Дом алого вереска
- -
- 100%
- +
— Амелия! — донесся откуда-то издалека встревоженный крик Кассиана, но звук казался приглушенным слоем ваты.
Лирас дернулся.
Его зрачки расширились, залив радужку сплошной смоляной чернотой. Мужчина задыхался. Приток украденной у его земли магии ударил по его истощенному телу, как кузнечный молот. Мышцы его шеи натянулись канатами, из носа брызнула темная струйка крови, по лицу поползли бурые сосудистые пятна.
Зов Источника.
Сила, дремавшая в нем, проснулась слишком быстро, срывая человеческий контроль. Его пальцы судорожно сжались на моем предплечье, сминая кость с железной силой хищника, почуявшего добычу. Он смотрел сквозь меня — туда, где за стенами подвала, глубоко под фундаментами города, пульсировало украденное сердце его родины.
Еще пять секунд — и мое сердце просто остановилось бы от обескровливания контура.
— Земля... — выдохнула я разбитыми, немеющими губами. Мой медицинский рассудок цеплялся за жизнь последней оставшейся мыслью. — Лирас... сбрось... в землю!
Я не стала вырывать руку. Превозмогая парализующий холод, я вывернула правую кисть и с силой ударила открытой ладонью с перстнем о гранитный пол ритуального зала.
Камень перстня вспыхнул яростным, рубиновым светом.
Лирас захрипел, его тело содрогнулось от чудовищного спазма, и он рухнул на одно колено рядом со мной, впечатав свободный правый кулак прямо в шов между базальтовыми плитами.
Раздался сухой, трескучий щелчок — точно треснул вековой лед на реке.
Избыток силы, сорвавшийся с наших контуров, не растворился в воздухе. Он хлынул в фундамент здания, в глухую, забитую щебнем и известью городскую почву. Каменная плита под его кулаком покрылась сетью мелких извилистых трещин.
И прямо из этих трещин, раздвигая вековую известку и кроша гранит, на наших глазах полезли тонкие, узловатые деревянистые стебли.
Они росли с пугающей, жадной скоростью. За три секунды пол вокруг наших коленей затянуло густым, колючим ковром из мелких темно-зеленых листьев, и в сыром, затхлом воздухе подвала внезапно раскрылись сотни крошечных, колокольчатых цветов ядовито-багрового цвета.
Алый вереск.
Дикое растение долин пробило камень столичного магистрата, напитавшись избытком нашей общей крови.
Связь оборвалась.
Я отшатнулась назад, ударившись спиной о ножку дубового стола, и судорожно втянула воздух пересохшей гортанью. Легкие горели, пальцы левой руки дрожали мелкой, непрерывной судорогой, отказываясь сгибаться.
Перед глазами упала тяжелая прядь моих волос.
Она больше не была каштановой.
Ровная полоса волос шириной в два пальца, спускавшаяся от левого виска к самому плечу, выцвела до абсолютной, мертвенной белизны чистого серебра. Цена небалансированного перетока. Необратимая метка ушедшей силы, которую тело уже никогда не вернет.
Лирас тяжело дышал, уперев лоб в гранитные плиты. Его трясло крупной дрожью, из носа на проросшие цветы капала кровь, но тьма в его глазах начала медленно рассеиваться, уступая место человеческому сознанию. Он посмотрел на свои ладони, затем — на багровые побеги вереска, ломающие камень у его колен.
— Погасить знаки, — прохрипел он, с трудом ворочая пересохшим языком. — Амелия... гаси печать. Сейчас же.
Я закрыла глаза, мысленно нащупав тонкую пульсирующую нить в запястье, и произнесла формулу закрытия контура.
Знак на руке потемнел, превратившись в плоский, безболезненный сизый рубец. Резонанс угас. Защитный договор лег в спящий режим: обычный бытовой контакт между нами снова стал безопасен.
Кассиан стоял над нами, бледный как полотно. Его пальцы судорожно сжимали деревянную рукоять заряженной огнестрельной трубки на поясе, но стрелять не пришлось. Он медленно перевел взгляд с проросших цветов на мою побелевшую прядь волос:
— Что это было, черт вас дери?..
— Физиология, — выдавила я, с трудом поднимаясь на ноги и опираясь на край конторки. Голос звучал сипло, колени подгибались, но я заставила себя выпрямиться. — Разница потенциалов между замкнутыми системами. Договор зарегистрирован, следователь?
Кассиан сглотнул. Опустил трубку, подошел к столу и с глухим стуком припечатал латунный штамп к трем листам пергамента:
— Зарегистрирован. Обвиняемый передается под твою личную ответственность. Домашний надзор в Доме алого вереска. Конвой доставит его до дверей.
Он поднял глаза, и в них плеснула неподдельная горечь старого друга:
— Ты отдала кусок своей жизни за бродягу, Амелия.
— Я отдала его за возможность дойти до склада, — ответила я, застегивая манжету платья поверх свежего шрама.
К полудню мы добрались до Ремесленной улицы.
Нижний сектор встретил нас низким серым небом, запахом кислой капусты из трактиров и грохотом колес по разбитой брусчатке. Багровый туман здесь стелился уже на уровне вторых этажей, оседая на бельевых веревках и вывесках сапожных мастерских. Городской Барьер дышал на ладан: защитный купол над крышами то и дело вздрагивал, роняя короткие, беззвучные сизые искры.
Дом алого вереска стоял в самом тупике улицы, упираясь глухой кирпичной стеной в старую монастырскую ограду.
Трехэтажное здание из темно-красного неоштукатуренного кирпича, с высокой черепичной крышей и узкими окнами в свинцовых переплетах. На первом этаже располагались приемная и две процедурные палаты, на втором — жилые комнаты Мары и две крошечные спальни для помощниц, под самой крышей — чердак, забитый пучками сушеных трав. Во дворе, между поленницей и сараем, буйно разросся одичавший багряный вереск, давший дому его имя.
У крыльца стояла Мара, скрестив на груди руки в толстых шерстяных митенках. Рядом переминалась с ноги на ногу Эльза, прижимая к груди узел с чистыми полотенцами.
Когда из наемного закрытого фургона вышли двое судебных приставов, выводя Лираса с медными кандалами на руках, Мара даже бровью не повела. Ее цепкий взгляд окинул избитого мужчину, задержался на серебряной пряди у моего виска и переместился на старшего конвойного:
— В обуви дальше прихожей не пущу. Там только что полы помыли.
Пристав сплюнул в снег, достал из кожаного подсумка плоскую круглую плашку из белой бронзы — судебную контрольную печать магистрата:
— Наружная дверь блокируется на ночь. Выход обвиняемого без попечителя — нарушение статьи сорок два. Фиксация магических всплесков круглосуточная. Распишитесь в получении тела, хозяйка.
Мара небрежно черкнула кривую закорючку в бланке, не глядя на чиновника.
Пристав прижал бронзовую плашку к косяку дубовой входной двери. Металл тихо звякнул, выпуская тонкие синие иглы, которые впились в дерево, намертво связывая контур дома с архивом магистрата. Конвойные развернулись и пошли к повозке, не оглядываясь.
Мы вошли внутрь.
В прихожей пахло горячим хлебом, ромашковым взваром и сосновой смолой от топящейся печи. Тепло дома обняло меня, вытесняя застрявший в костях холод подземелий, но слабость накатила с новой, удвоенной силой. Ноги подкосились, и я неловко качнулась в сторону вешалки для пальто.
Лирас среагировал мгновенно.
Его рука — тяжелая, с загрубевшей кожей на ладони, пахнущая солью и сукровицей — мягко, но надежно перехватила меня за локоть, не давая осесть на пол. Никакой магии: знаки спали. Только сухое человеческое усилие. Он удержал меня ровно на две секунды, пока я не нащупала опору о деревянную стойку, и тут же убрал пальцы, соблюдая оговоренную границу.
— Лекарю нужен собственный настой, — негромко сказал он. В его голосе не было издевки.
— Я сама знаю, что мне нужно, — ответила я, выпрямляясь и отстраняясь. — Эльза, приготовь вторую палату. Смени соломенник, принеси чистый холст, карболовый раствор и ножницы. Надо срезать с него это тряпье и промыть раны на спине.
— Амелия... твои волосы... — прошептала Эльза, глядя на мою серебряную прядь расширенными от ужаса глазами. Ее пальцы нервно перебирали ткань полотенец.
— Издержки ремесла, — сухо оборвала я. — Мара, где копия реестра?
— В буфете, под стопкой скатертей, — хозяйка дома уже стягивала с плеч платок, направляясь к кухне. — Живее наверх, горемычные. Чайник на плите закипает. А ты, дикарь, разувайся на коврике. Если наследишь на половицах — заставлю драть песком до белизны.
Она скрылась за перегородкой, загремев чугунной заслонкой печи.
Я подошла к дубовому конторскому столу в углу приемной, на который Эльза уже выложила свернутую трубку судебного договора с магистратской печатью.
Развернула плотный пергамент.
Текст, написанный рукой Кассиана, был безупречен с точки зрения гражданского права. Но прямо под официальными строками протокола, там, где бумага впитала каплю моей крови, проступал едва заметный остаточный контур древней формулы.
Я наклонилась ближе, вглядываясь в руническую вязь, которую двадцать два года назад вбили в законы Ордена победители долины.
Слова читались с трудом, проступая сквозь пергамент призрачным багровым свечением.
«...и удержит ключ силу двенадцати ветвей, и пребудет печать запертой на крови правящего рода, доколе жив последний хранитель замка...»
Мое дыхание перехватило.
Текст договора не называл меня владельцем силы Лираса.
Он не отдавал мне его магию. Древний контур определил кровь фон Штралей совсем иначе.
Я была не хозяином Источника.
Я была управляющим замком, запершим украденную силу в чужих руках. И пока этот замок оставался цел, Лирас никогда не сможет вернуть свое наследие, не сломав человека, носившего этот ключ.
Глава 4
Лирас
Штукатурка в углу под потолком отсырела и пахла плесенью.
Я стоял у узкого окна на втором этаже, опершись ладонями о крашеный деревянный подоконник. Рама была старой, из плотного смолистого ясеня, с тугими латунными шпингалетами. Сквозь мутное стекло открывался вид на задний двор: поленница под брезентом, узкая полоса мерзлой грязи, кусты колючего вереска, вцепившиеся в кирпичный цоколь, и глухая монастырская ограда высотой в три сажени.
За оградой начинался заброшенный монастырский яблочник. За яблочником — сеть сточных каналов кожевенных слобод, уходящая к речным отмелям.
Через реку патрули Ордена не ходили: там стояли красильни, стоял тяжелый смрад дубильных чанов, а береговая кромка тонула в едком химическом иле. Идеальный путь отхода. Если перемахнуть через каменный карниз сарая, уйти на крону старого вяза и спрыгнуть за монастырскую стену, до первого дренажного люка останется меньше двухсот шагов.
На все уйдет сорок секунд. Даже с моим ушибленным коленом и ноющим ребром.
Я опустил взгляд на свои запястья.
Тонкая сукровица под ссадинами от орденского чугуна уже подсохла. Мара выставила на дубовый комод глиняную плошку с густым темным дегтярным варевом и кусок грубого серого холста. Ее варево жгло кожу, пахло конской мочой и березовым дымом, но стягивало рваные края лучше дорогих лекарских мазей из аптек Верхнего города.
На левой руке темнел свежий рубец. Тонкий сизый ободок судебного знака спал, не подавая признаков жизни. Но под кожей все еще тлела глухая, едва заметная пульсация.
Магия Амелии.
Она осталась во мне после утреннего перетока в зале магистрата — чужая и одновременно до пугающего знакомая. Она сидела глубоко в сухожилиях, точно влажная земля, набившаяся в трещины сапога, и отзывалась тихим покалыванием каждый раз, когда женщина внизу переступала через порог кухни.
Контур был заперт, но замок помнил ключ.
Снизу, с первого этажа, доносился размеренный перестук: стук ножа о разделочную доску, мерный скрип половиц под тяжелой поступью Мары, сухое звяканье аптекарских склянок. Девчонка Эльза то и дело сновала по коридору, прижимая к груди рулоны сурового полотна. Каждый раз, проходя мимо лестницы, она вжимала голову в плечи и бросала наверх испуганные, настороженные взгляды.
Она боялась меня. Правильно делала. Люди с чистой кровью долин редко заходили в дома столичных жителей с мирными намерениями.
А Амелия сидела в углу приемного покоя за бумагами.
Я слышал, как чиркало стальное перо по плотным страницам реестра. Слышал ее дыхание — слишком частое, с короткой задержкой на выдохе. У нее падало сердечное давление. После того как я выкачал из нее половину резерва, нормальный маг слег бы в постель с лихорадкой на трое суток. Но эта женщина упорно перекладывала выписки, сверяла номера дел и делала вид, что серебряная полоса в волосах — всего лишь досадная дорожная пыль.
Гордость магистра. Самый дешевый и самый опасный сорт упрямства.
Я вернулся к окну.
Латунный шпингалет поддался без звука — я заранее капнул на петлю каплю лампового масла из ночника. Створка приоткрылась на ширину ладони, впустив в душную комнату ледяной воздух с запахом подмороженной тины и близкого снега.
Контрольная печать на входной дубовой двери внизу фиксировала магические всплески и взлом внешнего периметра дома. Но на оконных рамах второго этажа никаких чар не стояло. Кассиан Дорн был дотошным следователем, но пристав, вешавший бронзовую бляху, явно спешил в ближайший кабак.
Прыгать нужно было сейчас. До темноты оставалось полчаса. В сумерках алый туман опустится до крыш, Барьер снова замерцает перебоями, и городская стража замкнется в караулках, боясь высунуть нос на неосвещенные улицы.
Я уже взялся пальцами за деревянный переплет, примеряясь к выступу водосточной трубы, когда с улицы донесся крик.
Это не был окрик патрульного и не ругань пьяного матроса.
Кричали отчаянно, захлебываясь воздухом, колотя кулаками в тяжелые доски парадного входа.
— Лекаря! Откройте, ради создателя! Лекарь фон Штраль!
Глухие удары сотрясли дом. Бронзовая контрольная бляха на косяке отозвалась сухим, предупреждающим треском, по дереву пробежала синяя искра тревожного контура.
Я замер, отпустив створку.
Внизу загремела железная цепочка. Голос Мары, резкий и сердитый:
— Куда ломишься, оглашенный? Дверь с петель сорвешь! Прием окончен, лечебница опечатана...
— Пустите! Ради всего святого, пустите! Он не дышит!
Женский вопль сорвался на визг. Скрипнули тяжелые петли, повеяло уличным сквозняком, и в прихожую ввалились двое. Судя по тяжелому, сбивчивому топоту — мужчина и женщина. Мужчина волочил что-то тяжелое, спотыкаясь о порог.
— На кушетку клади, дурень, не на пол! — рявкнула Мара, и ее голос мгновенно потерял сварливость, став жестким, собранным, рабочим. — Эльза, запри засов! Воды из бака на печь, живо! Живые щипцы и уксус!
Я бесшумно шагнул в коридор.
Ступени скрипели на шестой и девятой плашке — я запомнил это еще днем, когда конвой вводил меня в дом. Опустившись на корточки у перил верхней площадки, я заглянул в приемный покой.
На длинном деревянном столе, с которого Амелия только что сдвинула стопку медицинских папок, лежало тело.
Мальчишка. Лет восьми или девяти, не больше. Худые ребра обтянуты серой холщовой рубахой без пуговиц, на ногах — стоптанные башмаки из грубой свиной кожи, подвязанные пеньковой веревкой. Лицо белое, с синюшным отливом вокруг носогубного треугольника, губы запеклись черной коркой. Его колотила мелкая, непрерывная дрожь, ноги подергивались в судороге, а из угла рта текла розовая пена.
Рядом металась женщина в засаленном переднике прачки, заламывая покрасневшие от щелока пальцы. Мужчина — широкоплечий рабочий с черными въевшимися полосами мазута под ногтями — прижимал к груди ободранный суконный картуз.
— Мы на мост носили... в шестую лечебницу Ордена, — скороговоркой, глотая слезы, лепетал рабочий. — Дежурный посмотрел в зрачки, сказал: поражение внутренних сосудов четвертой степени. Сказал, карантинная статья, таких не берут без золотого залога. Велел нести в мертвецкую при богадельне... Госпожа фон Штраль, Христом богом молю! Вы же в газетах писали, вы же вытягивали с того света!
Амелия уже стояла у стола.
Она сбросила шерстяную шаль, оставшись в одном темном платье. Ее пальцы — те самые, что утром держали судебный резец над чашей, — быстро и точно взрезали холщовую ткань на груди ребенка.
— Эльза, держи ему челюсть, чтобы язык не проглотил, — скомандовала она. Голос звучал ровно, но я видел, как мелко вздрагивает серебряная прядь у ее виска. — Мара, ложку на язык, голову набок. Сколько он в таком состоянии?
— С полудня, — всхлипнула прачка. — Он у заставы играл, у товарных платформ. Прибежал, упал на порог... ручки ледяные, а сам горит...
Амелия положила раскрытую правую ладонь на грудину мальчика. Перстень с алым гранатом тускло блеснул в свете керосиновой лампы.
Она закрыла глаза, нащупывая внутренний контур пациента.
Я видел, чего ей это стоило. Вены на ее собственной шее вздулись, дыхание перехватило. Ее резерв был пуст. Вместо того чтобы мягко сканировать русло ребенка, ее истощенное тело судорожно скребло по дну собственных резервов, пытаясь собрать хоть каплю тепла. Лицо целительницы стремительно бледнело, становясь того же мертвенного, воскового оттенка, что и у пацана на столе.
— Разрыв вторичного сплетения у основания легких, — выдохнула она сквозь зубы. — Гематома давит на возвратный нерв. Каналы скручены... как будто их выдергивали крючьями.
Она попыталась направить импульс.
Тонкая, едва заметная алая нить сорвалась с камня ее перстня, коснулась бледной кожи ребенка — и тут же лопнула с сухим треском. Амелия покачнулась. Ее колени подогнулись, она едва удержалась на ногах, ухватившись за край стола побелевшими пальцами.
— Госпожа!.. — вскрикнула Эльза, едва удерживая бьющегося в судорогах мальчишку.
— Тихо, — прохрипела Амелия. — Я в порядке. Еще раз...
Она не была в порядке. Если бы она попыталась продавить контур во второй раз при таком сердечном давлении, ее собственное сердце остановилось бы прямо над телом ребенка.
Я посмотрел в сторону прихожей.
Дверь во двор была приоткрыта. Засов отодвинут. Мара и родители застыли у стола, Эльза держала ложку в зубах мальчишки. На меня никто не смотрел. Десять шагов через темную прихожую, прыжок через ступени крыльца — и я на свободе. Никаких допросов, никаких судебных печатей, никакой чужой вины.
Мальчишка на столе захрипел. Длинный, свистящий звук вырвался из его горла, тело выгнулось дугой, пальцы на руках скрючились, точно птичьи когти.
Его пятка в рваном башмаке судорожно забарабанила по доскам столешницы.
Я сжал челюсти так, что скрипнули зубы.
Проклятый город. Проклятые лекари с их бумажными законами.
Я спустился по лестнице, не заботясь о скрипе ступеней. Шаг у меня был тяжелым, босые ступни глухо шлепали по выскобленным половицам.
— Отойди, — сказал я, подходя к столу.
Отец ребенка отшатнулся к стене, испуганно вскинув кулаки. Мара замерла с тряпкой в руках, ее прищуренные глаза впились в мое лицо.
Амелия подняла голову. В ее серых глазах плеснула ярость загнанного зверя:
— Лирас, назад. На тебе надзор. Если ты применишь силу без ордера...
— Он сдохнет через две минуты, — перебил я, оттесняя ее плечом от стола. Мое плечо задело ее руку, и сквозь рукав платья я почувствовал, какая ледяная у нее кожа. — Твое плетение рвет его каналы, потому что ты пытаешься надуть лопнувший мех воздухом. Ты училась в академии на мраморе, фон Штраль. А этот пацан дышит гнилью с дубилен. У него другое русло.
— Ты не имеешь права...
— Заткнись и держи его за плечи.
Она не стала спорить. Медицинский инстинкт оказался сильнее сословного гонора: оценив судорогу ребенка, Амелия мгновенно перехватила худые плечи мальчика, навалившись всем весом и фиксируя грудную клетку.
Я положил левую руку на лоб мальчишки. Правую — с содранной кожей на костяшках — опустил прямо на деревянную ножку операционного стола, туда, где массивный брус уходил сквозь дощатый настил к каменному фундаменту дома.
К земле.
— Не вздумай лить в него силу, — бросила Амелия, следя за моими пальцами. — Его сосуды не выдержат стихийного напора.
— Я не собираюсь его лечить, — отозвался я. — Я уберу то, что не дает ему дышать.
Я закрыл глаза.
Под досками пола спал древний, забитый строительным мусором грунт Ремесленной улицы. Но даже сквозь известь, битый кирпич и вековую сажу земля оставалась землей. Она помнила влагу грунтовых вод, помнила живые корни прибрежных ив, срезанных сто лет назад.
Я позвал этот пласт — коротко, тихо, едва шевельнув волей в глубине груди.
Знак на моем запястье отозвался резким, колющим жаром. Металлическая бляха надзора на входной двери глухо загудела, выпуская контрольный импульс, но я проигнорировал эту тревогу.
Сила пошла не из меня в ребенка.
Она пошла наоборот.
Я открыл свои каналы, превратив собственное тело в громоотвод. Замкнул контур: лоб мальчика — мои плечи — правая рука — дубовый брус стола — фундамент — сырая глина под домом.
Черная, ядовитая дрянь, скопившаяся в легких ребенка, хлынула в меня.
Воздух в легких обожгло горечью. В висках застучали молоты, по гортани пополз знакомый мерзкий привкус жженого кварца и перегретого свинца. Мое собственное сломанное ребро отозвалось острой вспышкой боли, но я не закрыл шлюз. Держал контур открытым, перекачивая чужое поражение сквозь себя и сбрасывая его в глубокую, терпеливую толщу фундамента.
Мальчик всхлипнул. Судорога в его ногах ослабла, пальцы разжались.
— Амелия, сейчас, — хрипло бросил я, чувствуя, как по губе ползет теплая струйка крови из ноздри. — Сосуд пуст. Замыкай ткань.
Она не мешкала ни секунды.
Ее пальцы легли на ключицу ребенка. Теперь, когда чужеродное давление ушло в землю, ее истощенного дара хватило. Тонкое, прозрачное алое свечение окутало грудину мальчика. Мышцы расслабились, диафрагма дрогнула, опускаясь, и пацан сделал первый глубокий, чистый вдох без клокотания и свиста.
Розовая пена на его губах осела. Пульс под пальцами Амелии выровнялся, став ровным и частым.
Я убрал руку с дубового бруса.
Комната качнулась перед глазами. Ноги на мгновение потеряли опору, я тяжело оперся бедром о край стола, стирая тыльной стороной ладони кровь под носом.
— Живой... — всхлипнула прачка, оседая на колени прямо на грязные половицы. — Живой, господи помилуй...
Рабочий судорожно полез в карман куртки, вытаскивая горсть мелких медных монет с затертыми гербами:
— Госпожа... тут все, что за неделю скопили... возьмите...
— Спрячь медяки, кузнец, — оборвала его Мара, решительно задвигая руку мужчины обратно в карман. — Заверни парня в сухое одеяло и неси домой. До утра поить ромашкой с медом, ноги держать в тепле. Если начнет метаться — зови меня, я в третьем дворе на углу. Ступайте. Живо.
Она ловко, по-хозяйски выставила ошалевших от счастья родителей в темную прихожую, сунув им в руки сверток с сухими травами.
Дверь захлопнулась. Засов с сухим стуком встал на место.
На косяке двери тускло, тревожно пульсировала бронзовая контрольная бляха магистрата. Металл нагрелся, по деревянной обвязке змеились тонкие синие нити: печать зафиксировала несанкционированное применение стихийной силы седьмого ранга. Завтра утром отчет об этом всплеске ляжет на стол Кассиана Дорна.
Мой побег был сорван.
Второй раз окно на монастырскую стену не откроется: теперь магистрат пришлет стационарный караул к воротам до самого утра.
Я стоял у стола, сплевывая на пол медно-горькую слюну.
Амелия не ушла. Она стояла напротив, глядя на меня снизу вверх. Ее дыхание еще не выровнялось, лицо оставалось белым, но в серых глазах застыло странное, острое выражение. В нем не было сословной спеси. Не было страха перед дикарем.
Она смотрела на меня так, как смотрят на инструмент редкой, пугающей точности, о назначении которого забыли прочитать в учебниках.
— Ты сбросил заряд в кладку, — произнесла она тихо. Это не был вопрос.
— Твой дом стоит на известняке, — отозвался я, не глядя на нее. — Известняк держит до трех малых ударов, пока не пойдет трещинами.
— Ты мог уйти. Окно на втором этаже было открыто.
Я усмехнулся разбитыми губами:
— Слишком высоко прыгать. Ноги жалко.
Она протянула руку — медленно, без резких движений, давая мне возможность отстраниться. Ее пальцы коснулись разорванного ворота детской рубахи, все еще лежавшей на столе.
Ткань пропиталась потом и грязью, но прямо на левом плече мальчика, там, где рубаха соприкасалась с ключицей, темнела полоса жесткой, остекленевшей ткани.
Амелия поднесла край холста к лампе.
На серой нитке полотна тускло мерцали мелкие, острые крупицы багрового порошка. Они не осыпались, въевшись в волокна, точно капли застывшей смолы. А рядом, на бледной коже мертвого стола, темнел едва заметный, идеально ровный треугольный ожог.
Красное стекло.
То самое вещество, которое выкачало Томаса Рида и оставило след на швее Марте Клейн.
— Он не играл у заставы, — произнесла Амелия. Ее голос стал холодным и твердым, как хирургическая сталь. — Он был у распределительного пункта Ордена на площади Согласия.