- -
- 100%
- +
Он не стал использовать рацию — здесь, в вязкой, давящей тишине перед границей Искажения, любой радиосигнал мог стать лишним шумом, привлекающим внимание фазовых тварей. Серый просто молча вытянул руку в бронированной перчатке, четко указывая направление — туда, вглубь заледенелой промзоны, к тылам лагеря «Спектра», который едва угадывался в густой, наползающей дымке.
Алина коротко, сцепив зубы, кивнула в сторону вышки и переступила невидимую черту, официально входя на вымороженную территорию Холодильника.
Путь до брошенного лагеря показался ей бесконечным, хотя по прямой идти было всего ничего. Этот предбанник Пустоты встретил её резким порывом пронизывающего ледяного ветра, густо пахнущего старой ржавчиной, озоном и чем-то сладковато-приторным — так пах фазовый распад материи. Она двигалась вдоль заброшенных, скованных вечной мерзлотой железнодорожных путей, стараясь ставить ноги мягко, чтобы не хрустеть битым стеклом и кусками почерневшего льда.
Слева во мраке высились циклопические скелеты недостроенных цехов, чьи обледенелые балки походили на ребра огромных, давно сдохших доисторических левиафанов. Справа громоздились бесконечные лабиринты грузовых контейнеров, изъеденных химической коррозией до сквозных дыр, в которых теперь завывал ветер.
Здесь время словно завязалось в мертвый узел и замерзло навсегда. Девушка медленно шла мимо перевернутых, впаянных в землю вагонеток и бетонных блоков, покрытых ядовитым фосфоресцирующим лишайником. Каждый её осторожный шаг гулким эхом отдавался в пустых, зияющих чернотой оконных проемах, и Алине казалось, что за ней из этой темноты неотрывно наблюдают десятки невидимых, голодных глаз.
Она знала из чужих, полузабытых рассказов старых бродяг, что когда-то, почти век назад, эти места были полны жизни. Здесь гудели конвейеры, спешили по своим делам люди, в перерывах звучал смех, кто-то пил горячий кофе, строил планы на выходные, радовался солнцу. Но для Алины всё это было лишь пыльной сказкой. Она родилась уже после того, как небеса обрушились, а земля раскололась Чёрными дырами. Для неё солнце всегда было лишь тусклым, больным пятном сквозь пелену вечного смога. Она не знала тепла радиаторов в уютных квартирах, не видела зеленых деревьев — только этот искаженный, покрытый инеем и пеплом мир, в котором право на следующий вдох нужно было вырывать с боем. Эти руины были для неё не местом трагедии, а привычным, жестоким ландшафтом её единственной реальности.
Она крепче сжала ребристое цевье плазменного дробовика, чувствуя, как ладони под тактическими перчатками становятся влажными от напряжения. Мысли о брате не давали покоя, жалили мозг. Она живо представляла, как Чёрный шел здесь же всего полчаса назад, так же вслушиваясь в каждый шорох, плавно обходя термические ловушки.
Наконец, она вышла к самому стыку плит, к тылу лагеря «Спектра». Зрелище было по-настоящему гнетущим. Всё кричало о том, что люди ушли внезапно, словно по щелчку невидимого пальца, забрав с собой только оружие: вот валялся раскрытый изотермический рюкзак, из которого на лед высыпались брикеты синтетических рационов; рядом — расстеленные спальники, всё еще сохранявшие смятую форму человеческих тел. На перевернутом патронном ящике стояла армейская термокружка с недопитым химическим чаем; над ней уже не вился пар, но химический разогреватель под ней всё еще тускло мерцал красным.
Алина физически чувствовала, как по позвоночнику медленно ползет липкий, парализующий холод. Это место больше не принадлежало людям — оно было насквозь пропитано вязким, давящим на виски ощущением чужого, потустороннего присутствия. Искажение дышало ей прямо в затылок. Но Чёрный был где-то здесь, совсем рядом, она это чувствовала.
«К ужину он вернется…» — горько, с надрывом вспомнила она сухие строчки в планшете, подходя к той самой высокой бетонной плите, на которую указывал Серый. «Только попробуй мне не вернуться, Сашка. Я тебя сама с того света вытащу».
Она подошла к самому стыку шершавых плит и замерла, опустив взгляд. Прямо в серой, припорошенной свежим снегом бетонной пыли, у основания глухого забора, лежал тяжелый осколок «мертвого изолята». На его матовой полимерной оболочке виднелась глубокая, вырезанная ножом буква «С». Фирменная метка Саши, которую он оставлял по старой привычке.
Сердце девушки пропустило болезненный удар — он действительно был здесь совсем недавно. И раз эта сверхплотная сфера просто лежала в пыли, а не улетела в гравитационную воронку, значит, Чёрный проверял безопасный путь перед тем, как перемахнуть через периметр. Туда, в самое холодное сердце Пустоты.
Она резко вскинула глаза на верхнюю кромку забора. Плиты были выщерблены, и на толстом слое многолетнего инея отчетливо виднелись свежие, глубокие борозды — следы того, что кто-то совсем недавно тяжело подтягивался здесь, цепляясь бронированными перчатками и мысками берцев.
Алина закрыла глаза, глубоко, до боли в легких вдохнула ледяной фильтрованный воздух через клапаны маски, чувствуя, как обжигающая злость и решимость окончательно вытесняют липкий страх. Она закинула дробовик за спину и потянулась к краю плиты.
Хрупкая грань между…
Мертвая тишина Холодильника после резко оборвавшейся перестрелки стала по-настоящему вязкой, звонкой и пугающей. Внезапно со стороны глухого бетонного забора, прямо под ноги Алине, вылетел маленький, бугристый комок. Щенок Панцирной гончей кубарем прокатился по припорошенной инеем серой пыли и, тонко поскуливая, вжался в её стальные берцы. А следом, тяжело, со скрежетом кевлара цепляясь негнущимися пальцами за выщербленный край обледенелой плиты, показалась голова брата.
Чёрный с огромным, неестественным трудом перевалился через забор, словно гравитация в этой точке внезапно увеличилась втрое, а его тело налилось свинцом. Он мешком рухнул на промерзшую землю, тяжело распластавшись и жадно, с булькающим хрипом хватая ртом обжигающе холодный, пропитанный озоном воздух предбанника Пустоты. Маска его шлема была сорвана вместе с креплениями, и Алина впервые за долгое время увидела его лицо — пугающе бледное, покрытое густым налетом угольной копоти и липким, стылым потом.
Девушка сдавленно ахнула и бросилась к нему, даже не взглянув на жмущийся к ногам скулящий комок будущей смерти. В этот момент ветер со стороны Искажения резко усилился, тоскливо завывая в пустых оконных проёмах разрушенного цеха, словно сама Бездна яростно оплакивала упущенную добычу. Ледяные порывы гнали по земле острую бетонную крошку и куски ржавого пластика, закручивая их в колючие серые воронки вокруг тяжело дышащего траппера.
— Что болит?! — голос Осы сорвался на жалкий хрип, в котором дрожало нескрываемое, животное отчаяние.
Чёрный не ответил. Он медленно, будто каждое движение давалось ему ценой жизни, закрыл глаза, и лишь последним, судорожным усилием здоровой руки указал на щенка, замершего рядом в серой пыли.
«Ну не малец же тебя так изодрал…» — горько, с подступающей паникой подумала она, чувствуя, как внутри обрывается и падает куда-то в желудок всё самообладание.
Брат был буквально залит кровью, которая на таком морозе уже начала густеть и чернеть. Дорогая термоткань штурмового комбинезона превратилась в тяжёлые, пропитанные алым лохмотья. Его левая рука от плеча до самого локтя представляла собой жуткое месиво из багровых кусков разорванной плоти и порванных синтетических волокон — страшный след близкого контакта с когтями Фазового Ткача, который он только что оставил за невидимой стеной Искажения. На бедре и сбоку на бронежилете зияли рваные, дымящиеся на морозе кратеры от попаданий из импульсных карабинов обезумевших анархистов. Половины левого уха не было вовсе — её будто срезало лазером, оставив лишь ровный, оплавленный и кровоточащий край.
«Тупая дура, тупая, самонадеянная дура…» — раскаленным гвоздем пульсировала мысль в висках Алины, когда она поняла, почему он запретил ей идти следом.
Видеть, как самый близкий человек, её единственная опора и абсолютная защита в этом вымершем мире, за какие-то жалкие несколько минут получил такую дозу боли и свинца, было выше её сил. Она судорожно потянулась к тактическому медицинскому подсумку на поясе, но руки в перчатках мелко и противно дрожали, отказываясь слушаться. Вопрос «где болит» застрял в пересохшем горле колючим комом — болело везде, он был одной сплошной раной. Ветер безжалостно трепал её светлые волосы, бросая выбившиеся пряди на лицо, а Чёрный лежал неподвижно на льду, и только редкие, прерывистые и тяжелые вздохи говорили о том, что он всё ещё цепляется за этот мир.
Мир девушки мгновенно сузился до размеров растерзанного серого комбинезона. Эхо плазменных разрядов на территории Дикой промзоны еще отдавалось звоном в ушах, но здесь, у глухого забора, воцарилась тишина — та самая, давящая, плотная тишина, которая наступает на границе с Пустотой перед тем, как она заберет свою дань.
— Саш… Сашка, не смей, слышишь? Только не смей, — отчаянно шептала она.
Её пальцы, привыкшие молниеносно передергивать затвор тяжелого оружия, теперь жалко дрожали, разрывая зубами плотную пластиковую упаковку армейского кровоостанавливающего пакета с коагулянтом.
Чёрный лежал абсолютно неподвижно. Его лицо, обычно непроницаемое и жесткое, как маска из обожженной глины, теперь стало желтовато-восковым, как у покойника. Кровь была везде: она пропитала термоизоляцию, смешалась с едкой пылью и медленно, густыми каплями затекала в трещины между промерзшими бетонными плитами. Каждая страшная рана на его теле была словно немой крик боли, который этот железный человек так и не позволил себе выпустить наружу.
Маленький щенок Панцирной гончей, этот нелепый, зубастый «подарок» из самого эпицентра ада, вдруг притих. Он доверчиво прижался к относительно целому, теплому боку брата и тихо, почти по-человечески всхлипывал, не отрывая от суетящейся Алины своих блестящих, не по-звериному осмысленных и печальных глаз-бусинок.
— Держись, Сашка, слышишь? Ты же обещал к ужину… — Алина с силой, до побеления костяшек, вжала пропитанный химией тампон прямо в рваную огнестрельную рану на его бедре, пытаясь остановить толчки артериальной крови.
Руки мгновенно стали горячими и скользкими. Металлический запах свежей крови и горелой синтетики напрочь забивал кислородные фильтры. Она с ужасом видела, как мелко вздрагивают его посеревшие веки, как он из последних сил пытается сфокусировать на ней взгляд и что-то сказать, но из пробитой, хрипящей груди вырывался лишь кровавый клокочущий кашель.
Это был именно тот момент, когда Пустота наконец-то предъявила Чёрному свой ледяной счет за все те долгие годы, что он нагло «сквозил» мимо её пространственных ловушек и фазовых сдвигов. И Алина это кристально ясно понимала. Она видела по его стекленеющим глазам, что брат уже наполовину там — в том самом липком, холодном ничто, за границей человеческого восприятия.
Девушка больше не думала, она действовала на голых инстинктах выживания. Она даже не пыталась поднять тяжеленного, закованного в остатки брони брата в полный рост — на это у неё просто не хватило бы физических сил. Оса грубо ухватилась за прочные эвакуационные петли на плечах его разгрузки, жестко уперлась рифлеными подошвами берцев в мерзлую, рыхлую землю и потащила. Тяжело, со звериным надрывом, скользя по льду и пятясь назад, ни на секунду не спуская расширенных от ужаса глаз с бледного, как мел, лица Чёрного.
Ветер с Дикой промзоны только усилился, злобно швыряя ей в спину горсти ледяной крошки и песка, словно само Искажение пыталось вытолкнуть их вон со своей территории, брезгливо избавляясь от мусора. Алина тащила обмякшее тело брата мимо обледенелых остовов машин, оставляя за собой широкий, страшный кровавый след на снегу, пока наконец не вышла на открытое пространство — прямо под спасительный обзор тепловизоров снайперской вышки Оплота.
Серый замер. В тепловизионном окуляре его тяжелой магнитной винтовки фигуры спотыкающейся Алины и волочащегося за ней по льду Чёрного казались пугающе четкими, пылая на фоне холодной серости Холодильника. Мощный, угловатый ствол винтовки застыл, как влитой, надежно прикрывая их тылы от любых теней из Пустоты. Снайпер мгновенно нажал тангенту встроенной в шлем рации.
— Оплот, это Вышка-Пять. Вижу Чёрного на входе в сектор. Он «трехсотый», критически тяжелый. С ним Оса, тащит его за эвакуационные петли к периметру. Высылайте тяжелую группу с реанимационными носилками. Живо!
На блокпосту полковник Волков среагировал быстрее, чем стих голос снайпера в динамике. Когда Алина, уже почти ничего не видя перед собой из-за застилающего глаза пота, слез и угольной пыли, миновала последние бетонные развалины, ей навстречу уже бежали штурмовики «Эгиды» с носилками. Самого Волкова рядом с ними не было — старый командир остался на передовом посту, контролируя периметр на случай прорыва тварей, и лишь его усиленный вокодером зычный голос долетал до её оглохших ушей:
— Носилки! Медиков к шлюзу, бегом! — рявкнул Волков где-то впереди, и этот стальной, отрезвляющий приказ наконец привел Алину в чувство.
Её пальцы, до побеления суставов сведенные на жестких лямках разгрузки, наконец со стоном разжались. Она не плакала. В этом вымороженном мире слезы замерзают и высыхают быстрее, чем сворачивается кровь. Алина просто стояла, согнувшись пополам, тяжело, со свистом глотая кислород, и смотрела, как изувеченного Чёрного бережно переваливают на грубый армированный брезент носилок. В какой-то момент его бледная, лишенная перчатки рука безвольно соскользнула с края, сухо чиркнув костяшками по обледенелому бетону.
Это было страшно. И это было… чудовищно правильно для этого проклятого места. Здесь не бывает счастливых голливудских финалов, здесь есть только короткие, пропитанные спиртом передышки между смертями.
— В хирургический блок его! — снова донесся лязг голоса полковника.
Алина молча кивнула самой себе, размазала рукавом изоляционного комбинезона по лицу смесь из своего пота и чужой, густой крови, и пошатываясь побрела вслед за носилками. Она неотрывно смотрела только на широкие спины бегущих бойцов, оставляя на промерзших бетонных плитах Оплота цепочку тяжелых, багровых следов.
В вакууме
Дзынь. Первая деформированная пуля, извлеченная хирургом, выпала из окровавленных стальных зажимов, с гулким стуком ударилась о грязно-бурый кафель хирургического лотка и покатилась куда-то в сторону.
Затем последовал второй, более глухой звук удара металла о металл. Эта осталась лежать на месте. Третью и четвертую пулю Чёрный уже не слышал.
Он лежал с закрытыми глазами, провалившись в зыбкое, горячечное марево где-то на самом краю между жизнью и окончательной пустотой. Внешний мир перестал существовать, мучительно схлопнувшись до гулкой, болезненной пульсации в висках. Первый плазменный разряд или осколок, влетевший в него еще там, у забора, разорвал левое ухо — может, целиком, может, частично, он уже не понимал, — и теперь оно работало как вакуумная пробка, намертво запечатав череп изнутри тяжелой, давящей на мозг ватной тишиной. Второе, видимо, просто залило горячей кровью до самой перепонки.
В этом странном, пограничном состоянии мысли текли медленно, вязко и отстраненно, словно он смотрел старое, плохо склеенное кино про кого-то другого. Рука была совсем бедой: он почти наяву, сквозь лошадиную дозу морфина, чувствовал, как челюсти Панцирной гончей методично кромсают синтетические волокна и мясо на предплечье, добираясь до самой кости.
Фазовый Ткач, древняя и невероятно хитрая тварь Пустоты, удивительно быстро понял, что человек перед ним — «глухой». Темное прошлое Чёрного глубоко в Колыбели, среди фанатиков «Абсолюта», навсегда выжгло в нем способность слышать ментальный вой Искажения. Оно оставило в его мозгу лишь мертвую, экранированную пустыню, недоступную для телепатии. И тогда порождение просто сменил тактику, превратив разъяренную гончую в свою послушную, слепую марионетку.
А те зомбированные анархисты «Спектра»… В угасающем сознании Чёрного всплыли их пустые, остекленевшие глаза. Земля им пухом, если она еще принимает мертвецов. Он отчетливо помнил, как они легли одновременно под чудовищным калибром его «Выхлопа», но их мертвые, сведенные судорогой пальцы так и не отпустили гашетки. Одна такая секундная очередь, выпущенная уже трупами в предсмертном спазме, и превратила его тело в кровоточащий дуршлаг.
Четыре сквозных отверстия. Он кожей чувствовал, как остатки жизни по капле уходят через них, пропитывая жесткие простыни на холодном операционном столе. Сознание то всплывало к потолку, где тускло мигала белая хирургическая лампа, то снова срывалось вниз, погружаясь в холодную, бесконечно темную бездну. Там, на самом дне этой темноты, совершенно не было боли — только абсолютный, манящий покой, который ласково предлагал остаться навсегда.
Но перед внутренним взором упрямо стоял образ Алины, срывающей ногти и тянущей его за тяжелые лямки разгрузки по битому льду и бетону. И именно этот образ держал его за шкирку на самом краю, не давая окончательно соскользнуть в ту самую небытиё.
— У меня осталась последняя… — сквозь вязкий вакуум и звон в ушах вдруг пробился искаженный голос доктора Ригеля. — Изоляты на оплату есть?
— Это кто? Чёрный?! — голос командира Ермоловой на секунду дрогнул, но тут же налился ледяным металлом. — Ригель, какого хрена ты мне тут торги устраиваешь? Я спишу нужный вес с баланса отряда. Вскрывай «Слезу Пустоты», мать твою, живо!
— Тебе, Ермолова, поверю. Ей — нет, — сухо отрезал лекарь, звякнув инструментами.
— Охренел, мясник?! — это уже ворвалась Алина. В её сорванном голосе дрожала ярость, густо перемешанная с истеричным отчаянием.
— Заткнулись оба! — Алиса рявкнула так, что, кажется, даже бронированные стены лазарета ощутимо вздрогнули. Волнение в голосе Вдовы мгновенно сменилось ледяным, убийственным раздражением профессионала. — Я сказала — активируй селекцию, живо! А ты, — это, видимо, относилось уже к Алине, — нахер пошла отсюда! Не мешай работать!
Чёрный лежал абсолютно неподвижно, но внутри его черепа, намертво запечатанного ватной тишиной разорванных перепонок, бушевал беззвучный шторм. Мысль «Интересно, как я ещё не подох?» всплыла на поверхность угасающего сознания лениво, почти отстранённо. Она не вызывала липкого страха, только слабое, тупое, чисто медицинское любопытство.
Перед закрытыми глазами, вопреки всякой логике, законам физики и показателям обнуляющегося пульса, вдруг поплыли яркие, болезненно-четкие картинки. Это не была прошлая жизнь — настоящего, теплого мира до Искажения он никогда не видел, родившись уже в эпоху вечной зимы. Это был другой мир, скрытый за толстыми слоями бронестекла и фильтрами — Верхний Ярус. Элитный жилой сектор Мегаполиса, где остатки человечества пытались имитировать нормальную жизнь.
Он увидел россыпь цветных драже из синтетической сахарозы на залитом искусственным ультрафиолетом столе гидропонной кухни. Увидел анфиладу светлых, пахнущих озонаторами комнат, густой зеленый мох декоративных панелей и успокаивающие блики на глади очистного резервуара, притворяющегося рекой. Чёрный краем гаснущего разума понимал — скорее всего, это не предсмертное чудо, а чудовищная доза боевого стимулятора или действие того самого кристалла «Слеза Пустоты», который сейчас вгонял в его кровь Ригель. Бешеная химия гнала остывающую кровь по истерзанным жилам, заставляя нейроны выдавать последние, самые яркие искры воспоминаний.
Вдруг марево обрело пугающую чёткость. Он увидел милое личико улыбающейся женщины из обслуживающего персонала Яруса. Она шла к нему, бережно неся глубокую тарелку с чем-то невероятно горячим. Чёрный видел, как густой пар поднимается над краями, как её пальцы едва заметно подергиваются — разогретая керамика обжигала кожу. До него донёсся пьянящий, густой аромат настоящих подземных специй и чистого белка. Запах был настолько мощным и настоящим, что во рту моментально возник металлический привкус слюны. Таких запахов на границе с Пустотой не существовало в природе. Там, за бетонным периметром Оплота, пахло лишь смертью, химическим распадом и гнилым льдом, а здесь — самой жизнью.
«Может, это и есть смерть?» — пронеслось в его затуманенном стимуляторами мозгу. Или это просто действие Изолятного допинга, выжимающего последние капли электричества из израненного тела. Для него в этот растянутый момент разницы не было никакой. Образ женщины с обжигающей тарелкой казался куда более реальным и осязаемым, чем холодный, слепящий свет бестеневых ламп над хирургическим столом и ритмичный звон извлеченных пуль, падающих на кафель лотка.
Чёрный снова качнулся на волнах бреда, балансируя на тонюсенькой, готовой вот-вот оборваться нити. Он не знал, сколько времени прошло в реальности, но этот искусственный домашний уют, рождённый химией и агонией, удерживал его душу в теле крепче любых хирургических зажимов и швов Ригеля.
Картинка в сознании Чёрного окончательно стабилизировалась, обретая неестественную, режущую глаз яркость неоновых голограмм. Это был торговый променад Верхнего Яруса. Относительно безопасный, шумный, пахнущий переработанным топливом, синтетическим феромоном и дешёвым эрзац-кофе. Чёрный видел себя со стороны: он стоял в небольшом маркете редких деталей, машинально перебирая какие-то фильтры на металлической полке, но всё его внимание было приковано к паре за толстым панорамным стеклом витрины.
Там, под холодным светом бегущих рекламных строк, стоял Макс. Ему было около тридцати, и он выглядел именно так, как в лучшие дни их крепкой мужской дружбы: взъерошенные, вечно непокорные тёмные волосы, острый, упрямый нос и живые карие глаза, в которых всегда плясали отчаянные черти. На нём была потёртая, защитная косуха из армированного полимера и простые, но прочные джинсы — образ вечного бродяги-контрабандиста, который только что заглушил двигатель тяжелого магнитного байка.
Рядом с ним стояла Алиса. Она была того же возраста, но казалась существом из совершенно другого, недосягаемого мира — девушка потрясающей, модельной внешности, невероятно эффектная, при полном, дорогом наряде, который безупречно подчёркивал каждую плавную линию её фигуры. Она смотрела на Макса и улыбалась, и эта искренняя, полная любви улыбка заставляла вечно хмурого, пропитанного порохом Макса светиться изнутри каким-то теплым, настоящим светом.
В этом воспоминании они только-только познакомились, это было самое начало их истории. Чёрный помнил тот вечер на Ярусе до мельчайших, въевшихся в подкорку деталей. Макс тогда казался самым счастливым человеком на этой умирающей планете. Он наконец-то нашёл ту единственную, ради которой стоило окончательно порвать с грязным прошлым, сменить тяжелый штурмовой излучатель на магнитные ключи от безопасного жилого модуля и навсегда забыть дорогу к проклятому Периметру. Глядя на эту идеальную пару через бронестекло маркета, Чёрный тогда впервые позволил себе мысль, что у его друга действительно получилось — он вырвался из мясорубки, он стал частью этой красивой, мирной и сытой жизни, где муж и жена могут просто гулять под неоном, держась за руки.
Макс что-то увлечённо, активно жестикулируя, рассказывал Алисе, а она звонко смеялась, изящным жестом поправляя свои идеально уложенные, чистые волосы. В тот момент они казались ожившим кадром из старого довоенного кинофильма. Никакой замерзшей крови, никаких истошных хрипов в тактической рации, никакого Искажения. Только парень в потертой косухе и его ослепительная спутница, чьи жизни сплелись воедино.
Но здесь, умирая на залитом кровью операционном столе в Оплоте, Чёрный чувствовал горький, пепельный привкус этого яркого воспоминания. Он-то знал, что будет дальше. Он видел своими глазами, как эта хрупкая, идеальная картинка со временем начнёт трескаться и осыпаться под неподъемным весом того мрака, который они оба притащили за собой из-за колючей проволоки. Знал, что Пустота не отпускает своих, и что эта сияющая девушка однажды наденет глухую броню и возьмет позывной «Вдова».
«Смотри, Саня, какая она…» — будто снова, сквозь года, прошептал счастливый голос Макса из прошлого.
Образ за витриной начал медленно, неотвратимо подергиваться фазовой рябью, как отражение в луже химикатов, в которую бросили тяжелый камень. Острый профиль Макса, счастливый смех Алисы, переливающийся свет витрин — всё это начало стремительно тонуть в вязкой, серой мгле, жестоко возвращая Чёрного к реальности, где вместо неоновых огней Яруса сетчатку выжигали бестеневые лампы пропахшего смертью медблока.
Марево воспоминаний о ярком секторе и друге разорвалось резким, как удар высоковольтного тока, звуком голоса. Он прозвучал совсем рядом, над самым ухом, легко перекрывая гул в контуженной голове.