелился. Лишь перевел глаза на мое забинтованное запястье.
— Плохо завязали, — глухо произнес он вместо приветствия. — Узел на внутренней стороне вены. Ткань перетрет шов при первом же резком движении кисти.
— Дознаватели академии умеют связывать только протоколы, — я остановилась у края стола, не подходя ближе положенных трех шагов. — Они объявили вчерашнее галлюцинацией. «Слуховая аберрация третьей степени в условиях теневого удушья».
Рейнар издал короткий, сухой звук, похожий на смешок:
— Разумеется. Севера не может признать в служебной записке совету, что из пробоины в барьере вылезают призраки с дипломами ее собственного заведения. Это испортило бы отчетность перед Геройским коллегиумом.
Он медленно опустил здоровую левую руку на столешницу:
— Ты поэтому пришла? Убедиться, что не сошла с ума?
— Я знаю, что не сошла с ума, Кейн, — ответила я ровно. — Я видела структуру прорыва. И я слышала голос. Чистый. Человеческий. Та тень... Неписаные — это не твари из бездны. Это выпускницы Академии Масок. Те, чьи имена стерли после того, как герои вонзили в них свои освященные мечи.
В сводчатом зале повисла тишина. Слышно было, как в вентиляционной шахте над головой надсадно свистит сырой морской сквозняк.
Рейнар смотрел на меня снизу вверх. В глубине его темных зрачков не было насмешки — там тлела та самая холодная, беспощадная ясность, с которой смотрят на неизлечимо больного, наконец-то узнавшего свой диагноз.
— Не все, — негромко сказал он. — Большинство тех, кто падает на выпускном ритуале, действительно сгорают без остатка. Их роли закрываются. Но если девушка сопротивляется... если она до последнего вдоха отказывается признать правоту развязки... Предание не может переварить ее волю целиком. Система выдергивает из нее имя. Забирает память. Стирает из метрик, из семейных архивов, из памяти родственников. А высушенную, безымянную оболочку сбрасывает в нижний сектор — кормить трещины внешнего контура.
Он подался вперед, и звенья железной цепи на его шее глухо заскрежетали о край стола:
— Государство создает монстров своими руками, Лиора. Оно объявляет женщину злом, учит ее быть злом, убивает за то, что она стала злом, а потом удивляется, почему из стен крепости лезет чудовищная гниль, требующая новой крови для запечатывания.
Слова падали тяжело, как сырая земля на крышку гроба.
Я вспомнила мать. Ее портреты, которые исчезли из нашего дома в первый же месяц после казни. То, как соседи в Ревене отводили глаза, словно фамилии Вельт никогда не существовало на нашей улице. То, как в городском кадастре на месте маминого девичьего имени остался белый, зачищенный лезвием след.
Они не просто убивали. Они уничтожали само право человека остаться в истории.
— И ты знал об этом, — сказала я, глядя ему в переносицу. — Семь лет назад. Когда готовил восстание вместе с ней.
— Знал, — он не отвел взгляда. Ни тени раскаяния, ни попытки оправдаться. — Поэтому мы и пытались сломать Сердечный архив. Но мы проиграли, Лиора. Элара погибла. А меня приковали к этой колонне, чтобы я учил новых девочек правильно подставлять шеи под удары золотых мечей.
Он поднялся со стола. Медленно, преодолевая боль в обожженном предплечье. Подошел к деревянному пюпитру в углу, где лежали стопки пожелтевших пергаментов, достал узкий лист плотной гербовой бумаги и чернильницу с бронзовым пером.
Бросил все это на стол передо мной.
— Мы ходим кругами, Вельт. Ты хочешь спасти сестру и закончить дело матери. Мне нужен выход к Сердцу, чтобы уничтожить этот конвейер. Ни у тебя, ни у меня нет времени на танцы вокруг уездных законов. Через десять недель сюда прибудет процессия Свидетелей, и тебя оденут в черное железо.
— Вы предлагаете союз, — констатировала я, не прикасаясь к перу.
— Я предлагаю сделку.
Я скрестила руки на груди, удерживая дистанцию:
— В судебной канцелярии меня учили: сделка с осужденным за государственную измену стоит ровно столько, сколько весит веревка, на которой его повесят. Вы привыкли двигать людьми, Кейн. Вы Тёмный Лорд. Вы планировали восстание, в котором погибли сотни, и выжили там, где другие обратились в пепел. Если мы заключаем договор, он будет составлен по моим правилам.
На его губах мелькнула тень жесткой, оценивающей усмешки:
— Диктуй, переписчица.
Я подошла к столу, взяла перо и обмакнула кончик в чернила.
— Первое условие, — произнесла я, глядя на чистый лист. — Никакого магического принуждения. Никаких клятв на крови, ритуальных узлов и сомнительных артефактов. Только добровольные действия с обеих сторон. Если один из нас говорит «нет» — действие останавливается немедленно.
— Принимается, — без колебаний отозвался Рейнар.
— Второе условие. Взаимное раскрытие источников информации. Никаких туманных намеков и недосказанностей. Если вы передаете мне документ, карту или шифр, вы обязаны назвать канал, через который его получили. Никаких действий вслепую.
Рейнар нахмурился. Его темные глаза сузились:
— Я не смогу рассказать тебе всё сразу, Лиора. Не потому, что хочу обмануть. Часть сведений запечатана мнемозическими клятвами прежнего мятежа. Если я попытаюсь произнести вслух некоторые имена, ошейник свернет мне шейные позвонки раньше, чем я закончу фразу.
Я посмотрела на черненую сталь на его горле. Жилы на шее мужчины были напряжены, металл тускло мерцал свинцовым отливом. Это была правда: замки королевского трибунала не оставляли свободы для откровений.
— Хорошо, — уступила я, делая пометку на полях. — Вы сообщаете факт и прямо заявляете, если источник заблокирован надзорной печатью. Без попыток придумать фальшивую версию.
— Справедливо. Дальше.
— Третье условие. Право на немедленный и безусловный разрыв союза. В любую секунду, без объяснения причин. Если я решу, что ваши методы угрожают Нессе или переходят черту допустимого риска, я забираю свои материалы и ухожу. Без преследования, шантажа и ударов в спину.