Цвет чернил и пепла

Москва, аэропорт Внуково, март 1974 года

***

Март 1974 года выдался в Москве на редкость промозглым. Зима не желала сдавать свои позиции, огрызаясь ледяным ветром и колючим снегом, который тут же превращался под ногами в грязную, непролазную жижу. Над огромным бетонным полем аэропорта Внуково висело низкое свинцовое небо. Тяжелый гул авиационных турбин сливался с завыванием ветра, заставляя вибрировать стекла в огромных окнах залов ожидания.

Старший лейтенант милиции Иван Сергеевич Воронов, следователь МУРа, командированный в этот день на усиление в линейный отдел внутренних дел аэропорта, стоял у окна и смотрел на летное поле. Ему было двадцать пять лет, но во взгляде его серых, цепких глаз сквозила усталость человека, повидавшего больше, чем полагалось в его возрасте. В кармане плаща привычно лежал потертый деревянный коробок спичек фабрики «Красная звезда». Воронов достал его, медленно повернул гранями в пальцах, слушая знакомый сухой щелчок, и убрал обратно. Привычка, въевшаяся еще со срочной службы в караулах, помогала сбросить лишнее напряжение и собраться с мыслями.

Внуково гудело, словно растревоженный улей. Задержки рейсов из-за сложных метеоусловий привели к тому, что залы ожидания были переполнены транзитными пассажирами. Люди спали на креслах, подстелив газеты, стояли в бесконечных очередях в буфет за горячими сосисками с ядреной горчицей и заветренными бутербродами, играли в карты на чемоданах. В этой суете было легко затеряться, стать невидимкой, раствориться в безликой массе уставших людей.

Дверь в кабинет с табличкой «Дежурная часть» распахнулась. На пороге стоял грузный мужчина лет пятидесяти, в мокром от мокрого снега драповом пальто и кроличьей шапке-ушанке. Лицо его было багровым от холода и нескрываемого волнения. Он тяжело дышал, сжимая в руках скомканную газету.

— Товарищи милиционеры! Товарищи! — голос мужчины сорвался на хрип. — Помогите! Племянница пропала!

Капитан Соколов, местный дежурный, лениво оторвался от заполнения журнала.

— Спокойнее, гражданин. Куда пропала? Когда? Садитесь, давайте по порядку. Выпивали?

— Да какое выпивали! — мужчина в сердцах хлопнул шапкой по столу. — Я — Петр Сергеевич Синицын. Встречал племянницу, Инночку. Она из Свердловска летела, транзитом через Москву в Сочи, по путевке от профсоюза. Рейс задержали на пять часов из-за метели. Я приехал во Внуково, ждал ее у справочной, как договаривались. А ее нет!

Воронов отвернулся от окна и подошел к столу.

— Когда приземлился рейс из Свердловска, Петр Сергеевич? — спокойно спросил старший лейтенант.

— Полтора часа назад. Я к трапу, конечно, не прошел, но в зале прилета всех пассажиров высмотрел. Не было Инночки!

— Может, рейс перепутала? Или к подружке какой московской поехала, не предупредив? — Соколов зевнул, прикрыв рот рукой. Дела о «потеряшках» в аэропорту случались по пять раз на дню, и в 99 процентах случаев загулявший пассажир находился в ресторане или в гостях у случайных собутыльников.

— Инна не такая! — возмутился Синицын. — Она девушка серьезная, отличница, комсомолка! У нее через месяц свадьба! Жених, Олег, места себе не находит, звонил мне уже дважды на вахту. Она не могла просто так исчезнуть!

Воронов нахмурился. Что-то в тоне этого человека заставило его внутренний, годами наработанный радар тревожно пискнуть.

— Вы обращались в справочную? Объявляли ее по громкой связи? — спросил Иван Сергеевич.

— Объявляли! Два раза! «Пассажирка Синицына, вас ожидают...». Никакого толку! Я весь аэропорт обежал. И знаете, что самое странное? — Петр Сергеевич понизил голос, оглядываясь на дверь. — Я нашел ключ от ее ячейки в камере хранения.

Соколов перестал писать и поднял глаза на заявителя.

— Где нашли?

— Около телефонных автоматов, на полу. Жетон на ключе номер 415. У Инночки привычка была — она на таких номерках всегда лаком для ногтей маленькую красную точку ставила на уголке, чтобы не перепутать с чужими. Я как увидел эту точку — сердце оборвалось. Спустился вниз, нашел эту четыреста пятнадцатую ячейку — закрыта наглухо, шифра я не знаю. Но я уверен, что вещи ее внутри! А Инны нет.

Воронов и Соколов переглянулись. Оставленный багаж менял картину. Молодая девушка, летящая на курорт, не бросит чемодан и уж тем более не выронит ключ от камеры хранения посреди зала.

— Идемте, покажете ячейку, — отчеканил Воронов, надевая плащ.

Залы ожидания встретили их густым запахом сырой шерсти и табачного дыма. Пробираясь сквозь толпу пассажиров, Воронов чувствовал нарастающее напряжение. Он не любил аэропорты. Для него они были не символом свободы и путешествий, а гигантскими мясорубками, перемалывающими человеческие судьбы.

Секции автоматических камер хранения располагались на цокольном этаже — длинные ряды серых металлических шкафов с наборными дисками шифраторов. Петр Сергеевич уверенно подвел их к ячейке 415.

Капитан Соколов подозвал дежурного техника с аварийным мастер-ключом. Щелкнул тугой ригель, металлическая дверца распахнулась. В полумраке глубокой ниши стоял синий фибровый чемодан с наклейкой «Аэрофлота», слегка потертый на углах.

— Ее чемодан! — выдохнул Петр Сергеевич, подавшись вперед.

— Стоять на месте, руками не трогать, — жестко остановил его Воронов. Иван Сергеевич опустился на колено, внимательно осматривая находку. Замки чемодана были защелкнуты, внешних повреждений не наблюдалось.

— Вытаскивать? Открывать будете? — спросил Соколов, потирая руки.

— Ни в коем случае, — скомандовал Воронов. — Вызовите дежурного криминалиста с чемоданом. Пусть снимет пальчики с дверцы ячейки, с ручки чемодана и с замков, прежде чем мы хоть пальцем дотронемся до вещей.

— Да ну, товарищ старший лейтенант, зачем такие сложности? — скривился дежурный. — Сама заперла, шифр выставила, ключ обронила. Сейчас вскроем, вещи опишем...

— Выполняйте, капитан, — в голосе молодого следователя МУРа зазвучал металл, не терпящий возражений. Соколов, пробормотав что-то неразборчивое, пошел к служебному телефону.

Пока ждали криминалиста, Воронов продолжал опрашивать дядю пропавшей. Выяснилось, что Инне двадцать два года, она работает лаборанткой в Свердловске. В Москву прилетела одна, жених Олег Нестеров должен был присоединиться к ней в Сочи через три дня.

Криминалист, недовольный тем, что его оторвали от чаепития, быстро обработал чемодан магнитным порошком. На ручке обнаружились четкие отпечатки пальцев, явно женские. А вот на замках...

— Смазано, — констатировал эксперт, дуя на порошок. — Причем, похоже, смазано намеренно. В перчатках работали, или тряпкой протерли.

Воронов нахмурился еще сильнее. Это уже не походило на обычную потерю багажа.

Именно в этот момент по громкой связи раздался механический женский голос:

— Старшему лейтенанту Воронову срочно подойти в дежурную часть. Повторяю, старшему лейтенанту Воронову...

Оставив чемодан под охраной криминалиста, Иван Сергеевич быстрым шагом направился к кабинету Соколова. Дежурный встретил его с бледным лицом.

— Что стряслось? — Воронов переступил порог.

— Звонил дежурный из районного отдела милиции, — Соколов нервно сглотнул. — У них ЧП прямо под нашим боком. В Толстопальцево, в лесополосе у насыпи, путейцы наткнулись на свежий труп девушки. Одета явно по-городскому, в импортные вещи, из местных никто не пропадал. Район пробивает нас и Киевский вокзал — спрашивают, не отставал ли кто от рейса, не заявлял ли кто о пропавшей пассажирке.

Воронов почувствовал, как внутри все сжалось в тугой, ледяной комок.

— Приметы?

— Молодая, лет двадцать-двадцать пять. Пальто светло-серое, сапожки импортные. Без документов. Но самое странное... — капитан замялся.

— Говорите, Соколов.

— Путейцы сказали, у нее на груди... цветок лежал. Роза. Синяя роза.

Иван Сергеевич достал коробок спичек. Стук дерева о ладонь в этот раз не принес успокоения. Механизм был запущен. Обычное дежурство во Внуково превратилось в начало охоты. Охоты на зверя, который оставлял за собой не только трупы, но и жуткие, театральные символы.

— Собирайте опергруппу, — бросил Воронов, решительно направляясь к выходу. — Мы едем в Толстопальцево. И Петру Сергеевичу пока ничего не говорите. Не будем забегать вперед. Надежда умирает последней.

Хотя, судя по синей розе, надежда для Инны Синицыной умерла несколько часов назад, в грязном талом снегу под гул заходящих на посадку самолетов.

Подмосковье, Толстопальцево, март 1974 года

***

Уазик, надрывно ревя мотором, пробивался сквозь месиво из грязи и подтаявшего снега. Лесополоса у поселка Толстопальцево, куда вела разбитая грунтовка, выглядела мрачно. Голые черные стволы деревьев, словно обугленные кости, тянулись к низкому небу. Шум проносящихся по Киевскому шоссе грузовиков и рев самолетов смешивались здесь в монотонный, давящий на психику гул.

Воронов вышел из машины первым, подняв воротник плаща. Ветер бросал в лицо мокрую ледяную крошку. Участок, где путейцы обнаружили тело, был уже оцеплен местной милицией. Несколько продрогших сержантов переминались с ноги на ногу, куря дешевые папиросы.

Иван Сергеевич прошел через милицейское оцепление. Местный следователь прокуратуры, пожилой и тучный человек с одышкой, стоял поодаль, наблюдая за работой судмедэксперта.

— Подполковник Громов прислал вас на усиление? — спросил он, с сомнением оглядывая молодого старшего лейтенанта МУРа. — Не рановато ли столичных бросать на обычную «бытовуху»?

— А вы уверены, что это бытовуха, Петр Ильич? — Воронов подошел ближе к телу, стараясь не затоптать следы на грязном снегу.

— А что же еще? — хмыкнул местный следователь. — Притащил в лес, изнасиловал, задушил. Классика. Пассажиры транзитные, выпили, поссорились... Дело житейское, хоть и грязное.

Но Воронов видел другую картину.

Девушка лежала на спине, раскинув руки. Ее светло-серое пальто было распахнуто, обнажая тонкую капроновую блузку. Лицо, припорошенное снегом, казалось спокойным, если бы не багровые следы пальцев на тонкой шее. Судмедэксперт, сутулый мужчина в очках с толстыми линзами, аккуратно снимал микрочастицы с воротника пальто.

— Смерть наступила от асфиксии. Задушена руками, — подтвердил эксперт, не поднимая головы. — Сопротивления почти не оказывала. Видимо, была ошеломлена или не ожидала нападения от того, кому доверяла. Изнасилования, Петр Ильич, нет. Одежда не порвана, следов борьбы нет.

Местный следователь недовольно крякнул, но промолчал.

Взгляд Воронова приковала деталь, которая выбивалась из «классической» картины. На груди убитой, прямо поверх тонкой капроновой блузки, лежала роза. Она была искусственной, сделанной из бумаги, но самое жуткое заключалось в ее цвете — ядовитом, насыщенно-синем, с фиолетовым отливом. От падающего мокрого снега и сырости бумажные лепестки пропитались влагой, краситель поплыл, и светлая ткань блузки вокруг цветка окрасилась расплывающимся чернильным пятном.

Воронов присел на корточки.

— Можно взглянуть поближе?

Он осторожно взял цветок за проволочный стебель. Роза была тяжелой, пропитанной какой-то жидкостью. Запах этой жидкости был странно знаком Ивану Сергеевичу. Он пах не парфюмерией, не химикатами, а чем-то до боли обыденным.

— Обычная белая бумажная роза, — задумчиво произнес Воронов. — Но ее вымочили в красителе. Причем недавно. Видите, краска еще пачкается.

— Ну, мало ли чудаков, — отмахнулся местный следователь. — Может, купил безделушку у какой-нибудь бабки на привокзальной площади, а она от сырости и раскисла.

— Дай бог, если так, Петр Ильич, — негромко ответил Воронов, аккуратно укладывая цветок в плотный бумажный конверт для вещественных доказательств. — Очень хочется надеяться, что это просто нелепое совпадение. Случайный подарок, оброненная в суматохе побрякушка... Но слишком уж нарочито цветок лежит прямо на сердце. Будем надеяться, что интуиция меня подводит и за этим ничего нет. Но экспертам-химикам я его отдам лично.

Иван Сергеевич осмотрел снег вокруг тела. Следы были безнадежно затоптаны путейцами и местными сержантами. Единственное, что удалось обнаружить эксперту — неглубокую вмятину в грязи в паре метров от тела, напоминающую след от мужского ботинка большого размера, но рисунок протектора был нечитаем.

— Документы при ней были? — спросил Воронов, выпрямляясь.

— Ни документов, ни сумочки, — ответил эксперт. — Часики с руки сняты. Кольцо тоже стащили, на безымянном пальце светлая полоска осталась — носила тонкое колечко, не снимая.

— Ограбление? — предположил Соколов, приехавший вместе с Вороновым.

— Не похоже. Серьги золотые в ушах оставил, — Воронов указал на поблескивающие украшения. — Взял только то, что лежало в сумочке. Паспорт, деньги, билеты. И кольцо.

Иван Сергеевич достал свой коробок «Красной звезды». Ситуация складывалась скверная. Девушка из Свердловска, транзитная пассажирка, найдена мертвой в лесополосе. Багаж остался в камере хранения. А синий цветок на груди не давал покоя: нелепая случайность или кто-то сознательно оставил жуткую метку?

Пока опергруппа в Толстопальцево заканчивала протокол осмотра и готовила тело к отправке в районный морг, Воронов с Соколовым вернулись в аэропорт. Дядю, Петра Сергеевича, пока не стали оглушать страшной вестью — требовалось сначала осмотреть багаж и убедиться во всем окончательно. Мужчина сидел в дежурной части, сжимая в побелевших пальцах шапку и вздрагивая от каждого стука двери.

Настала очередь чемодана, стоявшего в кабинете дежурного.

Криминалист закончил работу с дактилоскопическим порошком, и капитан Соколов, получив добро от Воронова, наконец-то отщелкнул металлические замки. Внутри синего фибрового чемодана аккуратными стопками лежали летние вещи: сарафаны, купальник, легкие босоножки. Набор туриста, летящего к морю. Петр Сергеевич, едва взглянув на них, судорожно всхлипнул — сомнений не было, вещи принадлежали Инночке.

Но на самом дне, под слоем одежды, лежало нечто, заставившее оперативников вздрогнуть.