Тяга и небеса. Горячий ветер степей
- -
- 100%
- +
Спектр – он один на весь мир, и под миром я подразумеваю не наш, безусловно, прекрасный, но такой никчемный в формате космоса голубой шарик. Нет, он пронизан эхом явлений настолько великих, что даже укладывая их определения в тома с формулами и расчетами, человек не в состоянии в полной мере осознать их. И главный мой иррациональный страх в моменты работы на аналитической установке – осознать порядок там, где его не должно быть.
Я слышал, как препираются вражеские солдаты по рации, игнорируя простейшие правила радиогигиены, по рации же обсуждают сериал. Похожие разговоры с нашей стороны. Но эти частоты предсказуемы, они ОБИТАЕМЫ, на них есть потрескивание ретрансляторов, эхо далеких раций, случайно зажатые кнопки, отчего слышится разговор, не предназначенный для чужих ушей, иногда залетный радиолюбитель начинает ставить радиоспектакль там, где не следует. Порой слышится общая автоматическая передача. На отдельных частотах всегда можно встретить «жужжалку», еще одно творение рук человеческих. Если повезет, то можно расслышать вместо нее автоматическое сообщение. Спектр живет.
Но иногда… Иногда пустой эфир, проверяемый наскоро, в большей степени отдавая дань уважения регламенту, чем из соображений необходимости, на долю секунды, что бегунок проходит по частоте, оставляет в ухе эхо. Тошнотворное, ледяное, обручем сковывающее разум, но, вернувшись туда, слышишь только белый шум. И да, первые разы ты убеждаешь себя, что человеческий голос ты услышал по ошибке, тебе просто показалось, что нет тех, кто будет общаться здесь. Просто потому, что это неудобно, нерационально, неэффективно. А потом успеваешь остановить бегунок на той сотой доле миллиметра, где тебе послышалось нечто на йоту более упорядоченное, чем вибрации статики.
Представьте, как звучит человек, говорящий сквозь подушку. А подушка соткана из помех вечного шипения. Слова неясны, различны лишь интонации, длина слов, какие-то детали тембра голоса, сдавленные, скомпрессированные, мутные. Голос декламирует торжественно, утробно, неясно, что он говорит, слышно лишь, что он торжествует, будто выступая перед огромной толпой. Срывается на крик, переходит на ровный тон, и поначалу мне кажется, будто я просто еще один слушатель, мне занятно и интересно. Но потом он замолкает – и неясное чувство страха окутывает меня, словно я ощутил на себе внимание в ночном лесу, словно в пустой квартире скрипнула половица, словно живу на 20-м этаже и услышал стук в окно. Только я, гул статики, урчание генератора на мотолыге. А потом сердце пропускает удар, наушники сбрасываются с ушей, руки шарят по приборам, чтоб скорее добраться до спасительной «живой» радиочастоты, где есть хоть что-то, где есть свет человеческих приборов, где есть голоса, неважно, чьи, где есть след цивилизации. Потому что в ту секунду, когда я уже потянулся к ручке настройки, решив, что больше ничего не будет, в левом наушнике раздался звук. Незамутненный статикой, четкий и ясный, какой издал бы криво ухмыльнувшийся мужчина. Короткий басовитый смешок. Четкий настолько, что, если бы не привычка различать слои звуков, я бы подумал, что у меня за плечом кто-то стоит. Смешок, оставивший чувство, что я слишком долго смотрел в бездну – и она обратила на меня внимание.
Бешено колотящееся сердце, липкий холодный пот, тяжелое дыхание в спертом операторском отделении машины – и неприятный зуд ушей, запревших под старенькими наушниками.
Всего три утра, еще целых два часа дежурства, пока не придет сменщик, два часа в металлической каморке, которые тянутся будто сутки, вязким склизким комом. Оставляя меня наедине с чувством, словно я был там и слышал то, что мне не предназначалось.
– Да ладно тебе, Санечек. Завтыкал просто. Я знаю эту штуку, типа как всякие сторонники альтернативной истории видят в наскальных рисунках танки, вертолеты и вот это все не потому, что они реально существовали в древности, а потому, что это привычные образы.
– Апофения называется.
– Во, точняк. Иди спи, ты весь зеленый с недосыпа.
Мы сидели рядом с остановленным на отдых генератором, курили и тупили в ласковый летний восход. Я втыкал с недосыпа, а мой товарищ, механик Ерш – спросонья. Кое-как послушав о произошедшем, он покрутил пальцем у виска и выдал тираду, что целый месяц по 8 часов в день слушать статику с периодическими перерывами на прослушивание мовы в эфире кому угодно протрет крышу так, что она потечет. Я согласно поворчал и поплелся спать. Рассвет закономерно отогнал липкое чувство страха, и приятный ветерок дал вволю надышаться, расслабил, разогнал тревожные мысли.
Желание спать давило тяжелым одеялом, и, с разгона упав на шконку, я благополучно вырубился до обеда.
Проблема дневного сна в том, что, независимо от того, сколько ты проспал, всегда поднимаешься уставшим. А меня еще и разбудил Ерш неприятным запахом приготовленной макаронно-тушеночно-майонезной смеси, эдакой неаппетитной холестериновой бомбы, которую он по нелепой случайности называл едой (видимо, в силу трудной жизни не пробовав еды настоящей). Но день был еще в разгаре, так что я решил провести его с пользой, благо стояли в глубоком тылу. И, устроившись под навесом с книжкой, бутылкой воды и пачкой галет с яблочным пюре, я самоустранился от сверхважных задач по бурчанию в рацию, перекладывания журналов учета, журналов пойманных сигналов и прочей имитации бурной деятельности. Конечно, похождения Ходжи Насреддина были важнее: они вызывали улыбку и абсолютно точно смогли бы отогнать тревожные мысли об очередной ночи наедине с белым шумом. Если бы не одно но: была моя очередь пользоваться тогда еще невероятно медленным спутниковым интернетом, и меня дернуло залезть на форум радиолюбителей. Глубокий форум, такой в дизайне сайтов нулевых годов, где сидят дядьки глубоко за 30, 40, 50 лет. Где обсуждался феномен электронного голоса. Где я и столкнулся с рекомендацией не оставаться на частоте, где его слышишь больше 10 секунд, где при чтении описаний того, что люди слышали, пробивала дрожь, и я возвращался к тому моменту, когда помехи усмехнулись у меня за плечом.
В вечерних сумерках, опускающихся на лесопосадку, открытый настежь люк мотолыги виделся мне входом в карцер. Жуткая черная квадратная яма с редкими всполохами диодов приборов в глубине.
На экране мигали частоты, вечер был плодотворным и активным, перехваты, перехваты и еще перехваты. Судя по возбужденной реакции командира, удалось даже перехватить что-то серьезное, враг проговорился о своей позиции, но ближе к полуночи все успокоилось, а болтовня в эфире снова уступила место статике. Никаких разговоров, никаких голосов, треск помех, гул мотолыги да бульканье закипающей воды в чайничке на газовой конфорке. Мне прислали всяких занятных приправ к чаю – вроде мяты, бергамота, имбиря, всяких сушеных ягод, так что я решил устроить филиал зельевара в середине рабочей смены, поставил приборы на автоматический перебор частот и, слушая эфир вполуха, наслаждался чаечком и листал сохраненные новости в телефоне, когда краем глаза уловил артефакт. Мигающий сигнал. Отслеживаемая частота работала. Редко, очень редко использовался этот тумблер, отдавая сигнализацию о наличии возмущений компьютеру. И тут до меня дошло: вчера, дернувшись, я долбанул по ручке настройки так, что случайно оставил закладку на той самой частоте, на том малюсеньком промежутке, где декларировало ОНО. И это снова было там.
Манило, звало красным миганием диода.
Генератор (огромная, весом за тонну силовая установка) резко со скрежетом ушла в аварию, погрузив стальной ящик десанта в темноту, оборвав трансляцию, но то, что я там услышал, заставило меня, отбивая лоб, плечи, руки, ноги об стены узкого прохода, пулей вылететь из мотолыги, чуть не сломав пальцы о рычаг двери, головой вперед вывалиться из десантного люка, задыхаясь, держась за сердце, мечтавшее вырваться из клетки ребер. Обливаясь ледяным потом и преследуемый захлебывающимся злым гоготом, я буквально почувствовал вонь дыхания смеющегося, настолько четко звук лился из допотопного наушника. Я пытался вдохнуть полной грудью и впитывал тишину, простую тишину летней ночи с шелестом ветвей и далекими ударами артиллерии, шуршанием ночных тварей в кустах и уханьем совы или какой-то другой птицы.
Я не знаю, что это могло быть. Нервное перенапряжение, феномен электрического голоса, радиодемон или идиот, решивший повеселиться на низких частотах. Зато я знаю, что генератор ушел в аварию, потому что предохранители на чувствительной аппаратуре буквально расплавились за несколько секунд. И что на принимающей антенне сломался вибратор, отвечающий за ту жуткую частоту. И что каждую ночь на аппаратуре вопреки всем действиям загорается красный диод, говорящий, что на той частоте кто-то есть. Но попасть на нее уже не получится, так как антенна не принимает ничего. Но где-то в недрах машины срабатывают датчики, которые зажигают тот огонек, напоминая, что бездонный мертвый спектр хочет поговорить.
Урочище
Даже на войне мало кому доводилось ночевать одному. Дело в том, что почти всегда на интуитивном уровне мы чувствуем близость людей. Рядом, в одном блиндаже, на соседней койке, да даже если люди метрах хотя бы в ста, уже ощущаешь себя причастным, близким. Но есть опыт, который никогда не сотрется из памяти. Уникальный. Трансцендентный. Когда на километры вокруг нет никого – и ты один на один с собой в блиндаже.
* * *– Да чего ты разгоняешь, ну? Не одни же сидим. – Яблоко потянулся за кружкой чая, параллельно с жутковатым хрустом размяв шею.
Кадящая блиндажная свеча еле-еле освещала их блиндаж. Сломанный генератор уже второй день не подавал признаков жизни, несмотря на усилия Зубастика – их механика, который уже до винтика расколупал несчастный агрегат, но так и не нашел поломку.
– Не, ну тогда страшно было, прикинь, поле, посадка – и ни-ко-го. Вообще. Тока псина воет за горелым хутором.
За неимением никаких других развлечений их тройка травила байки, пересказывала пересказы историй, а порой они просто ныли друг другу про нелегкую судьбу солдатни, уставшей от перегруза и серой поздней осени с этой вот мерзкой стылой мокрой погодой, когда каждый выход наружу сопровождался стучащими зубами, противным чавканьем грязи под ногами и безрадостным небом, с которого постоянно падала мелкая склизкая морось, вроде незаметная, но мгновенно покрывающая одежду тонким слоем влаги.
Пренеприятно.
Яблоко, Зубастик и Зеленый, названный так за то, что приперся на мобилизацию с внушительным зеленым ирокезом, по идее, работали. Но за неимением генератора, замену которого им должны были привезти только завтрашним утром, страдали от ничегонеделанья, старательно сохраняя заряды в рациях и телефонах, коротая время, когда им уже не о чем было поболтать, за скачанными книжками и сериалами.
– Слух, Яблоко, ну вообще, если вдуматься, оказаться одному вот в такой ситуации будет действительно жутко. – Зеленый принял у товарища кружку чая и отхлебнул, передал Зубастику вместе с куском припасенной шоколадки.
– Ээээ, брат. Жутко – это другое, это как в урочище!
– А что за урочище? – Зубастик оживился, услышав начало новой байки.
– Гадкое место, не знаю просто, как его назвать иначе. Прочитал в книге какой-то название в свое время. Показалось тогда, что прекрасно подходит тому месту…
* * *Зеленый сидел, привалившись к дереву, и изнывал. От пота чесалось все и сразу, без остановки и согласия. А это еще не все, еще идти и идти. Он расположился у начала спуска в «Конченую котловину», как ее прозвали челноки, – здоровенную овальную впадину посреди холмов, приобретшую нехорошую славу за нелепое совпадение нюансов, которые в ней имелись.
Во-первых, немаленькая котловина была напрочь лишена деревьев, но компенсировала это буйным ростом кустов мутантского непонятного вида, местами шипастых, порой тонких и хлестких, норовивших ткнуть веткой в глаз, поставить подножку, но при своей густоте не дающих вообще никакого укрытия от дронов сверху.
Во-вторых, туман. В долбаном распадке постоянно стоял туман. В теплые дни он собирался ближе к самой глубокой его части, центру, а вот во влажные дни (которые тут вообще не редкость) мог превратить овраг в натуральное парное озеро, клубящееся и проникающее за шиворот гадким студеным конденсатом. Да еще и видимость в такие дни падала до десятка метров, туман кутал дорогу бесцветным тюлем, давил на глаза, душил.
Ну и в-третьих, посреди распадка, чутка в стороне от солдатской тропы, был небольшой заброшенный погост, который суеверным солдатам не добавлял настроения в пути.
И вот Зеленому теперь тащиться по узкой тропе на следующий склон прямо через этот злосчастный овраг.
От печальных раздумий о своей нелегкой доле его оторвал хрипящий мат, шум и топот. Грузный Яблоко, безнадежно отставший от него, наконец дошел до привала.
– ФУУУУУ! Как же я задолбался! – обессиленный челнок скинул рюкзак и с размаху плюхнулся на зад рядом с Зеленым. – Можно больше нет?
– Можно, только нельзя. Ты как?
– Да сдал я чего-то. Давно не ходил на такие расстояния. – Яблоко развинтил пробку на фляжке. Глотнул. Протянул Зеленому. – А это че?
– Спасибо, – Зеленый хлебнул, во фляжке оказался зубодробительно сладкий холодный чай, чуть ли не на четверть заправленный лимоном. – Туман. Че, не видишь?
Сегодня туман сгустился ближе к центру котловины и казался не таким густым, стелящимся ненамного выше кустов, которые своими верхушками напоминали какую-то фантасмагоричную картину из Стивена Кинга.
– Дык солнце же светит, че он стоит-то.
– Ябл, я те че, метеоролог, мне откудова знать, есть и есть. Вообще место плохим считается, его даже не особо суеверные по краю обходят, но мне в лом лишние несколько километров наматывать еще и по холмам.
Место, конечно, выглядело жутковато, но в целом обычно. Никаких границ пожухлой травы по краям, да даже надоедливый кустарник, если вдуматься, был нагромождением кучи недоразвитых деревьев, мусорных растений и прочего будущего хвороста. Просто унылый распадок, в котором постоянно стоит плохая погода. И еще заброшенное кладбище. Чего они, мертвецов бояться будут? У них проблем с живыми навалом, чтоб о таком париться.
Минут двадцать они еще просидели под ворчание Яблока о путях местных и о том, на чем и сколь быстро он вертел хохлов, которые заварили фигню, из-за которых он, товарищ Антонов, был вынужден нахаживать тут километры по жопе мира.
– Двинули уже. – Зеленый помог Яблоку накинуть рюкзак, накинул свой, подтянул лямки, поправил дробовик на плече.
– Ты первый. Я в этом урочище ни разу не был.
– В чем?
– В жопе у тебя. Пошли.
По мере спуска вниз воздух тяжелел и наливался влагой, запахом прелых растений, мокрого чернозема, легким ароматом гнили, становился прохладнее. Два вспотевших мужика вдвойне оценили понижение температуры. Зеленый зябко поежился и попытался отлепить от тела футболку, но сделал только хуже. Потеряв контакт с телом, пропитанная потом одежда сразу остывала и при следующем прикосновении вызывала стойкие ассоциации с холодцом, приложенным к коже.
Тропа петляла посреди цепляющихся за рюкзак кустов, ее рассекали какие-то ручейки, журчание которых не вызывало никакой радости, а над котловиной периодически жужжали туда-сюда коптеры, заставляя их приседать, искать укрытия под чахлыми ветками растений, ровно до того момента, как они вошли в поразительно ровную границу тумана.
Облако накрыло их влажным покрывалом, будто отрезавшим звуки, размывшим цвета до мутных серых оттенков.
– Гадость какая… – Яблоко зябко поежился.
– Зато потише и не видно с воздуха.
– Так-то оно так, но все равно мерзко. Дышать тяжело.
Шаг за шагом, ориентируясь только на линию вытоптанной земли сквозь марево тумана, двое продвигались к противоположному краю серого озера.
Странный силуэт Зеленый заметил сразу, но в силу общей усталости и замученности среагировал не вдруг.
Посреди вязи ветвей в тумане явно было кто-то или что-то, плотное, осязаемое, стоящее не на тропе, а в стороне в буреломе.
– Яблоко, зырь. Это че за?
– Где? А. Да. ЭУ! ДРУЖОЧЕК! ТЫ КТО? ЧЕ ВСТАЛ КАК ИСТУКАН? ЗАБЛУДИЛСЯ? ИДИ СЮДЫ, ТРОПА ТУТА! – Яблоко достал телефон из кармашка и начал махать им с включенным экраном, привлекая внимание силуэта.
– Дурак, что ль?! Перестань, вдруг хохол?!
– Да какой хохол, в тылу мы, че ты. Да и не стал бы он так стоять, спрятался бы. НУ ЧЕ ТЫ ЗАМЕ… Охуеть!
Силуэт метнулся вверх.
– Не, ну ты видал?! Это че за хрень?! Это как, это кто?
– Да я почем знаю, ослина, птица, может.
– В гробу я таких птиц видал, что размером с человека! Че за дичь, пошли отсюдова!
Странный инцидент придал им сил, и они двинулись было далее, но тут Зеленого будто ушатом ледяной воды обдало.
– Ябл. А тропа где?
– Да в смысле – где, вот же…
Вытоптанной полосы не было. Просто не было, парни стояли в небольшом прогале посреди кустов на подстилке из опавших листьев и грязи. Причем вокруг не было даже их следов, которые показали бы, откуда они пришли.
– Зеленый, это дьявольщина какая-то, давай двигаться.
– Да куда?!
– Да насрать! Мы примерно близко к центру, куда ни пойди, рано или поздно выйдем.
– Логично. Я вообще не понял, когда мы с тропы ушли.
– Давай прямо. Просто прямо.
Ох какое же это было «прямо».
Ходьба по тропе-то тяжела из-за постоянно цепляющихся ветвей, а вот необходимость пробираться через бурелом вызывала ком в горле и острое чувство бессилия. Ветки, порой колючие, постоянно цеплялись за одежду, норовили вырвать глаз, расцарапать кожу, периодически отвешивали обидные подзатыльники.
– Да какого?!
Спустя минут двадцать пробирания через бурелом они буквально выпали на тот же прогал, с которого начинали. Понятно это стало по их следам и раскуроченным кустам, через которые они пробирались.
– Зеленый, ты как нас водишь? По кругу прошли.
– Реально. Не понимаю. Я же следил, чтоб следы не заворачивали и мы шли по прямой. Пошли снова, только ты следи тоже…
Его план прервал хруст ветки. Не такой, как если она сама сломалась, но характерный щелчок переламываемой ветви, на которую наступили тяжелой стопой. Оба бойца вскинули автоматы, рефлексы, забитые в голову реалиями войны, не оставляли там места мистическим инсинуациям.
– Стой, кто идет?! – Яблоко гаркнул хоть и громким голосом, но все же в нем не было больше той панибратской уверенности, что раньше. – Отвечай, урод!
Никого.
Вообще.
Там, где должно было быть движение, клубился туман и проглядывали силуэты кустов.
– Зеленый, пошли, тут стремно.
И, развернувшись, они было двинулись к старому проходу в кустах, когда прямо посреди него снова мелькнула та же тень. Быстро и резко ушла из поля зрения.
– ВОТ СРАНЬ! ЧЕ ЗА ЧЕРТОВЩИНА?! – на этот раз нервы сдали у Зеленого.
* * *– Ну, че вы замолчали, душители?! – Зубастик, удобно расположившийся в уголке, укусил печеньку и хлебнул подостывший чай. – Че там за лешего встретили?
– Да погодь. Понимаешь, мы когда двинулись, еще пару кругов навернули, пока не попробовали идти в обратную сторону. Мы и новые пути пытались продрать, но один хрен все на эту полянку три на три метра вываливались. Потом поперлись в обратку. По старому проходу, но в противоположном направлении, у меня уже, если честно, начали силы кончаться, но потом мы вышли, угадай, блин, куда?
– По закону жанра – на кладбище?
– По закону жанра трое мужиков, сидящих в яме, обязательно находят опущенца, а ты среди нас самый мелкий. Но вообще да, на кладбище.
* * *– Зеленка. Мы в паршивом хорроре? Мне не нравится, переснимайте.
– Сам в шоке.
Они встали на небольшой поляне, заросшей сорной травой, разделенной тут и там ржавыми оградками да покосившимися надгробиями. Здесь было чуть светлее, но картина веселее не становилась. Грустный мрачный погост, покинутый, оставленный и забытый.
– Слух, ну это неплохо на самом деле. Мы хоть понимаем, где мы сейчас и где че.
– Это как?
– Ну, смотри, кладбище находится примерно в центре, но немного смещено на северо-запад, а покойников хоронят головой на запад, крест в ногах ставят. Так что, по идее, нам вот туды надо. По сути, мы сейчас от тропы метрах в ста максимум.
– Какие прекрасные, блин, новости! А че делать с тем, что стоит нам в кусты зайти, и нас разворачивает на случайное количество градусов?! И летающей херней?! И я жрать хочу уже!
– Поешь на ходу.
– На кладбище?! В такой обстановке?
– Мертвым плевать, вон, заделись с ними шоколадкой, если стесняешься.
Яблоко развернул «Сникерс», пожал плечами, отломил кусок и положил на краешек покосившегося надгробия.
– Так сказать, от нашего стола к вашему, только нас есть не надо. – Он откусил. – Лан, Желеный, пыфли.
Резкий химозный запах накрыл их, стоило им перейти границу зарослей. Впереди, там, где должна была быть тропа, алели огоньки.
– Ну че опять?! Адские ворота? Черти котлы топят?! – Яблоко дожевал шоколадку и, возмущенно распинывая кусты, пошел вперед. – Ну че, черти, я тут, задолбали, идите сюда, рога вам с жопой местами менять буду!
– Идиот. – Уставший Зеленый двинулся за ним следом.
В какой-то степени Яблоко оказался прав. Действительно – черти, только не те.
Тропинка на добрых пару метров была покрыта все еще тлеющими ожогами. Влажный туман сдерживал огонь, но пламя выглядело непростым.
– Зеленый. Это че… Тут «дракон» летал, что ль?
– Походу. Распылял зажигалку…
– А вот эта хрень, что нас водила по туману, че, получается, не жрать нас хотела, а дальше от тропы вела?
– Чтоб я знал.
– Пойдем, я вторую шоколадку на могиле оставлю…
– Идиот, пошли быстрее, пока ничего не приключилось, потом занесешь, они оттуда никуда не уйдут.
* * *В блиндаже на пару мгновений повисла тишина, которую прервал гогот Зубастика:
– Мля, парни, вы, конечно, те еще брехуны, – механик откровенно веселился, – мертвяки вас от поливания огненным дерьмом отвели? Ну вы даете. Заплутали, потерялись и придумали историю! И че, много кого они так спасли?
– Смейся, смейся. А много ли кого там из дронов жгли?
– Ну, так-то оно так. Но мертвяк, который решил солдата из-под огня вывести…
– Зубастик. Мы ж на обратном пути заглянули туда, Яблоко загорелся еще их угостить чем-то. Знаешь, кто там лежит?
– Ну, удиви. Небось, ветераны… Да лааадно. Брешешь.
– Именно. Там могилы красноармейцев, почти половина. А та, на которую он шоколадку положил, вообще женщины-партизана. Вот и думай теперь, что это было.
– Да че тут думать, – пробасил Яблоко. – Я ей в следующий поход через это место цветов в поле набрал, одно дело – женщина, ей приятно.
– Ну, военные, вы, конечно, и вытравили. Это ж надо, духи вас вывели, но жутко, это правда. – Зубастик безуспешно размял больную шею. – Да че ж такое!
– А?
– Да фиг знает. Шея болит уже неделю, хрустит вся, хребет как будто сместился.
– Попроси пластырь греющий.
– А так можно?
– А я не знаю.
– Иди в жопу, Зеленый. Насоветуешь еще, блин. Буду ходить скрюченный, с ручками как у тираннозаврика.
– Как в «Очень страшном кино»?
– Ага.
– Ты вроде свою байку начинал травить. Вон, ложись пока, все равно делать нефиг. Да не на бок, на спину ляг. Вот, и голову назад немного. Легче? То-то же. Яблоко, дай ему свою маленькую подушку.
Зубастик устроился поудобнее, всмотрелся в отблеск окопной свечи на потолке. Краем глаза он видел ее беспокойное пламя, слушал потрескивание картона, чувствовал приятный запах воска, в который какой-то неизвестный волонтер далеко-далеко добавил какую-то ароматную штуку. От свечи пахло хвоей и непонятной специей. Честно говоря, Зубастику не особо нравился этот запах, но факт, что кто-то заморочился, просто чтоб сделать их жизнь чуточку менее вонючей, грел ему душу. Он бы не догадался.
– Зубастый, не спи, рассказывай, нам тоже скучно.
Он повозился, скинул с ног берцы, укрыл ступни тряпьем – и начал.
Зубастик
Дима в бытность свою студентом стоматологического отличался острой любовью к нуарным фильмам, книгам, плохим сигаретам и образу мрачного детектива, который ему, впрочем, в силу рахитичного телосложения особо не шел, но как задел на зрелость, в которой ранняя седина и морщинки обещали ему образ утонченного седоватого мужчины, весьма и весьма импонировал.
Параллельно, чтоб помогать родителям оплачивать свое обучение, он шабашил в автомастерской, сначала на «принеси-подай-иди в жопу-не мешай» позиции. К третьему курсу понял, что, в принципе, обладает второй профессией. Ему рукоплескали преподаватели, мастера на подработке доверяли самостоятельную работу, а судьба рисовала перспективу блестящей карьеры если не в стоматологии, то хотя бы в сфере обслуживания авто, куда его по мере приближения выпуска постоянно зазывали на постоянку.