Дом алого вереска
- -
- 100%
- +
— Имя погибшего — Томас Рид, двадцать четыре года, подмастерье раскройного цеха, — произнесла она, не глядя в мою сторону. Ее тон был сухим, как шелест протокольных страниц. — Задержан патрулем на набережной три дня назад как бродяга с признаками нестабильности каналов. Вчера утром переведен в закрытый карантин. Сегодня в полдень найден в канаве за южной заставой с перерезанным горлом и вскрытыми венами на предплечьях.
Она повернула голову ко мне. Взгляд серых глаз полоснул по лицу, задержавшись на рассеченной бровью коже:
— На твоей одежде кровь той же группы. На твоих сапогах ил из той же канавы. Канцелярия Ордена требует подписать акт о ритуальном убийстве, совершенном дикарем из рассеянных родов Вереска, чтобы передать тебя палачу на рассвете.
Я медленно перевел дух. Воздух в легких отозвался тупой болью в сломанном ребре.
— И ты пришла подписать, — хрипло сказал я. Язык ворочался с трудом: во рту пересохло от пороховой гари при задержании. — Чтобы вернуть милость бывшего мужа. Бедная госпожа фон Штраль потеряла кресло у камина, и теперь ей нужна моя голова на серебряном блюде, чтобы снова пустили в парадные залы.
Она даже бровью не повела на выпад. Подошла к стене, сняла со скобы жестяной ковш с мутной колодезной водой и шагнула ко мне.
Остановилась на расстоянии вытянутой руки — ровно за той чертой, куда дотягивались мои пальцы при максимальном натяжении цепи. Умная. Знала геометрию казематов лучше любого конвойного.
Она протянула ковш вперед, держа его за длинную ручку:
— Пей. Мне нужен вменяемый свидетель, а не бредящее мясо.
Я посмотрел на воду. На дне плавала щепка. Медленно подался корпусом вперед, насколько позволяло железо, перехватил край ковша губами и сделал три больших, жадных глотка. Ледяная влага обожгла пересохшую гортань, смывая вкус меди и копоти.
Когда я отпрянул, она опустила ковш на каменный выступ.
— Если бы мне нужна была твоя голова для Валериана, я подписала бы акт не сходя с кареты, — спокойно сказала она, возвращаясь к столу. — Твоя вина была сформулирована за полчаса до того, как твой фургон снес колесо у ворот. Но у меня есть рабочий реестр, в котором Томас Рид числился моим пациентом. И я знаю, как выглядят его каналы.
Она достала из футляра тонкий стальной зонд с закругленным концом. Сдернула ткань с тела целиком.
Труп был синевато-бледным, восковым, точно вымоченным в соленой воде. На горле чернел глубокий, рваный разрез от уха до уха.
— Смотри сюда, — продолжала Амелия. — Горло вскрыто грубо, снизу вверх. Так режут скот или обороняются в пьяной драке. Для Ордена этого достаточно. Но ты ведь не резал его, верно?
— Спроси у своих надзирателей, — осклабился я. — Они скажут, что мы в долине пьем кровь младенцев по праздникам. Разве вас в академиях учат чему-то другому?
— Не трать слова на злость, парень. У тебя осталось восемь часов до рассвета. Либо ты говоришь, что делал возле него в канаве, либо я закрываю эту папку, и завтра в полдень твои кости зароют на пустыре за чумным рвом.
Я посмотрел на нее внимательнее.
В ней не было сытого чванства столичных магов, считавших жителей долин говорящими животными. Но была ледяная, въедливая цепкость следователя, которому подсунули фальшивую расписку. Она знала, что картина не сходится, и это оскорбляло ее профессиональное самолюбие сильнее, чем потеря дворянских привилегий.
— Разверни его левую руку, — произнес я глухо.
Амелия замерла. Взгляд метнулся от моего лица к мертвой руке покойника.
Она не стала спорить. Обошла стол, взяла мертвое предплечье парня и повернула ладонью к свету.
— Что я должна увидеть? Рубцы от забора?
— Подними локоть выше. К свету фонаря.
Она наклонилась ниже. Тонкие пряди волос выбились из ее узла, качнувшись над мертвой кожей. Пальцы целительницы скользнули по локтевому сгибу Томаса Рида, раздвигая засохшую грязь.
Там, в глубокой складке кожи, где вена уходит под сухожилие, темнели три круглые точки. Ровные, диаметром в треть дюйма каждая, расположенные правильным треугольником. Вокруг проколов кожа была твердой, пергаментной, точно выжженной едкой щелочью, а глубже, по ходу венозного русла, проступали тонкие черные нити лопнувших сосудов.
Амелия медленно выпрямилась. Ее дыхание на мгновение сбилось.
— Это не след лезвия, — прошептала она.
— Горло ему перерезали уже потом, — сказал я, натягивая цепи, чтобы видеть ее глаза. — Когда поняли, что перекачали слишком быстро. Он захлебнулся собственной сукровицей прямо на их станке. А разрез на шее сделали обычным тесаком, чтобы скрыть пустоту в артериях и бросить тело в грязь под ноги первому попавшемуся бродяге.
— Откуда ты знаешь про станок?
— Потому что я чувствую эту дрянь сквозь два фута камня, магистр.
Она шагнула к стене, сокращая расстояние между нами до полутора шагов. В полутьме ее лицо казалось почти белым.
— Что именно ты чувствуешь?
— Кровь в нем не свернулась, как сворачивается при обычной смерти от потери давления. Она вытянута принудительно. Из него выкачали силу вместе с живой влагой, до последней капли, пока сердце еще колотилось. На нем висит остаточный контур чужой печати. Тяжелой, грязной, пахнущей горелым кварцем и перегретым свинцом.
Амелия смотрела на меня, не отрываясь.
— Ты не можешь этого знать, — произнесла она очень тихо. — На тебе подавляющие браслеты седьмого ранга. Они блокируют проводимость нервных окончаний. Под ними невозможно сканировать эфирные следы.
— Для вашей городской магии — невозможно, — я опустил взгляд на свои запястья, где под чугуном уже сочилась темная кровь. — Ваши формулы живут в воздухе и в книгах. А земля помнит кровь, даже когда ее закатали под три слоя мостовой. Томас Рид умер не в канаве. Его держали на складе за угольными складами Ордена, в третьем тупике у старого моста. Там пахнет тем же жженым стеклом.
Она молчала. Я видел, как в ее голове с сухим стуком встают на место шестеренки сложного механизма. Семь пропавших пациентов. Заверенная копия реестра в ее сумке. Валериан, торопливо закрывающий доступ к стационарам. И труп, на котором остался след того самого вещества, пыль от которого каждое утро сметают с подоконников зала заседаний.
— Ты был там, — констатировала она.
— Я пришел туда по следу, — ответил я. — Но опоздал на полчаса. Фургон уже ушел в сторону цитадели, а парня выбросили на насыпь, как пустой бурдюк. Но он был там не один.
Амелия сделала еще полшага вперед. Теперь между нами оставалось меньше фута. Я чувствовал запах, исходивший от ее одежды: сушеный чабрец, камфора, чистый спирт и легкая, горьковатая нота верескового меда. Странный запах для женщины, носившей титул магистра Ордена.
— Кто еще был на складе? — потребовала она.
— Женщина. Лет тридцати пяти. Серое платье с оторванным правым рукавом, на левой руке след от ожога кислотой — старый, производственный. Она была жива, когда ее грузили во второй фургон. Она кричала, пока ей не зажали рот кляпом.
Амелия резко втянула воздух сквозь зубы. Ее пальцы сжались на ремне сумки так, что побелели костяшки.
— Марта Клейн, — выдохнула она, словно произносила приговор самой себе. — Швея из Нижнего сектора. Пациентка номер семнадцать. Ее увезли из моей палаты в прошлый вторник.
— Значит, твоя швея все еще дышит, — отрезал я. — Или дышала три часа назад, пока ее не довезли до лабораторий твоего мужа. Если ты подпишешь протокол и дашь им вздернуть меня на рассвете, ты никогда не найдешь этот склад. Потому что следы от их колес смыло вечерним дождем, а подвалы под цитаделью тянутся на три мили во все стороны.
Она подняла глаза. В них больше не было холодной отстраненности судьи. В них горело темное, опасное упрямство взрослого человека, который понял, что его дом построили над выгребной ямой.
— Чего ты хочешь? — спросила она прямо. Без торга. Без ужимок.
— Отсрочки. Завтра утром Валериан пришлет конвой тайной палаты, чтобы забрать меня на закрытое слушание.Оттуда не возвращаются. Если ты объявишь себя моим законным представителем до полуночи, дело перейдет в городской магистрат.
— На каком основании? — ее брови сошлись к переносице. — Мою целительскую лицензию приостановили сегодня утром. Я не имею права брать подследственных на поруки как эксперт Ордена.
— По закону о кровном надзоре, — я усмехнулся разбитыми губами. — После подавления долины ваш Совет принял поправку: любой гражданин с фамильным правом может взять носителя нестабильной магии под личную имущественную и телесную ответственность. Через временный брачный договор. На тридцать дней.
Амелия отшатнулась, словно я плеснул ей в лицо кислотой.
— Ты бредишь, дикарь. Я только сегодня утром вышла из брака с канцлером.
— Тогда готовь белые простыни для остальных шестерых, госпожа фон Штраль, — я с грохотом откинулся назад, ударив затылком о порфировую стену. Железо на запястьях взвизгнуло от рывка. — Потому что через три дня они закончат со швеей и придут за теми, кто лежит в твоей благотворительной лечебнице на вересковой улице. Им нужна кровь, которая еще помнит живую землю. А в твоем Нижнем городе другой крови уже не осталось.
Она замерла посреди камеры, глядя на меня сверху вниз.
Секунды падали в тишину подвала тяжело, точно капли воды из прохудившейся дренажной трубы. Я видел, как дрогнули ее веки, как напряглась тонкая жилка на шее. Она взвешивала цену. С одной стороны — остатки дворянской чести, покой и возможность тихо дожить век в частной практике. С другой — открытая война с бывшим мужем, скандал на весь Илириум и союз с человеком, чей народ ее семья втоптала в грязь двадцать два года назад.
Она медленно опустила руку в карман дорожного платья.
Достала небольшой хирургический скальпель из вороненой стали. Шагнула ко мне вплотную, не обращая внимания на звякнувшие цепи.
— Руку, — приказала она.
— Зачем?
— Не задавай глупых вопросов, если хочешь дожить до утра.
Я протянул правую ладонь вперед, насколько позволял чугунный браслет. Амелия перехватила мои пальцы своей левой рукой.
Ее хватка была неожиданно сильной, сухой и уверенной. Но стоило ее коже коснуться моей, как сквозь онемение, сквозь ядовитый холод подавляющих рун и мертвый базальт пола пробился странный, незнакомый импульс.
Мое дыхание перехватило.
Магия Ордена всегда ощущалась одинаково: сухой озон, стеклянная пыль, холодный металл и запах жженой бумаги. Мертвая сила, вымученная формулами и принуждением.
Но сила, спавшая под кожей Амелии фон Штраль, отозвалась иначе.
Она пахла мокрой глиной после грозы. Глубокими корнями, пробивающими речную гальку. Горьким, терпким соком дикого багульника и осенним вереском, засыпающим под первым снегом на склонах моей родины.
Это была магия долины.
Чистая, первородная, древняя сила моего народа, запертая в теле женщины, чей отец командовал карательными полками победителей.
Перстень с алым гранатом на ее пальце вспыхнул тусклым, багровым огнем изнутри. Камень отозвался на мою кровь коротким, жадным толчком — так пес на цепи отзывается на голос настоящего хозяина.
Амелия вздрогнула, но руки не отняла. Ее зрачки расширились, заняв почти всю радужку. Она тоже почувствовала этот резонанс: между нами, прямо в сыром воздухе красной камеры, на долю секунды натянулась невидимая, вибрирующая струна, от которой в висках заломило от дикой, невозможной боли.
Она занесла скальпель над моей ладонью:
— Назови свое полное имя, чужак. Для протокола магистрата.
Я посмотрел прямо в ее серые, расширенные глаза, чувствуя, как под чугунными браслетами на запястьях закипает живой, проснувшийся огонь:
— Лирас. Младший проводник дома Вереска. И если ты вздумаешь предать меня, госпожа целительница, эта земля выпьет твою кровь раньше, чем ты успеешь пожалеть о своем решении.
Острое лезвие без колебаний рассекло мою кожу.
Глава 3
Амелия
В приемном покое городского магистрата пахло сырой шерстью, дешевым табаком и подгоревшим сургучом.
Здесь не было мраморного величия цитадели Ордена. Потолок первого этажа подпирали тяжелые балки из мореного дуба, потемневшие от вековой копоти настенных керосиновых ламп. Вдоль узкого коридора с раннего утра выстраивалась очередь: мелкие лавочники с тяжбами о границах лавок, вдовы мастеровых с пенсионными прошениями и поденщики из Нижнего города. Все они топтались на дощатом настиле, сбивая с сапог серую снежную кашу вперемешку с багровой пылью, которая за ночь добралась и до центральных бульваров.
Я прошла мимо них к дальней двери с медной табличкой судебного дознавателя.
Кассиан Дорн сидел за конторкой, заваленной папками из грубого серого картона. Ему было тридцать шесть, но глубокие складки у крыльев носа и въевшаяся в веки серная желтизна делали его старше. Рукава полотняной сорочки были закатаны до локтей, открывая жилистые предплечья с чернильными пятнами у запястий. Перед ним остывала фаянсовая кружка с цикорием, а в зубах дымилась короткая глиняная трубка с горьким вирджинским листом.
Когда я переступила порог, он даже не поднял головы от протокола:
— Прием по имущественным спорам начнется через полчаса, гражданка. Ждите на скамье.
— На скамье сквозняк, Дорн, — сказала я, закрывая за собой дверь. — А у меня нет лишнего получаса.
Перо скрипнуло и замерло. Кассиан медленно поднял глаза. Его тяжелый, утомленный взгляд скользнул по моему темно-серому шерстяному платью, задержался на пустом плече, где еще вчера висела серебряная соколиная фибула декана, и опустился на кожаный саквояж в моей руке.
Он вынул трубку изо рта, выпустив тонкую струю сизого дыма в сторону приоткрытой форточки.
— Значит, слухи не врут, — глухо произнес он. — Валериан снял с тебя мантию прямо в зале согласия.
— И отобрал высшую лицензию. До проведения квалификационного аудита.
Кассиан криво усмехнулся одним уголком рта, стряхивая пепел в жестяную крышку от чернильницы:
— Твой бывший муж всегда отличался редкой административной чистоплотностью. Никаких ножей в подворотне, никаких ядов. Только правильный параграф устава и печать на синем воске. Ты пришла за жалобой в гражданскую палату? Могу принять заявление, но предупреждаю сразу: против дисциплинарного решения Совета Ордена магистрат бессилен. У них своя юрисдикция по вопросам внутренней службы.
— Я пришла не жаловаться на Валериана.
Я подошла к конторке, отодвинула край тяжелой поземельной книги и положила на дерево два документа.
Первый — заверенная копия моего рабочего реестра с синим сургучом регистратора. Второй — ночной протокол предварительного осмотра Томаса Рида с моей подписью.
Кассиан прищурился. Взял протокол, поднес ближе к лампе. Его пальцы, привыкшие перелистывать сотни следственных дел, пробежали по строкам с механической скоростью профессионала. На описании треугольных проколов в локтевом сгибе и черных сосудистых сеток его брови дрогнули.
— Это тело бродяги из канавы у скотобоен, — сказал он, поднимая на меня тяжелый взгляд. — Комендатура Ордена уже прислала ориентировку. Они требуют выдать задержанного по горячим следам горца на военно-полевой суд. Ритуальное убийство с отягчающими. Слушание назначено на одиннадцать утра в малом трибунале цитадели.
— Это не ритуальное убийство, Кассиан.
— Парень умер от потери крови. На подозреваемом нашли пятна той же группы.
— Парень умер на станке за три часа до того, как его бросили в канаву, — я опёрлась ладонями о край стола, глядя следователю прямо в переносицу. — Горло вскрыли мертвому телу. В венах не осталось ни капли давления, эритроциты разрушены направленным контуром. Из него выкачали не просто кровь — из него вынули жизненную силу. Точно так же, как из Марты Клейн, которую увезли из моей клиники на прошлой неделе. И еще пятерых, чьи имена Валериан вымарывает из общих списков.
Кассиан положил бумагу обратно. Его лицо стало жестким, серым, как речной гравий.
— Даже если это правда, Амелия, у тебя нет прав вести экспертизу. Ты лишена лицензии. Твое заключение для суда — пустой лист. Комендантский конвой прибудет за арестантом через сорок минут. Они погрузят его в бронированный фургон, закроют ворота цитадели, и к полудню его пепел развеют над рвом. Орден не отдаст тебе это дело.
— Орден отдаст его тебе, — отрезала я. — Если преступление совершено против гражданина города на муниципальной земле, юрисдикция принадлежит магистрату.
— Только при наличии живого свидетеля под защитой гражданского закона! А твой горец — бесправный пленник без столичного статуса. У него нестабильная наследственная магия побежденных родов. По закону о чрезвычайных мерах такие лица подлежат немедленной изоляции ведомственной стражей. Ни один адвокат города не имеет права взять его на поруки.
— Адвокат — нет, — спокойно сказала я. — Но кровный представитель — имеет.
Кассиан замер. Трубка в его пальцах едва заметно дрогнула.
— Ты с ума сошла, — выдохнул он очень тихо. — Ты только вчера вышла из одного брака.
— Закон о защите коренных поселенцев долины Вереска, статья семнадцатая, — я говорила сухо, четко вколачивая каждую формулировку в прокуренный воздух кабинета. — Лицо, обладающее родовым правом первой категории, может принять носителя нестабильной стихийной силы под личную и имущественную опеку. С правом перевода под охраняемый домашний надзор. Форма договора — временный кровный союз. На срок судебного разбирательства, но не более тридцати дней.
— Валериан сотрет тебя в порошок, — Кассиан поднялся из-за стола, нависая надо мной. — Он заблокирует твои личные средства. Он перекроет поставки в Дом на вересковой улице. Он объявит тебя соучастницей мятежа!
— Он уже заблокировал мои счета, Кассиан. И отобрал кафедру. У меня остался дом Мары и семь пустых коек, на которых лежали живые люди. Если ты сейчас подпишешь передачу конвоя Ордену, швею Клейн распылят на кристаллы до захода солнца. И ты будешь знать, что подписал ей смертный приговор, просто чтобы не ссориться с канцлером.
Следователь тяжело, надсадно втянул носом воздух. Посмотрел на медные часы на полке: до прибытия орденского конвоя оставалось тридцать две минуты.
— Ты знаешь условия такого представительства? — спросил он глухо.
— Полная гражданская ответственность за действия подопечного. Ограничение выезда за городскую черту. Ежесуточная регистрация контрольной печати.
— И телесные границы, Амелия, — Кассиан шагнул к железному шкафу в углу, достал толстую связку ключей. — Кровный брак такого типа не дает супружеских прав, но связывает контуры на физическом уровне. Если он сорвется в буйство — тебя накроет обратной волной. Если он попытается сбежать — ты сядешь на скамью каторжников рядом с ним.
— Оформляй бумаги, Кассиан.
Малый ритуальный зал магистрата находился в полуподвале восточного крыла, прямо под камерами предварительного заключения.
Низкие каменные своды были сложены из серого песчаника, в центре стоял массивный круглый стол с гладкой гранитной столешницей, по периметру которой тянулся глубокий желоб для отвода ритуальных растворов. Никаких алтарей, никаких золотых курильниц — только чистый, безжалостный закон города, оформленный в камне.
Лираса ввели двое судебных приставов в темных суконных безрукавках.
За ночь его не умыли. На скулах засохла темная корка, серая арестантская рубаха на плечах была разодрана, но тяжелые чугунные браслеты на запястьях сняли, заменив их на витые медные кандалы с пассивными звеньями. Городской магистрат не имел права использовать подавляющие руны Ордена: гражданский кодекс запрещал калечить обвиняемых до вынесения приговора.
Он вошел тяжело, волоча правую ногу, но держа спину неестественно прямо.
Его серые глаза мгновенно обвели помещение: толщину железной решетки на окне под потолком, двух караульных у дверей, Кассиана с гербовой бумагой в руках и меня, стоявшую у края гранитного круга.
Когда наши взгляды встретились, в глубине его зрачков не отразилось ни удивления, ни облегчения. Он знал, что я приду. С того самого момента, как сталь скальпеля коснулась его кожи в красной камере, он знал, что профессиональная въедливость не позволит мне отступить.
— Обвиняемый Лирас, уроженец долины Вереска, — официальным, монотонным тоном зачитал Кассиан, раскладывая на столе три экземпляра плотного пергамента с широкой каймой судебного ведомства. — До рассмотрения дела об убийстве гражданина Рида по существу, ввиду открывшихся обстоятельств судебно-медицинского характера, следствие принимает ходатайство гражданки Амелии фон Штраль об изменении меры пресечения.
Лирас подошел к столу, ступая босыми ступнями по ледяным каменным плитам. От него веяло сырой землей, копотью и стойким металлическим запахом крови.
— Назовите условия, следователь, — произнес он хрипло. Голос звучал низко, с вибрирующей глубинной хрипотой человека, чье горло обожжено пороховым дымом.
— Временное кровное представительство, — Кассиан обмакнул стальное перо в чернила. — Срок действия договора — тридцать календарных дней. Место содержания — Дом алого вереска, улица Ремесленная, двенадцать. Контрольный режим: домашний надзор с правом перемещения по городу исключительно в сопровождении попечителя. Ограничения: применение наследственной магии запрещено, кроме случаев прямой угрозы жизни под надзором целителя. Личные границы: договор носит строго представительский характер, не предполагает супружеского сожительства и не дает права распоряжения личностью или имуществом представляемого.
Лирас медленно повернул голову ко мне:
— Ты согласна на эти границы, госпожа фон Штраль?
— Я сама их продиктовала, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Мне нужен живой свидетель, способный опознать станок и показать место, где держат швею. Твоя земля, твои родовые обиды и твоя свобода меня не интересуют. Через тридцать дней магистрат закроет дело, и наши пути разойдутся.
— Справедливо, — на его разбитых губах мелькнула короткая, хищная усмешка. — Посмотрим, удержишь ли ты поводок, когда контур замкнется.
Кассиан пододвинул к нам широкую серебряную чашу с прозрачным солевым раствором и короткий ритуальный резец из белой хирургической стали.
— Обе стороны называют полные имена. Подтверждают добровольность выбора. Наносят знак на предплечья.
Я первой шагнула к столу.
Закатила левый рукав шерстяного платья до локтя, обнажая бледную кожу предплечья. Вены под кожей были синими, тонкими, пульс оставался ровным, хотя в груди поднималась глухая, ледяная тяжесть предстоящего риска. Я знала теорию кровных договоров наизусть: на третьем курсе академии мы штудировали старинные трактаты об узах подчинения. Но в книгах это выглядело аккуратными геометрическими схемами на пожелтевшем пергаменте. В реальности все пахло спиртом, солью и ожиданием боли.
Взяв резец, я провела лезвием по подушечке большого пальца правой руки, затем по внутренней стороне левого запястья, очерчивая контур судебной печати: ровный полукруг с точкой в центре — знак защиты и надзора.
— Я, Амелия фон Штраль, принимаю ответственность за жизнь, действия и магический контур Лираса из дома Вереска на тридцать дней перед законом Илириума. Добровольно. Без права принуждения.
Кровь выступила мгновенно — густая, темно-алая, пахнущая железом.
Я передала резец Лирасу.
Он не стал размениваться на осторожные надрезы. Взял рукоять своими изувеченными, содранными до мяса пальцами и одним быстрым, скупым движением вспорол кожу на левом запястье — глубоко, до самой фасции.
Его кровь была темнее моей. Почти черная, густая, как древесная смола, она не текла каплями, а медленно ползла по жилам, точно живая ртуть.
— Я, Лирас, младший проводник долины Вереска, принимаю надзор Амелии фон Штраль на тридцать дней, — произнес он, глядя мне в зрачки с той же нечеловеческой, пугающей трезвостью. — До исхода дела. Своей волей.
Он протянул руку вперед.
Кассиан занес латунный судебный пресс над бумагами:
— Соедините руки над чашей. До появления резонанса.
Я опустила свое предплечье на его руку.
Кожа к коже. Рана к ране.
Удар был такой силы, что воздух мгновенно вышибло из моих легких с сухим, свистящим хрипом.
Это не было простым юридическим связыванием, которое описывали в городских регламентах. В то мгновение, когда наша кровь смешалась над серебром чаши, древняя, спавшая двадцать два года механика ожила с чудовищным, слепым ревом.
Контур фон Штралей, выбитый на моем перстне, не просто принял договор — он открыл шлюз.
Но сила потекла не так, как течет магия в орденских плетениях. Она рванула в обратную сторону. Не от земли к человеку, а из моего тела — прямо в раскрытые, изголодавшиеся каналы проводника.
Мое сердце споткнулось.
Пульс провалился, упав до тридцати ударов в минуту. Перед глазами все поплыло в серой, морозной мути. Я почувствовала, как по левой руке, вверх к плечу, ключице и шее поднимается страшный, леденящий холод — такой холод бывает только в замерзших зимних моргах, когда плоть превращается в хрупкое стекло. Сила моего рода, та самая способность видеть чужую боль и удерживать чужую жизнь, вымывалась наружу, уходя в Лираса тяжелым, неудержимым потоком.