Академия злодеек. Я не умру ради героя
- -
- 100%
- +
Рейнар медленно выдохнул.
Он обошел стол, остановившись напротив меня — так близко, что я почувствовала горький запах полынной настойки от его повязок и сухое, сдержанное тепло его тела. Он оперся здоровой левой рукой о столешницу, заглядывая мне прямо в глаза:
— А что получаю я?
— То, ради чего вы держите меня в живых с первого дня, — мой голос оставался абсолютно спокойным. — Редактуру. Я обязуюсь исследовать и вскрыть один запечатанный ритуальный узел в Пепельном архиве. Тот самый, который преграждает вам путь к шлюзам нижнего яруса.
— А взамен?
— Взамен вы передаете мне подтверждаемую, документальную часть дела Элары Вельт. Всё, что касается ее роли в неудачном обряде, ее записей и схемы Сердечного архива.
Стальное перо быстро забегало по бумаге, оставляя за собой четкие, убористые строчки судебного соглашения. Никаких общих фраз. Только конкретные обязательства, сроки и пределы ответственности.
Когда чернила легли на пергамент, Рейнар не стал колебаться. Он взял перо из моих пальцев — его обожженная кожа на мгновение коснулась моей ладони, оставив ощущение сухого, колючего жара, — и размашисто поставил внизу свою подпись.
Два имени легли рядом.
Лиора Вельт и Рейнар Кейн.
Бумага не вспыхнула магическим огнем. Воздух не содрогнулся от ритуального грома. Это был простой, сухой человеческий документ, державшийся исключительно на достоинстве и расчете двух людей, запертых в каменной клетке.
Рейнар отложил перо.
— Теперь к делу, — он достал из потайного кармана жилета плоский железный предмет, похожий на толстую иглу с тремя фигурными пропилами на конце. — Это технологический ключ от служебной вентиляционной галереи Пепельного крыла. Он выводит в технический коллектор, идущий параллельно залу тридцати шести зеркал, прямо к внешнему периметру архива.
— Когда мы идем? — спросила я, убирая подписанный лист в карман платья.
— Не раньше конца четвертой недели. За сутки до Ночи Масок.
Я подняла брови:
— Перед балом покровителей?
— Именно. Раз в полугодие семьи-доноры и члены королевского совета прибывают в Академию Масок, чтобы оценить будущих злодеек и сделать ставки на выпускной смотр. Накануне наставников и основную охрану стягивают к верхним гостиным и парадным лестницам, а нижние коридоры переводят на автоматический надзор. Оставшиеся обходы идут по жесткому расписанию. Это единственная ночь, когда я могу точно рассчитать окно между патрулями Свидетелей.
Он помолчал секунду, затем полез под нижнюю полку пюпитра и вытащил тонкую тетрадь в обложке из грубой серой кожи, перевязанную выцветшим шнурком.
— Ты должна кое-что увидеть, Лиора. До того, как начнешь готовиться к спуску.
Он развязал шнурок и раскрыл тетрадь на середине.
Страницы были исписаны убористым, торопливым почерком моей матери. Знакомые буквы с легким наклоном вправо — я видела их в детстве на полях старых травников. Но здесь не было рецептов настоек. Здесь были выписки из тайных реестров трибунала.
— Элара была не первой, кто попытался взломать систему изнутри, — глухо произнес Рейнар. — До нее были другие. Женщины, которые понимали, к чему их ведут, и пытались сорвать ритуал до того, как на их головы наденут железные венцы.
Я опустила взгляд на разворот.
Там был список.
Двенадцать фамилий, записанных ровным столбцом. Напротив каждой стояли даты выпуска, названия домов и сухие казенные пометки тайной канцелярии: «переведена в особый резерв», «убыла по распоряжению коменданта», «снята с государственного довольствия».
Двенадцать девушек за последние три шестилетних цикла. Тех самых, чьи дела были уничтожены, чьи семьи получили пустые гробы, и чьи голоса теперь бродили в пепельных разломах ущелья.
Я медленно вела пальцем по истлевшим строчкам, вчитываясь в имена.
Изольда Вейс. Дом Плакальщиц.
Клара Бренн. Дом Шепчущих.
Мирра Мар. Дом Узурпаторш.
Мой палец замер.
Дыхание перехватило так резко, словно в грудь вогнали железный клин.
Мирра Мар.
Та самая редкая, древняя фамилия. Тот самый дворянский род, чья представительница вчера в ущелье надменно обещала сбить меня с ног подсечкой за нарушение академического регламента. Старшая сестра Селены Мар, которая, по официальной версии придворных ведомостей, три года назад блестяще завершила курс и была направлена личным советником в южные гарнизоны.
Сестра, чей портрет стоял в золотой рамке на прикроватной тумбочке Селены в восточном крыле.
Я подняла глаза на Рейнара.
Бывший Тёмный Лорд стоял у стола, скрестив руки на груди, и в его немигающем взгляде читался безжалостный, холодный вопрос:
— Ты все еще думаешь, что твоя соперница защищает эту академию из гордости, переписчица?
Я посмотрела на выцветшие чернила на пергаменте.
Селена Мар не знала. Высокомерная, безупречная аристократка зубами выгрызала высшие баллы и право на Чёрную Корону, свято веря, что повторяет триумф своей старшей сестры. А ее сестра уже три года была безымянным пеплом, гниющим в фундаменте королевского барьера.
Капкан захлопывался не только надо мной.
Он был расставлен для каждой из нас.
Глава 7
Стеклянная пробка выскочила из горлышка с сухим, чмокающим звуком, и по комнате мгновенно поплыл сладковатый, удушливый запах миндаля и перетертых ядовитых семян.
Тавия стояла у нашего общего стола спиной ко мне. Ее плечи были неестественно напряжены, а локти прижаты к ребрам так крепко, словно она пыталась удержать внутри треснувшую грудную клетку. На грубых дубовых досках столешницы ровными рядами стояли шесть тонкостенных мензурок, фарфоровая ступка с желтым налетом мышьяковистого осадка и узкий медный поднос, на котором блестел серебряный кубок с гравировкой Дома Беладонны.
А рядом с подносом лежал свежий предвыпускной наряд из учебной части.
Я видела его еще утром: казенный лист пергамента с лиловым штампом наставника Вейна. Назначение на практический зачет по скрытой ликвидации. Назначенный партнер — кадет второго курса Геройского коллегиума по фамилии Валь. Время подачи кубка — шестой колокол пополудни.
— Тавия? — позвала я, откладывая в сторону перо, которым выписывала из памяти план нижних галерей Пепельного крыла.
Она не ответила.
Только пальцы ее правой руки судорожно, до белизны суставов сжались вокруг стеклянного капельника с темной, маслянистой настойкой аконита. Жидкость внутри трубки подрагивала, отбрасывая на исцарапанный стол мутные бурые блики.
— Тавия, поставь склянку, — я поднялась с койки. Подошвы неслышно коснулись ледяных плит пола. — До смотра еще два часа. Если надышишься парами цикуты на пустой желудок, тебя вывернет прямо перед строем кадетов.
— Я... не могу, — ее голос прозвучал так тихо и глухо, словно слова продирались сквозь засыпанную песком гортань.
Она медленно, толчками повернула ко мне голову.
Лицо соседки было мертвенно-бледным, покрытым мелкой, блестящей испариной. Губы посинели. Но страшнее всего были ее глаза: зрачки расширились почти на всю радужку, черные, неподвижные, затопленные чужим, механическим ужасом.
Она не управляла собственным телом.
На ее правом предплечье массивный медный браслет Ядовитой Невесты больше не выглядел мертвым металлом. Тонкая гравировка цветка дурмана налилась тяжелым, грязно-фиолетовым огнем. Металл раскалился настолько, что шерстяной край рукава ее платья начал тлеть, испуская тонкую струйку едкого сизого дыма. Раскаленная медь въелась в распухшую, побагровевшую кожу, впиваясь краями прямо в жилы.
Руна роли проснулась.
— Я просто хотела... капнуть три капли сонной вытяжки... — задыхаясь, прошептала Тавия. Капли пота с ее подбородка падали на пергамент наряда. — Как положено по учебному регламенту. Чтобы он уснул на третьем шаге... А браслет дернуло. Я коснулась флакона с чистым экстрактом... и он замкнулся.
Она всхлипнула — сухо, без слез, задыхаясь от боли:
— Он тянет руку к кубку, Лиора. Сам. Я не могу разжать пальцы. Если я вылью это в вино... парень умрет через десять ударов сердца. Его разорвет изнутри.
Я сделала два быстрых шага к столу.
В судебной палате Ревена мне трижды приходилось переписывать отчеты патологоанатомов по делам о ритуальных артефактах. Я знала анатомию магического принуждения: роль не уговаривает носителя. Когда якорь активируется на совпадение условий — смертельный яд, назначенный кубок и имя жертвы на пергаменте, — он перехватывает двигательные импульсы спинного мозга. Предание превращало живую девушку в механический дозатор яда. Роль требовала безупречной развязки: отравительница должна была отравить, чтобы герой на арене имел полное законное право разрубить ее надвое.
— Дыши глубже, — скомандовала я, вставая рядом с ней. — Не борись силой, сломаешь лучевую кость.
Я схватила со стола стальной скальпель для зачистки пергамента.
— Держи предплечье неподвижно.
Кончик тонкого лезвия скользнул под нижний край медного обруча. Я попыталась использовать скальпель как рычаг, надеясь отжать раскаленный металл от вздувшейся вены хотя бы на волосок, чтобы сбить контакт с кожей.
Сталь звякнула.
Руническая вспышка на браслете ударила по клинку с силой молота. Скальпель мгновенно раскалился докрасна, обжигая мне пальцы, и с сухим треском переломился пополам. Обломок лезвия со звоном отлетел в каменный угол.
Медь даже не поцарапалась. Она сжалась еще сильнее, послышался влажный, страшный хруст ущемленной надкостницы. Тавия вскрикнула, ее колени подогнулись, но правая рука, намертво скованная импульсом роли, осталась висеть в воздухе над кубком, не дрогнув ни на дюйм. Пальцы продолжали сжимать капельник с черным ядом.
— Щелочь... — выдохнула Тавия, ее зубы выбивали мелкую дробь. — В третьем флаконе... крепкий аммиачный спирт. Плесни на гравировку. Чернила... чернила в рунах сварены на медном купоросе и сушеной крови... Если смыть связующее, контур может распасться...
Я схватила флакон с мутной жидкостью, сорвала пробку и щедро выплеснула едкий раствор прямо на браслет.
Жидкость зашипела, вскипая на раскаленном металле. Запахло нашатырем и паленой плотью. Темные потеки смыли копоть, обнажив металл, но фиолетовый свет внутри чеканных лепестков дурмана не погас. Напротив — он вспыхнул яростнее, жаднее, словно аммиак лишь накормил магическое пламя.
— Не берет, — прохрипела она, заваливаясь на край стола. Ее левая рука царапала дубовую доску, ногти ломались в кровь. — Лиора... он сейчас заставит меня выжать пипетку... Я чувствую, как сжимаются сухожилия... Позови надзирателя. Пусть мне отрубят кисть. Быстрее, пока я не залила яд...
— Замолчи, — оборвала я ее.
Немагических способов не осталось.
Любой надзиратель, вошедший в эту дверь, не станет спасать ее руку. Он зафиксирует факт подготовки реального теракта, составит протокол о безумии адептки и отправит Тавию в нижний сектор подвалов — туда, где ее высушат в безымянный пепел для подпитки трещин.
Я опустила глаза на собственное правое запястье.
Под льняным бинтом теневая метка пульсировала ровным, ледяным жаром. Знак Редактора проступал сквозь ткань едва заметным серебристым контуром.
Я видела шов.
Теперь, когда я стояла в полушаге от нее, мне даже не нужно было закрывать глаза. Мое зрение канцеляриста, взломанное зеркалами и пеплом ущелья, видело структуру браслета насквозь. Это был договор. Короткий, безжалостный, написанный чужой рукой прямо в структуре металла: «Невеста подносит чашу. Рука не дрогнет, покуда капля не коснется вина».
Я могла войти в этот текст. Могла взломать строфу, освободив сухожилие.
Но сделать это молча, из жалости или тайком, значило уподобиться Севере Норр. Значило решить за другого человека, какую цену он должен заплатить за спасение, и лишить его воли точно так же, как это делало Предание.
Я положила ладонь на деревянную крышку стола перед лицом Тавии, заставляя ее поднять глаза.
— Слушай меня, Рун. Слушай каждое слово.
Она судорожно всхлипнула, пытаясь сфокусировать остекленевший взгляд на моем лице.
— Я могу ослабить обруч, — произнесла я предельно четко, чеканя звуки. — Могу вырезать строку принуждения. Твоя рука опустится, и яд останется во флаконе. Но ты должна знать правду до того, как я коснусь металла.
Тавия застонала, кончик капельника уже опустился к самому краю серебряного кубка. До падения первой капли оставалось три секунды.
— Это запрещенная магия, Тавия. Редактура. Если ты согласишься — ты станешь соучастницей преступления против государства. Если нас раскроют, тебя не просто отчислят за долги отца. Нас обеих казнят на площади Вейры, а твои кости сбросят в приливную яму. И еще: я не снимаю роль насовсем. Браслет останется на руке. Тебе все равно придется играть Невесту на зачетах, но ты вернешь себе выбор — наливать яд или воду.
Я подалась вперед, глядя в ее расширенные, черные зрачки:
— Ты согласна на эту правку? Добровольно? Своей волей?
— Да! — закричала она в голос, срывая связки. — Да, черт тебя дери, Лиора! Согласна! Убери это!
Согласие было получено.
Чистое. Осознанное. Зафиксированное перед лицом неминуемой гибели.
Я сорвала перчатку с левой руки и голой ладонью накрыла раскаленный медный браслет на ее запястье.
Боль от ожога полоснула по коже мгновенно, запахло паленым мясом, но я не разжала пальцев. Моя Редактура рванулась наружу, соединяя наши метки в единую цепь.
Шов раскрылся перед моим взором.
Текст на браслете вспыхнул серебряными буквами, сопротивляясь вторжению. Ритуальная формула защищалась — она была вбита в медь государственным чеканом, за ней стояла вековая тяжесть чужих смертей. Но в ней была юридическая уязвимость, оставленная небрежным мастером: слова «рука не дрогнет» предполагали неизменность физического нажима, но не запрещали разрыв связи между нервом и металлом.
Я нащупала эту лазейку.
Вцепилась внутренним резцом в слово «покуда», выворачивая его смысл наизнанку, превращая безусловный приказ в право паузы.
И дернула.
В ту же секунду мир вокруг меня погас.
Не было грома. Не было световой вспышки. Просто из самой середины моего сознания, из глубинного хранилища прожитых лет, с сухим, шелестящим звуком вырвали целый пласт бытия.
Словно чья-то безжалостная рука перевернула страницу, полила пергамент крепкой кислотой и счистила слой рисунка до голой, шершавой основы.
Голова взорвалась глухой, распирающей тяжестью. Меня качнуло назад, колени подогнулись, я едва успела опереться о край стола, чтобы не рухнуть на пол. Во рту появился привкус старой меди и пепла.
Дыхание вырывалось из груди короткими, рваными толчками.
Отец.
Мысль метнулась в темноту, проверяя потери с автоматической точностью судебного дознавателя.
Мартин Вельт. Земельный чиновник. Умер от легочной горячки шесть лет назад. Я помнила его имя. Помнила, как скрипели половицы под его шагами, когда он возвращался из управы. Помнила его тяжелые карманные часы из тусклого нейзильбера с треснувшим стеклом, которые он отдал мне перед смертью. Помнила запах его табака, терпкий, мятный, въевшийся в шерсть его единственного выходного сюртука. Помнила, как он усаживал меня к себе на колени при свете сальной свечи и водил моей детской рукой по строкам межевых книг, показывая, где писарь ошибся в долях десятины.
Ради него я выучила законы.
Ради того, чтобы его не уволили за чужую недостачу, я в двенадцать лет научилась подделывать казенный почерк и находить двойное дно в договорах аренды.
Я попыталась увидеть его.
Вспомнить, как он улыбался, когда я находила ошибку в расчетах. Вспомнить линию его лба, форму носа, разрез губ, ямочку на подбородке, шрам от бритвы над верхней губой.
Ничего.
Пустота.
На месте его лица была ровная, серая, выскобленная мгла. Словно на семейный портрет вылили чернила, а потом старательно затерли пятно пемзой до дыры в холсте. Я знала, что у него было доброе лицо. Знала, что он хмурился, когда кашлял. Но я больше не могла его нарисовать в памяти. Не могла увидеть его черты. Человек, ради которого я стала тем, кем была, превратился в сухую строчку в метрической книге: «Мартин Вельт, мещанин, скончался в возрасте сорока шести лет».
Лицо отца исчезло навсегда.
Из глаз брызнули слезы — злые, обжигающие, бессильные. Я сжала зубы так, что во рту стало солоно от крови, прижала обожженную ладонь к груди, запрещая себе выть в голос.
Это была цена. Реальная. Окончательная. Никаких красивых сказок о всесилии магии: каждое исправление чужой судьбы выжигало кусок моей собственной.
Звякнуло стекло.
Капельник выпал из разжавшихся пальцев Тавии и покатился по деревянному столу, оставляя за собой цепочку темных, маслянистых капель. Черный яд не попал в серебряный кубок — он растекся по дубовой доске, с шипением прожигая лак.
Тавия тяжело, со всхлипом рухнула на колени возле стола.
Ее правая рука безжизненно упала на подол платья. Медный браслет остыл, покрывшись налетом грязно-зеленой патины, а вдоль выгравированного цветка дурмана пролегла тонкая, едва заметная серебристая царапина — шов, который я взломала. Металл больше не сжимал запястье до хруста костей; обруч свободно проворачивался на распухшей, обожженной коже.
Она сидела на полу, тяжело хватая ртом воздух, и смотрела на свою ладонь так, словно видела ее впервые в жизни. Пальцы слабо шевелились, подчиняясь ее собственной воле.
— Он... отпустил, — прошептала она, поднимая на меня мокрое от слез лицо. — Лиора... он не давит. Я могу сжать кулак. Могу разжать...
Она осеклась.
Ее взгляд упал на мою левую руку, судорожно прижатую к ребрам, на побелевшие костяшки пальцев и на капли крови, выступившие на моей губе.
Тавия медленно поднялась на ноги, держась за край стола. Она была умной девочкой — дочерью аптекаря, привыкшей иметь дело с жесткими балансами веществ и реакций. Она сразу заметила перемену: то, как остекленел мой взгляд, как я застыла, уставившись в пустоту перед собой, словно передо мной только что захлопнули тяжелую кованую дверь.
Она подошла ближе, не решаясь дотронуться до моего плеча:
— Лиора... что ты отдала?
Я не ответила сразу. Воздух в легких казался ледяным, застревающим в бронхах колючими иглами.
— Память, — сказала я. — Плата за правку чужой роли всегда берется памятью. Равной по весу тому, что ты меняешь.
Тавия замерла. Ее обожженная рука в браслете мелко задрожала:
— Кого ты забыла?
— Отца, — сказала я, глядя в мутное оконное стекло, за которым выли бесконечные сквозняки Чёрного утёса. — Я помню его имя. Помню, как он болел. Помню, как пах его табак. Но я больше никогда не смогу вспомнить, как выглядело его лицо.
В комнате повисла тяжелая, гулкая тишина. Слышно было только, как капля яда медленно проедает дубовую доску стола, источая горький миндальный дух.
Тавия смотрела на меня со смесью благоговейного ужаса и острой, почти физической боли. Она опустила глаза на свой браслет, провела пальцем по тонкой серебряной трещине на дурмане, затем снова подняла взгляд на меня:
— Ты отдала кусок собственной жизни... за то, чтобы я не отравила чужого парня на зачете?
— Я отдала его за то, чтобы ты сохранила выбор, — отчеканила я, сжимая обожженную ладонь в кулак. — Если бы ты налила яд, твоя роль захлопнулась бы намертво. Ты стала бы чудовищем, которого ждет эта академия. А чудовища здесь долго не живут.
Тавия медленно выдохнула. Ее плечи расправились, в испуганных глазах аптекарской дочери впервые проступило что-то твердое, взрослое, закаленное пережитым кошмаром.
Она подошла к ступке, взяла тряпку, смоченную в спирте, и молча, методично принялась стирать со стола следы яда и рассыпанный порошок, уничтожая любые доказательства произошедшего.
— Я никому не скажу, — произнесла она негромко, не оборачиваясь. — Ни наставникам. Ни Селене Мар. Ни совету. Если кто-то спросит, почему браслет потемнел, я скажу, что пережгла кислоту при промывке реактивов. Я знаю состав чернил в этой гравировке, Лиора. Там сажа, сульфат железа и высушенная кровь Свидетелей. Если тебе понадобятся ключи или составы для нейтрализации других узлов... я найду формулы.
Она остановилась, сжимая в руке влажную ветошь, и повернулась ко мне.
В ее взгляде не было слепой преданности или рабской благодарности спасенного. Это был тяжелый, трезвый взгляд человека, который заглянул на край пропасти и понял истинную цену той войны, в которую я ее втянула.
— Но ответь мне на один вопрос, Вельт, — тихо спросила Тавия, глядя мне прямо в переносицу. — Если за одну строчку на моем запястье ты заплатила родным отцом... сколько воспоминаний ты готова отдать, чтобы дойти до конца этой правды?
Я стояла посреди холодной комнаты Дома Масок и молчала.
Потому что внутри, за черепной коробкой, среди аккуратных полок судебных законов и точных дат, на месте самого важного портрета зияла белая пустота. И я знала: я уже не помнила лица человека, ради которого когда-то научилась читать чужие приговоры.
Глава 8
К полуденному звону ротонда Дома Масок уже гудела приглушенными голосами; полированный воск, увядшие белые лилии и остывший чай с бергамотом придавали ей сладковатый, почти салонный запах.
Здесь, на втором ярусе жилого сектора, воспитанницы благородных родов проводили часы перед полуденным звоном. В отличие от аскетичных спален, ротонду обставили с показной столичной роскошью: диваны, обитые темно-синим бархатом, резные столики мореного дуба и узкие стрельчатые зеркала в золоченых рамах, сквозь которые надзиратели прихожей вели непрерывный визуальный контроль. Девушки шептались, перебирали нотные тетради и отрабатывали поклоны перед светскими выходами.
Я сидела у дальнего окна с книгой по уездному делопроизводству, когда шелест шелка в дверях заставил разговоры стихнуть.
Селена Мар вошла без стука.
На ней было тяжелое форменное платье из темно-зеленого сукна с глухим воротником, расшитым золотой канителью. Плечи расправлены, черные волосы уложены в безупречную высокую корону. На ее правом запястье тускло блестел золотой обруч с оскаленной волчьей пастью — гербовый знак дома Мар, древнейшего дворянского гнезда западного порубежья.
Она не стала садиться. Прошла прямо к моему столику, не глядя по сторонам, и бросила на полированное дерево тонкую перчатку из черной лайки.
Кожа хлестко щелкнула о лак.
— Встань, Вельт, — произнесла Селена. Ее голос был негромким, но поставленным с той ледяной барственной интонацией, от которой уездные старосты в Ревене падали на колени.
Я медленно закрыла книгу, заложив страницу полоской бумаги, и подняла глаза:
— Вас не учили правилам приличия в родовом замке, госпожа Мар? Бросать перчатки в книги — дурной тон даже для младших писарей.
В ротонде стало абсолютно тихо. Мариэла Дорн на диване замерла с чашкой у губ, боясь шевельнуться.
— Я не размениваюсь на вежливость с фальсификаторами, — Селена оперлась рукой в перчатке о край стола, нависая надо мной. Ее темные глаза сузились: — На утреннем зачете по придворной токсикологии Тавия Рун разливала настойку белены трем кадетам. Ее правая кисть двигалась свободно. Ни тремора пальцев, ни мышечного спазма. Браслет Ядовитой Невесты третьего разряда обязан сковывать волю при подаче кубка, если в нем нет смертельного яда. Но на меди ее браслета появилась продольная серебряная борозда. Шов зачистки.
Она сделала паузу, и в ее зрачках вспыхнула жесткая, беспощадная сталь:
— Вчера ты провела с ней в комнате два часа. Дознаватели академии могут закрывать глаза на твои фокусы, списывая все на нервный припадок провинциалки. Но я знаю структуру рунических узлов. Ты взломала государственный якорь, Лиора. Ты применила запрещенную магию прямо в стенах Дома Масок.
Обвинение прозвучало четко, как статья обвинительного акта.
Если бы здесь присутствовал инспектор комендантской службы, меня заковали бы в железо до захода солнца. Взлом ритуального якоря приравнивался к попытке побега с каторги.
— Это тяжелое обвинение, — спокойно ответила я, не отводя взгляда. — В суде за клевету без письменных свидетельств отсекают язык.
— Здесь не уездный суд, — усмехнулась Селена, и на ее тонких губах проступило высокомерное торжество потомственной хищницы. — Здесь споры между адептками высшей ступени решаются кодексом Дома. Я требую официальной дуэли ролей. Прямо сейчас. В центре зала.
Девушки у диванов испуганно зашептались.
Дуэль ролей была древним академическим правом. Если кандидатка обвиняла соперницу в нарушении ритуального баланса, они сходились на каменном круге ротонды. Без оружия. Только давление назначенных ролей и формулировки подчинения. Проигравшая обязана была либо подчиниться воле победительницы, либо предстать перед судом наставников с признанием своей вины.