Спасти мир и обмануть скунса
- -
- 100%
- +
— Кем?
— Договором о неразглашении договора.
— Вы его читали?
— Нет. Поэтому особенно обязан.
Пуаронов присел перед стариком.
— Вам велели молчать до сигнала?
— До двух сигналов. Первый означал, что можно возражать. Второй — что поздно.
— Вы слышали первый?
— Я слышал звон.
— А второй?
— Тоже.
— Между ними кто-нибудь говорил?
— Ни слова.
Безотказный расправил плечи.
— Вот видите. Свидетель подтверждает.
Пуаронов вынул из шляпы складной камертон и ударил им о стол. Молчан Молчанич не дрогнул.
Пуаронов уронил ложку за спиной старика. Тот повернулся прежде, чем она коснулась пола.
— Любопытно, — сказал детектив. — Высокий чистый звук вы не слышите, низкий шорох слышите хорошо.
— Возраст.
— Колокольчик даёт высокий звук. Если бы он звонил, вы бы его не услышали.
Старик сжал губы.
— Тогда что вы приняли за сигнал? — спросила Вера.
— Стулья.
— Стулья?
— В зале одновременно отодвинули стулья. Потом придвинули. Мне сказали, что это звон отражается от пола.
Пуаронов посмотрел на нить. Она была привязана к ножке стула.
— Колокольчик звонит не сам. Когда вы встаёте, нить дёргается. За дверью слышат звон и знают, что допрос дошёл до опасного места.
— Я просто меняю положение, — пробормотал свидетель.
— Три раза на слове «время»?
Молчан Молчанич вздохнул.
— Мне обещали новый слуховой рожок.
— Кто?
— Фонд Будущего Согласия.
Это имя встретилось в каждом договоре. Фонд получал право распоряжаться городскими архивами, площадями, колоколами и всеми решениями, которые никто вовремя не оспорил.
— Кто руководит фондом? — спросил капитан.
— Выгодоприобретатель, — ответил Безотказный.
— Имя.
— Оно конфиденциально.
— Почему?
— Он не давал согласия на разглашение.
Скунс чихнул так резко, что с полки упала папка.
Внутри лежал план Большого зала. На нём было триста стульев, два колокольчика и восемь дверей.
Одна дверь называлась «Для возражений».
Она вела не наружу, а в Архив отказов.
Глава сто сороковая
Чернила которые слышали тишину
Большой зал добровольных решений оказался круглым. Это позволяло председателю утверждать, что у собрания нет углов, в которые кого-то загнали.
Триста стульев стояли рядами. На каждом лежал чистый лист и перо.
— Чистый лист удобен, — сказал Пуаронов. — Человек видит, что ничего опасного не подписывает. Преступник видит свободное место для опасного.
На кафедре стояла банка с надписью «Чернила общего мнения».
Скунс понюхал её.
— Железо, уксус, дубовые орешки и страх перед начальством.
— Последнее входит в состав? — спросил Тарас.
— Последнее входит почти во всё.
Пуаронов обмакнул перо и расписался на чистом листе. Чернила легли чёрной линией. Через минуту подпись побледнела, а на обороте появилась её точная копия.
— Симпатические чернила? — спросила Вера.
— Нет. Капиллярная бумага. Волокна пропитаны так, что жидкость проходит на другую сторону, но не растекается. Затем верхний слой смывают раствором. Остаётся подпись на нижнем.
Он полил лист водой. Верхняя подпись исчезла.
— Значит, люди подписывали чистые листы? — спросил капитан.
— Возможно. Но зачем нормальному человеку подписывать чистый лист?
Тарас поднял свой.
— На моём написано: «Поставьте подпись, если получили стул в исправном состоянии».
Под надписью мелкими буквами значилось: «Текст смываемый».
Пуаронов улыбнулся.
— Вот и ответ. Верхний текст объяснял подпись. После собрания его смывали. Оставшуюся подпись соединяли с договором.
— Но договоры напечатаны позже, — напомнил Эраст.
— Поэтому подписи не копировали на готовый договор. Их хранили на прозрачных листах и подкладывали под новый текст.
Вера провела ногтем по краю одного документа. От него отделилась почти невидимая плёнка с подписью.
— Настоящая подпись, чужой текст, — сказала она.
— И никакой подделки почерка, — добавил капитан.
Пуаронов покачал головой.
— Подделка документа остаётся подделкой, даже если преступник экономит на каллиграфе.
В углу зала нашли таз с мутной водой. На дне лежали смытые фразы: «получил стул», «присутствовал на празднике», «вернул перо», «не имею претензий к пирогу».
Тарас выловил последнюю.
— А к пирогу претензии были?
— Теперь будут, — сказала Вера.
В этот момент все триста перьев одновременно повернулись остриями к двери «Для возражений».
За дверью кто-то задвинул засов.
Глава сто сорок первая
Печать отсутствующего согласия
Капитан выбил дверь плечом.
За ней обнаружилась не комната, а узкий жёлоб. Он спускался на этаж ниже и заканчивался в железном ящике.
На ящике стояла печать:
«ВОЗРАЖЕНИЙ НЕ ПОСТУПИЛО»
— Сюда бросали отказы, — понял Эраст.
— И они поступали, — сказала Вера. — Просто не туда, куда обещали.
Железный ящик был заперт. Пуаронов осмотрел замок и достал из шляпы связку ключей.
— Откуда у вас ключи? — спросил капитан.
— От замков.
— От каких именно?
— Я придерживаюсь широкого профиля.
Ни один ключ не подошёл.
Тогда Скунс нажал кнопку «НЕТ». Замок щёлкнул.
— Вещественное возражение, — напомнил он.
Ящик оказался набит письмами. Тысячи граждан писали: «не согласен», «не понимаю условия», «прошу объяснить», «верните стул» и одно короткое «да вы там совсем», которое Пуаронов признал юридически содержательным.
На каждом конверте стоял штамп:
«ПОЛУЧЕНО ОТДЕЛОМ НЕПОЛУЧЕННЫХ СООБЩЕНИЙ»
— Возражения поступили, — сказал капитан. — Их спрятали и поставили ложную печать.
— Не совсем, — возразил Пуаронов. — Печать говорит правду, если не называет получателя. Возражения не поступили регистратору, потому что регистратор направил их в закрытый ящик. Это ложь, построенная из точных слов.
Безотказный стоял в дверях.
— В объявлении было указано: возражения принимаются в Отделе приёма возражений.
— А дверь называлась «Для возражений».
— Название двери не является адресом учреждения.
— Зато является приманкой, — сказал Эраст.
Пуаронов взял верхний конверт. Он был отправлен три года назад, но бумага внутри оставалась влажной.
— Архив хранили под залом, где смывали подписи. Вода стекала сюда. Поэтому письма не сгорели, но чернила поплыли.
На большинстве листов слова исчезли. Остались только вдавленные следы пера.
— Мы их не прочтём, — сказал капитан.
Пуаронов вынул из шляпы мягкий графитовый валик.
— Чернила можно смыть. Нажим — труднее.
Он прокатил валик по первому листу. Серые буквы проявились:
«Я, СЕРАФИМА ПЕТРОВНА СВОЕВОЛЬНАЯ, ВОЗРАЖАЮ ПРОТИВ ПЕРЕДАЧИ МОЕЙ ЛАВКИ ФОНДУ».
Под текстом стояла дата — на день раньше официального собрания.
— Она возражала до того, как ей якобы предложили договор, — заметила Вера.
— Значит, знала о нём заранее, — сказал Пуаронов. — Найдём Серафиму Петровну. Она либо лучший свидетель, либо самый предусмотрительный преступник в городе.
Глава сто сорок вторая
Один договор на весь город
Серафима Петровна торговала замками, засовами и табличками «Закрыто», поэтому её лавка оставалась единственным местом, которое Фонд не смог открыть.
Она впустила следствие через окно.
— Дверь для клиентов, — объяснила она. — Следователи обычно приходят не покупать.
Серафима оказалась маленькой женщиной с голосом, способным закрыть лавку без замка.
— Откуда вы знали о договоре до собрания? — спросил капитан.
— Ко мне принесли восемь тысяч одинаковых засовов для Архива отказов. Я спросила, зачем. Заказчик ответил: «Чтобы никто не отказался после согласия». Я подумала: если отказ уже предусмотрен, согласие ещё не получено.
— Кто был заказчиком?
— Курьер Фонда. Лица не показывал. Платил монетами будущей прибыли.
Она высыпала на стол горсть медных кружков. На каждой был профиль человека без лица.
— Вы написали возражение.
— Написала восемь. Отнесла в восемь мест. Семь вернулись с пометкой «не туда». Восьмое исчезло.
— Почему дата на день раньше?
— Потому что завтра возражать обычно поздно.
Пуаронов попросил показать заказы. В книге Серафимы значилось восемь тысяч четыреста двенадцать засовов, но в Архиве стоял один.
— Остальные где? — спросила Вера.
— Заказчик изменил заказ. Попросил один большой замок вместо многих маленьких.
Пуаронов прошёлся по лавке, считая шаги.
— Один ящик. Один замок. Один текст договора. Разные только подписи.
— И имущество, — сказал Эраст. — У кого-то лавка, у кого-то дом, у кого-то право задавать вопросы.
— Приложения разные, — согласился Пуаронов. — Но основной договор один. Его не размножали. Его показывали поверх прозрачных подписей по очереди и снимали отпечаток печатью.
Он положил монету под лист и провёл карандашом. Проявился безликий профиль.
— Так можно доказать, что разные подписи были соединены с одним и тем же оригиналом. На каждом договоре должны остаться одинаковые микроскопические дефекты печатной формы.
Вера нашла их: буква «м» в слове «молчание» была надломлена слева, а точка над «й» напоминала крошечный крючок.
— Все копии сделаны с одного договора, — сказала она.
— Который где-то существует, — добавил Пуаронов.
Серафима поставила перед ним старую кассу.
— Курьер оставил это вместо платы за последний засов.
Внутри кассы лежал ключ с безликим профилем.
Он подошёл к двери в задней стене лавки.
За дверью начинался ход в здание Фонда Будущего Согласия.
На пороге висела табличка:
«ВХОДЯ, ВЫ ПОДТВЕРЖДАЕТЕ, ЧТО УЖЕ ВЫШЛИ».
— Удобно, — сказал Тарас. — Можно не заходить.
— Именно это мы и сделаем, — ответил Пуаронов. — Войдём через выход.
Глава сто сорок третья
Подозреваемый по имени Возражений Не Поступило
Выход Фонда охранял привратник по имени Возражений Непоступило Непоступилович.
Имя было старинным. Носить его стало трудно только после учреждения Фонда.
— Я не фраза, — заявил он. — Я гражданин.
— Это предстоит установить, — сказал капитан.
— Меня постоянно ставят на документы без разрешения.
Пуаронов заинтересовался.
— Кто ставит?
— Регистратор. Говорит, это служебная необходимость. А потом все думают, будто я где-то не поступил.
— Где вы были в день собрания?
— Поступал на службу.
— Свидетели?
— Отдел кадров. Но он не принял моё заявление, потому что на нём уже было написано моё имя и они решили, что возражений нет.
Скунс понюхал привратника.
— Говорит правду. И пахнет дверью.
— Я работаю у двери.
— Тогда алиби крепкое, — сказал Тарас.
— Запах подтверждает профессию, не алиби, — поправил Пуаронов. — Если человек пахнет рыбой, он может быть рыбаком, поваром или рыбой с удачной маскировкой.
Привратник показал журнал посетителей. За три года в Фонд вошли тысячи людей, но никто не вышел.
— Они там? — спросила Вера.
— Нет. Вышли через вход.
— Почему журнал этого не показывает?
— Потому что вход записывает только входящих.
Пуаронов нашёл последнюю запись. Сегодня утром в здание вошёл Согласий Согласиевич Безотказный.
— Он сейчас в Большом зале, — сказал капитан.
— Значит, либо вышел через вход, либо в зал пришёл другой Безотказный.
Скунс понюхал запись.
— Чернила свежие. Подпись пахнет воском.
— Подпись регистратора на допросе пахла уксусом, — вспомнила Вера.
Пуаронов отогнул угол страницы. Под подписью лежала восковая плёнка, такая же, как на договорах.
— В журнал поставили перенесённую подпись, чтобы доказать, что Безотказный входил в Фонд. Но зачем создавать ему алиби, о котором никто не спрашивал?
— Чтобы мы спросили, — сказал Эраст.
— Верно. Слишком заметная улика не всегда указывает на виновного. Иногда она указывает на человека, которого хотят обыскать.
Капитан посмотрел на дверь.
— А пока мы обыскиваем его, настоящий хозяин Фонда уничтожает оригинал договора.
Из трубы над крышей повалил белый дым.
Пуаронов снял шляпу и достал из неё крошечный пожарный колокол.
— Теперь пусть звонит тот, у которого есть язык.
Глава сто сорок четвёртая
Пуаронов допрашивает подпись
Пожара не было.
В печи Фонда жгли чистую бумагу, чтобы дым выглядел виноватым. Оригинал договора лежал на столе в кабинете управляющего.
Кабинет был пуст.
На кресле сидела только огромная подпись, вырезанная из чёрного дерева.
— Назовитесь, — сказал Пуаронов.
Подпись промолчала.
— Упрямая, — заметил капитан.
— Зато не путается в показаниях.
Пуаронов поставил перед ней лампу, увеличительное стекло и блюдце с молоком.
— Зачем молоко? — спросила Вера.
— Хороший допрос должен тревожить подозреваемого непонятной деталью.
Он изучил деревянный росчерк. На нижней стороне были вырезаны фамилии всех жителей города. Если прижать его к восковой плёнке, нужная подпись отделялась, остальные оставались на месте.
— Вот машина переноса, — сказал он. — Подписи хранили не отдельными листами. Их собрали на одном валике.
Капитан нашёл рукоять. При каждом обороте деревянная подпись прокатывалась по документу.
— Кто мог ею пользоваться?
— Человек, знавший порядок фамилий, — ответил Пуаронов. — Иначе он поставил бы подпись булочника под домом аптекаря.
На стене висел алфавитный реестр. Возле некоторых имён стояли красные точки.
Семён Сомневаев — точка.
Серафима Своевольная — три точки.
Молчан Молчанич — половина точки.
— Метки тех, кто возражал, — сказала Вера.
— Или тех, чьи договоры требуют особого внимания.
Пуаронов взял лупу. Красные точки состояли из засохшего сургуча. Такой сургуч использовал только Совет готовых ответов.
В ящике стола лежали письма Безотказного к неизвестному управляющему. Он докладывал о количестве подписей, жаловался на Серафиму и каждый раз заканчивал одинаково:
«Жду дальнейшего молчания».
— Он исполнитель, — сказал Эраст. — Но адресата нет.
— Адресат есть, — ответил Пуаронов. — Его убрали из текста.
Он подержал письмо над паром от чайника. Между строк проявились вдавленные следы предыдущего листа:
«УВАЖАЕМЫЙ ОТВЕТ ОТВЕТОВИЧ»
Все вспомнили Готовцева, начальника склада готовых ответов.
— Он заранее готовил ответы, — сказала Вера. — А теперь заранее получил согласия.
— Слишком ровно, — сказал Пуаронов. — Удобная должность, удобный мотив, удобное имя в скрытом письме. Меня настораживают преступления, которые сами подают шляпу следователю.
Скунс понюхал письмо.
— Бумага пахнет луковым супом.
Тарас оживился.
— Я знал, что молоко пригодится.
Пуаронов капнул молоком на край письма. Проявился второй водяной знак — ложка и перечница.
Бумага была не из кабинета Фонда. Её взяли в городской столовой.
А в столовой реестром посадочных мест заведовал человек, который знал порядок всех фамилий.
Глава сто сорок пятая
Скунс и запах добровольности
Заведующего столовой звали Доброволий Петрович Принудин.
Он встречал гостей с улыбкой, рядом с которой хотелось немедленно позвать адвоката.
— У нас всё добровольно, — сообщил он. — Суп, каша, передача имущества.
— Вы ведёте реестр посадочных мест? — спросил капитан.
— Для удобства. Каждый сидит там, где ему удобнее по нашему расписанию.
В столовой пахло луком, перцем и сладкими духами.
Скунс остановился у шкафа.
— Запах с договоров.
В шкафу стояли флаконы с этикеткой «Аромат добровольности».
— Мы опрыскиваем зал перед важными решениями, — объяснил Принудин. — Людям легче соглашаться, когда согласие приятно пахнет.
— Оно действует? — спросила Вера.
— Нет. Но в отчёте выглядит убедительно.
Пуаронов открыл один флакон. Внутри были апельсиновое масло, ваниль и капля вещества, которым смывали верхний текст с подписных листов.
— Значит, столовая готовила раствор, — сказал капитан.
— Столовая готовит всё, что можно налить в котёл, — ответил заведующий.
Скунс обнюхал его руки.
— Он трогал флаконы. Договоры не трогал.
— А оригинал? — спросил Пуаронов.
Скунс понюхал принесённый договор и снова ладони Принудина.
— Нет.
Доброволий Петрович выдохнул.
— Кто заказывал раствор? — спросил капитан.
— Управляющий Фондом. Прислал рецепт без подписи.
— Как вы поняли, кому отдать?
— Курьер назвал пароль.
— Какой?
— «Возражений не поступило».
Возражений Непоступило Непоступилович, стоявший у двери, застонал.
— Вот опять.
Пуаронов осмотрел кухню. В мусорном ведре лежали обрезки прозрачной бумаги. На одном сохранился отпечаток буквы «м» с надломом.
— Здесь изготавливали пробные договоры.
— Я сдавал кухню после закрытия, — признался Принудин. — По договору аренды.
— Кому?
— Не знаю. Арендатор не пришёл. Значит, помещение считалось принятым автоматически.
— Кто получил ключ?
— Ключ оставляли под перечницей.
Перечница была прибита к столу.
Под ней обнаружилась круглая вмятина, но ключа не было.
Пуаронов попросил всех показать карманы. У Тараса нашлись крошки, у капитана — ордер, у Эраста — карандаш, у Веры — три вопросительных знака, которые она собиралась вернуть детям.
У Согласия Согласиевича обнаружился ключ, пахнущий перцем.
— Подбросили! — сказал он.
Скунс понюхал ключ.
— Его держали в перчатке. Человеческого запаха нет.
— Значит, подбросить мог кто угодно, — сказал капитан.
— Не кто угодно, — возразил Пуаронов. — Только тот, кто заранее знал, что мы устроим обыск. А обыск предложил я.
Все замолчали.
— Вы? — спросил Тарас.
— Я не знал, что предложу его, пока не услышал про ключ.
Пуаронов посмотрел на Книгу.
На новой странице уже была напечатана фраза:
«ПУАРОНОВ ПОПРОСИЛ ВСЕХ ПОКАЗАТЬ КАРМАНЫ».
Чернила высохли раньше, чем он произнёс эти слова.
Глава сто сорок шестая
Срок начавшийся раньше договора
Книга захлопнулась.
— Я не писала этого, — сказала она.
Скунс подтвердил.
— Тогда кто-то снова пользуется её страницами, — сказал Эраст.
Пуаронов не ответил. Он сравнил чернила в Книге с чернилами договоров. Те были похожи цветом, но по-разному отражали свет.
— Фраза появилась не раньше моих слов, — сказал он. — Она появилась раньше, чем мы её заметили. Это разные вещи.
Он поднёс страницу к окну. На обороте была тонкая восковая плёнка. Предсказание перенесли туда заранее вместе с десятками возможных фраз.
— Почему проявилась именно эта? — спросила Вера.
— От тепла ладони. Книга закрыла страницу, воск нагрелся, верхний слой стал прозрачным.
Книга осторожно отодвинулась.
— Меня использовали как грелку.
— Унижение средней тяжести, — оценил капитан.
Пуаронов снял плёнку. Под ней оставались непроступившие варианты:
«ПУАРОНОВ ПОПРОСИЛ ПРОВЕРИТЬ ОБУВЬ».
«ПУАРОНОВ ВНЕЗАПНО ОСМОТРЕЛ ПОТОЛОК».
«ПУАРОНОВ ПОНЯЛ ВСЁ, НО НИКОМУ НЕ СКАЗАЛ».
— Последнее можно печатать почти в любой главе, — заметил Тарас.
Детектив сложил плёнку.
— Нас подталкивают к мысли о преступнике, который знает будущее. Но он знает только привычки следователя и готовит несколько исходов.
Вера тем временем изучала даты договоров.
— Срок передачи имущества начался первого числа. Собрание было третьего. Люди лишились прав за два дня до согласия.
— Техническая ошибка, — сказал Безотказный.
— Техническая ошибка повторилась восемь тысяч раз?
— У нас надёжная техника.
Пуаронов попросил реестр имущества. Все лавки, дома и архивы перешли Фонду первого числа в полночь. Однако один объект был принят накануне: городская башня часов.
— Зачем Фонду башня? — спросил капитан.
— Чтобы устанавливать точное время, — ответил регистратор.
— Или удобное, — сказал Эраст.
Они поднялись на башню. Часовой механизм был переведён вперёд на двое суток. В день собрания городские часы показывали первое число, хотя календари показывали третье.
— Тогда почему договоры датированы третьим? — спросила Вера.
— Потому что преступнику нужны две даты, — сказал Пуаронов. — Для граждан договор ещё не начался. Для Фонда он уже действует. Если кто-то жалуется, ему показывают календарь. Если Фонд забирает имущество, показывает часы.
За циферблатом нашли комнату. В ней стоял стол, набор восковых плёнок и список предполагаемых действий Пуаронова.
Последний пункт гласил:
«ДЕТЕКТИВ ПРИДЁТ К БАШНЕ В 16:00»
Часы показывали без пяти четыре.
— Он опаздывает, — сказал Тарас.
— Нет, — ответил Пуаронов. — Это мы пришли раньше его ловушки.
Глава сто сорок седьмая
Архив отказов