Кровь и Корона

Глава 10: Город, поглощенный временем

Мы подошли к черным скалам на закате, когда солнце, багровое и тяжелое, уже скрылось за горизонтом, оставив лишь кровавую, тлеющую полосу на краю неба. Руины древнего города, раскинувшиеся у подножия, казались продолжением самой горы — будто камень, уставший быть просто бездушной породой, попробовал стать домом для людей, но не справился с этой задачей, и теперь лежал в руинах, погребенный под слоями времени и пыли.

Глеотхайн шел впереди, опираясь на свой старый, изрезанный рунами посох. Он двигался медленно, с трудом, и я чувствовал, как этот путь, этот возвращение в прошлое дается ему тяжелее, чем любая битва. Но в его единственном глазу, глубоком и древнем, горела странная, почти болезненная искра — смесь боли, воспоминаний и той особой, щемящей тоски, которую испытывают только те, кто возвращается в места, где оставил часть своей души.

— Я был здесь, — сказал он, и его голос, тихий и хриплый, разнесся в вечерней тишине. — Много лет назад. Когда Империя Нетерас еще стояла, а этот город был живым и шумным, полным голосов, смеха и торговли. Тогда я был молод, глуп и полон веры в то, что мир можно изменить.

— Как он назывался? — спросила Роза, оглядываясь на руины, выступающие из полумрака, как кости давно умершего зверя.

— Нетерас-Теш, — ответил Глеотхайн, и в его голосе послышалась странная, почти ностальгическая нотка. — Город у подножия трона. Это был последний оплот империи перед тем, как она пала. Здесь жили ремесленники, торговцы, воины. Здесь кипела жизнь, билась, как кровь в жилах.

Мы двинулись по узкой, извилистой улочке, вымощенной растрескавшимися, неровными плитами. Некогда ровная, гладкая мостовая теперь была покрыта жесткой, серой травой, пробивавшейся сквозь камни, словно упрямство самой жизни, и колючим кустарником, цеплявшимся за одежду. Глеотхайн остановился у одного из полуразрушенных зданий, где еще сохранился фрагмент каменной арки, покрытой мхом и лишайником.

— Здесь была лавка оружейника, — сказал он, указывая на обрушившуюся арку, за которой темнела пустота. — Его звали Торвальд. Он был гномом, великим мастером, который ковал мечи для самого императора. Говорили, что его клинки могли разрубить камень, как масло, и что в каждом его ударе молота жила частица его души.

Я посмотрел на руины, и в моем воображении ожила картина: как кузнец, коренастый и сильный, стучит по раскаленному металлу, как искры разлетаются во все стороны, освещая темное помещение, как покупатели, знатные и простые, торгуются, оценивая работу мастера. Я почти слышал звон молота, почти чувствовал жар горна.

— А здесь, — Глеотхайн указал на здание с сохранившимся фрагментом резного, каменного наличника, где сквозь время и непогоду все еще угадывались изящные растительные узоры, — была мастерская ювелира. Ее звали Ильма. Она создавала украшения для знати. Кольца, диадемы, браслеты, в которых сияли камни, привезенные из самых далеких земель. Говорили, что ее работа могла заворожить любого, что в каждом ее творении жила частица красоты этого мира.

— Что с ней случилось? — спросил Алмерик, смотря на изъеденные временем узоры, которые когда-то были шедеврами.

— Она ушла вместе с городом, — ответил Глеотхайн, и его голос стал глуше. — Как и все остальные. Как и сам мир, который она знала.

Мы продолжили путь, и Глеотхайн указывал на каждую руину, рассказывая ее историю, словно воскрешая умерших. Вот хлебопекарня, где пекли самый вкусный хлеб во всей империи — мягкий, теплый, с хрустящей корочкой, который пах детством и домом. Вот таверна, где собирались путешественники, рассказывая истории о дальних землях, о чудовищах и сокровищах, о любви и предательстве. Вот школа, где учились дети знати и простолюдинов, где звенели голоса и пахло мелом и чернилами.

— Империя Нетерас была жестокой, — сказал Глеотхайн, когда мы подошли к бывшей рыночной площади, где еще виднелись остатки каменных прилавков. — Император был безжалостным тираном, который не знал пощады. Но город… город жил своей жизнью. Люди любили, рожали детей, строили дома, мечтали о будущем. Они не знали, что их мир скоро рухнет, что их мечты превратятся в пепел. Может быть, это было к лучшему.

Мы остановились у черного круга обгоревших, спекшихся камней в центре площади. Это было молчаливое, страшное напоминание о пожаре, который поставил жирную точку в истории города. Земля здесь, даже спустя столетия, была пропитана гарью и старой, застывшей болью.

— Здесь был центр торговли, — сказал Глеотхайн. — Привозили товары из самых далеких земель. Шелк, пряности, драгоценные камни, редкие вина. А теперь — только пепел и память. Только тишина и ветер.

— Что случилось? — спросила Тельма, и ее голос, обычно холодный и ровный, теперь звучал глубже, серьезнее.

— Восстание, — ответил Глеотхайн, и в его голосе послышалась горечь. — Люди устали от тирании императора. Они подняли оружие против него, против его магов, против его армии. Империя пала, но цена была высока. Города были разрушены, люди погибли десятками тысяч. Многие не пережили эту войну, и те, кто выжил, никогда не были прежними.

Я смотрел на руины, и я чувствовал, как тяжесть этой истории, этой древней боли ложится на мои плечи, как невидимый груз. Я видел призраки прошлого — людей, которые шли по этим улицам, дышали этим воздухом, любили и ненавидели, надеялись и отчаивались.

— Мы идем в замок, — сказал я, поднимая голову и глядя на черные скалы, где в вечернем полумраке угадывались очертания древних стен. — Он еще стоит?

Глеотхайн поднял голову и посмотрел на вершину, туда, где руины замка вгрызались в небо, как когти исполинского зверя.

— Он стоит, — сказал он, и в его голосе послышалась странная, мрачная гордость. — Но он изменился. Время не щадит никого, даже камни.

Портовая часть города почти полностью растворилась в море. Каменные пирсы, когда-то гордо врезавшиеся в воду, теперь торчали из волн, как обломанные, гнилые зубы. Волны, холодные и серые, методично, неумолимо подтачивали остатки причалов, унося с собой осколки плит, обрывки старого каната и песок. Где-то вдалеке, за горизонтом, уже сгущалась ночь, смешивая небо и воду в единую, беспросветную черноту.

— Сюда приходили корабли со всего мира, — сказал Глеотхайн, стоя на краю обрыва. — Они привозили товары и новости, шелк и пряности, рабов и золото. А теперь только вода и ветер. Только пустота.

Мы прошли мимо ржавых, изъеденных соленой водой якорей, наполовину вросших в песок, и изогнутых металлических скоб, намертво схваченных толстым слоем коричневой, шелушащейся коррозии. Они напоминали о кораблях, что когда-то швартовались здесь, о моряках, которые ступали на эту землю с надеждой и страхом.

— Это место хранит эхо прошлого, — сказал Глеотхайн, и его голос стал тише, словно он боялся потревожить спящих. — Если прислушаться, можно услышать голоса тех, кто жил здесь. Их крики, их смех, их молитвы. Они все еще здесь, в каждом камне, в каждом дуновении ветра.

Я закрыл глаза на мгновение, и мне показалось, что я действительно слышу их — далекие, призрачные голоса, шепчущие на языке, которого я не знал, но который понимал сердцем.

Мы вышли на узкую, кривую улочку, где еще стояли кованые фонари. Их железные каркасы покрылись толстым слоем рыжей ржавчины, а стекла давно рассыпались, оставляя пустые, глазницы, в которых ветер завывал тоскливые песни. Где-то в глубине руин, в темноте, капала вода, и этот звук, монотонный и бесконечный, был похож на шепот самого города.

— Мы почти на месте, — сказал Глеотхайн, когда мы вышли к подножию скал. — Замок ждет нас.

Я поднял голову. Там, на вершине черных, отвесных скал, застыли руины древнего замка. Они были похожи на шрам на теле земли, на ребра исполинского мертвого зверя, торчащие из плоти горы. Обломки зубцов, осыпавшиеся бойницы, похожие на пустые глазницы черепа, и в ночном небе над ними — холодные, равнодушные звезды. Ветер носил обрывки тумана, стелящегося между руин, пряча в молочной дымке остатки галерей, арок и лестниц.

— Это и есть трон, — сказал Глеотхайн, и его голос прозвучал в ночи, как похоронный звон. — Трон последнего императора Нетераса. Мы должны найти его.

Мы начали подниматься по вырубленным в скале ступеням, узким и крутым. Они были старыми, изъеденными временем и непогодой, покрытыми мхом и мелкими трещинами, и я чувствовал, как каждый шаг отдает глухим эхом в тишине, разрывая вековое молчание.

— Где мы найдем корону? — спросил Хелвард, и его голос, обычно ровный и спокойный, сейчас звучал напряженно.

— В тронном зале, — ответил Глеотхайн, не оборачиваясь. — Он в центре замка. Там, где император принимал своих подданных, вершил суды и объявлял войны. Или, по крайней мере, то, что от него осталось.

Мы вошли в замок через огромный, когда-то парадный портал, и я почувствовал, как холод, древний и могильный, проникает в мои кости, заставляя дрожать. Стены были покрыты толстым слоем мха и плесени, и в воздухе пахло древней пылью, сыростью и забытыми тайнами, которые веками ждали, чтобы их открыли.

Мы шли по длинным, извилистым коридорам, где когда-то ходили стражи в блестящих доспехах и слуги с подносами. Теперь здесь были только тени и эхо, только тишина, нарушаемая нашими шагами и дыханием. Где-то в глубине замка слышался странный, шуршащий звук — может быть, ветер играл в разбитых окнах, может быть, что-то другое, что жило здесь в темноте.

— Мы на месте, — сказал Глеотхайн, останавливаясь перед массивными, черными дверями.

Они были сделаны из цельного, полированного обсидиана, и на их поверхности были вырезаны древние, сложные руны, которые едва заметно пульсировали слабым, голубоватым светом. Я чувствовал, как от них исходит сила — холодная, древняя, нечеловеческая.

— Что это? — спросил я, и мой голос прозвучал хрипло в тишине.

— Печать, — ответил Глеотхайн, и его голос был серьезен. — Последний император наложил ее перед самой смертью, когда понял, что его империя падает. Она защищает трон от тех, кто недостоин, от тех, кто пришел с нечистыми мыслями.

— Как мы ее откроем?

Глеотхайн повернулся и посмотрел на Хелварда. В его единственном глазу была странная, почти умоляющая искра.

— Только наследник может открыть ее, — сказал он. — Только тот, в чьих венах течет королевская кровь. Только тот, кто носит в себе печать древнего рода.

Тишина повисла в коридоре, густая и тяжелая. Все смотрели на Хелварда. Он стоял неподвижно, и его лицо, бледное в полумраке, было напряжено.

— Я не знаю, смогу ли я, — сказал он, и в его голосе, впервые за все время, послышалась неуверенность. — Я не чувствую в себе этой силы. Я не чувствую себя наследником.

— Ты должен, — ответил я, и мой голос был тверд. — Ты — единственный, кто может это сделать, Хелвард. Мы прошли весь этот путь ради этого момента. Ты должен попытаться.

Хелвард медленно подошел к дверям. Его руки, обычно такие уверенные, дрожали, когда он коснулся холодной, гладкой поверхности обсидиана. Руны загорелись ярче, заполняя коридор голубоватым, мерцающим светом, и я почувствовал, как воздух вокруг нас становится тяжелым, почти осязаемым, и, кажется, начинает звенеть от напряжения.

И в этот момент двери открылись.

Они разошлись в стороны бесшумно, плавно, как вода, открывая проход в темноту за ними. Холод, древний и могильный, хлынул из проема, и я почувствовал, как он проникает под одежду, заставляя кожу покрываться мурашками.

— Ты сделал это, — сказал я, глядя на Хелварда.

Он стоял неподвижно, глядя в темноту за дверями, и его лицо было бледнее обычного.

— Я не знаю, что мы там найдем, — сказал он, и в его голосе была тревога. — Но я чувствую, что это изменит все.

— Это и есть наша судьба, — сказал Глеотхайн, и его голос был тих, но тверд. — Мы должны идти.

Мы вошли в темноту, и двери за нами бесшумно закрылись, отрезая нас от внешнего мира, от света и воздуха. Мы были одни в сердце империи, и я знал, что пути назад больше нет.

Глава 11: Тени прошлого и пробуждение тьмы

Двери из черного обсидиана открылись медленно, с протяжным, глухим скрежетом, который эхом разнесся под высокими сводами, словно сам замок, древний и уставший, не хотел впускать нас в свои тайные недра. За ними открылся огромный, величественный зал — тронный зал Империи Нетерас. Даже в своем разрушении, в своей вековой смерти, он сохранял величие, которое заставляло сердце биться быстрее.

Колонны, когда-то белые и сияющие, теперь покрытые глубокими, черными трещинами, уходили вверх, теряясь в непроглядном полумраке под самым потолком. Пол был выложен черными и золотыми плитами, образующими замысловатый, сложный узор, в котором угадывались древние символы и знаки. И в центре, на высоком, многоступенчатом возвышении, стоял трон — массивный, монументальный, вырезанный из цельного куска черного, как ночь, камня. Его высокая спинка была украшена искусной резьбой, изображающей дракона, обвивающего меч, вонзенный в землю.

— Вот оно, — прошептал Глеотхайн, и в его голосе слышалась странная, почти священная смесь благоговения и ужаса. — Сердце империи. Место, где император вершил судьбы мира. Где принимались решения, менявшие ход истории.

Мы вошли внутрь, и наши шаги, даже самые тихие, гулко отдавались в пустоте, многократно усиливаясь эхом. Я оглядывался по сторонам, чувствуя, как древняя, могущественная сила пропитывает каждый камень, каждую пылинку в воздухе. Здесь, в этом зале, решались судьбы тысяч, миллионов людей. Здесь принимались решения, которые эхом отдавались сквозь века.

— Мы должны найти корону, — сказал Хелвард, оглядываясь. Его голос был напряжен, в нем звучала стальная решимость. — Где она?

— На троне, — ответил Глеотхайн, указывая на возвышение. — Или, по крайней мере, там, где она должна быть. Венец императора всегда лежал на сиденье трона, как символ власти.

Я подошел к трону, рассматривая его вблизи. На массивной спинке был вырезан барельеф — дракон, парящий над горами, и вокруг него — три символа, выполненных в древнем, забытом стиле. Разум, Душа, Жертва. Под ними, высеченные в камне, вились слова на древнем, мертвом языке империи.

— Что здесь написано? — спросил я, проводя пальцами по резьбе, чувствуя холод камня.

Глеотхайн подошел ближе и провел своей сухой, старческой рукой по письменам, словно читая их на ощупь.

— «Чтобы получить благословение крови, наследник должен пройти три испытания: Испытание Разума, Испытание Души и Испытание Жертвы. Только тот, кто пройдет их все, сможет носить венец императора и получить право просить у богов одно желание. Ибо кровь королей — не дар, а бремя».

— Испытания, — повторил Хелвард, и в его голосе была глухая, ледяная горечь. — Всегда испытания. Боги любят проверять нас, ломать нас, прежде чем дать то, что нам нужно.

— Драконы хранят это знание, — сказал Глеотхайн, и его голос стал тише, почти задумчивым. — Они — хранители древней магии, стражники границ между мирами. Только они могут дать благословение, только они могут открыть путь к короне.

Я отошел от трона и начал осматривать зал, изучая каждую деталь, каждую тень. Вдоль высоких, изукрашенных стен стояли статуи — императоры прошлого, застывшие в вечном, каменном молчании. Их лица были стерты временем, но в их позах, в их гордых, властных силуэтах чувствовалась сила и величие. Я проходил мимо них, рассматривая каждую трещину, каждую сколотую деталь, ища лазейку, путь к отступлению, если что-то пойдет не так. Это была старая, въевшаяся в кровь привычка вора — всегда искать выход.

И в этот момент я услышал звук.

Он был глухим, низким, почти неразличимым на грани слышимости, похожим на жужжание миллиона пчел, многократно усиленное эхом. Он доносился откуда-то из-под пола, из самой глубины скалы, из тех темных, забытых недр, куда не проникал свет. Я чувствовал, как он проникает в мои кости, заставляя вибрировать каждую клетку тела.

— Вы слышите? — спросил я, оборачиваясь к остальным. Мой голос прозвучал напряженно, почти испуганно.

— Да, — ответил Хелвард, и его лицо стало жестким, как камень. — Что это?

Звук становился громче, заполняя зал, отражаясь от стен и колонн, создавая зловещую, пульсирующую симфонию. Я почувствовал, как пол под ногами начинает мелко, но ощутимо вибрировать, словно под нами пробуждалось что-то огромное и голодное.

— Они идут, — сказал Глеотхайн, и в его голосе был ледяной, всепоглощающий ужас. — Твари. Они почувствовали запах живой крови. Они пробудились.

Пол начал трескаться. От центра зала, от подножия трона, во все стороны побежали тонкие, черные трещины, и из них, из темных глубин, начали вылезать они. Тысячи существ, сотни тысяч — они заполняли зал, как муравьи, потревоженные в своем гнезде. Они были похожи на людей, но меньше ростом — около полутора метров, с серой, пепельной кожей, гладкой и влажной. У них не было глаз — только глубокие, темные впадины, из которых доносилось то самое, жужжащее, пульсирующее гудение. Вместо ртов у них были огромные, круглые отверстия, усеянные рядами острых, как иглы, зубов, похожих на пиявки.

— Назад! — крикнул я, отступая к центру зала, подальше от трещин. — К трону! Быстро, все к трону!

Твари вылезали из трещин с пугающей скоростью, их гибкие, неестественно изогнутые тела двигались с отвратительной грацией. Они были сотнями, тысячами, и их было все больше.

— Огонь! — крикнул Глеотхайн, поднимая посох. — Они боятся огня!

Хелвард поднял руки, и из его пальцев вырвались ослепительные, голубые молнии. Они ударили в первую волну тварей, и те разлетелись в стороны, сгорая с пронзительным, душераздирающим визгом, но на их место уже лезли новые, и их было еще больше. Роза выхватила клинки, и ее движения, отточенные годами тренировок, стали быстрыми и смертоносными. Она рубила тварей, как траву, но их было слишком много, слишком.

— Их слишком много! — крикнула она, отступая под напором серой массы. — Мы не сможем их всех перебить!

— Отступаем к башне! — закричал я, указывая на узкий, темный проход, видневшийся в дальней стене. — Там есть выход, я видел его на карте!

Мы начали отступать к проходу, пробиваясь сквозь кишащую массу тварей. Гасмель схватил обломок тяжелой, каменной колонны и размахивал им, как дубиной, круша черепа тварей с глухим, мокрым звуком. Алмерик читал молитвы, и его руки, воздетые к небу, светились мягким, золотистым светом, от которого твари шарахались в стороны, шипя и воя. Тельма сражалась рядом с Розой, их клинки сверкали в полумраке, оставляя за собой кровавые следы.

Мы ворвались в башню, узкую и высокую, с винтовой лестницей, уходящей вверх, в темноту. Я захлопнул тяжелую, окованную железом деревянную дверь, и Гасмель, тяжело дыша, задвинул массивный, ржавый засов.

— Они пробьют ее, — сказал он, прислушиваясь к тому, как твари начинают биться в дверь с удвоенной силой. — У нас есть несколько минут, не больше.

— У нас есть свиток, — сказал Глеотхайн, доставая из глубоких складок своей старой, поношенной мантии древний, пожелтевший пергамент, покрытый сложными, мерцающими рунами. — Свиток переноса, созданный еще во времена империи. Он вернет нас в башню, в Амерту. Но у нас есть только один шанс, только одно использование.

— Тогда используй его! — крикнул я, чувствуя, как дверь начинает трещать под напором.

— Не сейчас, — ответил Глеотхайн, и его голос был тверд, как сталь. — Сначала мы должны взять корону. Без нее все было зря. Все жертвы, вся кровь — все будет напрасно.

Я посмотрел на трон, который виднелся в проеме двери. Там, на сиденье, на черном, полированном камне, лежал венец. Он был простым, без драгоценных камней, сделанным из темного, матового металла, который, казалось, впитывал свет, а не отражал его.

— Я возьму его, — сказал я, бросаясь обратно в зал, не слушая криков своих спутников.

Я бежал, уклоняясь от тварей, которые уже начали просачиваться сквозь щели в двери. Мои когти альдера сверкали в полумраке, разрывая серую, влажную плоть. Я прыгнул на возвышение, протянул руку, и мои пальцы коснулись холодного, гладкого металла.

И в этот момент венец рассыпался в прах.

Он превратился в золотистую, мерцающую пыль, которая осела на моих ладонях, на моей одежде, на черном камне трона. Я смотрел на это, чувствуя, как внутри меня все обрывается.

— Это подделка, — прошептал я, и мой голос сорвался. — Это фальшивка. Здесь никогда не было короны.

И в этот момент тьма пробудилась.

Из глубины зала, из-за трона, из самой сердцевины скалы начала подниматься черная, маслянистая субстанция, густая и пульсирующая, как живая, древняя кровь. Она росла с каждым мгновением, заполняя пространство, и из нее начала формироваться фигура. Высокая, стройная, величественная, с короной, сияющей тусклым, красным светом на голове, и с кубком, полным черной, дымящейся жидкости, в руке.

Голос разнесся по залу, глубокий, древний, полный ненависти, которая копилась столетиями.

— Глеотхайн, — сказала фигура, и я понял, что это тень императора. Его призрак, его гнев, его проклятие, запертое в этом месте навечно. — Ты пришел. Ты пришел, чтобы украсть то, что принадлежит мне. Как всегда, как во все времена.

— Император, — сказал Глеотхайн, и в его голосе была горечь, смешанная с болью. — Ты умер. Ты должен был исчезнуть, раствориться в небытии.

— Я умер, — ответила тень, и в ее голосе послышалась холодная, злая усмешка. — Но моя тьма осталась. Она росла все эти годы, питаясь ненавистью и страхом, которые вы, люди, производите в избытке. И теперь она сильнее, чем когда-либо.

Фигура шагнула вперед, и я увидел ее лицо — бледное, как смерть, с горящими, красными глазами, в которых горела бесконечная, всепоглощающая злоба.

— Ты предал меня, — сказала тень, глядя на Глеотхайна, и в ее голосе зазвенела сталь. — Ты был моим лучшим вором, моей правой рукой. Ты крал для меня, ты убивал для меня, ты проливал кровь во имя моей империи. А потом ты присоединился к восстанию. Ты помог разрушить все, что я создал.

— Ты был тираном, — ответил Глеотхайн, и его голос был тверд, хотя я видел, как дрожит его рука, сжимающая посох. — Ты уничтожал людей, превращал их в рабов, ставил опыты над ними, как над животными. Ты заслужил свою смерть, и ты знаешь это.

— Моя смерть ничего не изменила, — усмехнулась тень, и в ее усмешке было столько злобы, что воздух, казалось, сгустился. — Моя тьма осталась. И теперь она вернется, чтобы поглотить этот мир. Ты не сможешь остановить меня, Глеотхайн. Ты никогда не мог.

Тьма начала распространяться по залу, заполняя пространство, окутывая статуи и колонны. Твари за дверью бились с удвоенной силой, и я слышал, как дерево трещит, готовое вот-вот рухнуть.

— Свиток! — крикнул я, чувствуя, как паника начинает заливать мой разум. — Глеотхайн, используй свиток сейчас!

Архимаг поднял руку, и древний пергамент в его пальцах засветился ярким, золотым светом. Свет начал окутывать нас, теплый и живой, и я чувствовал, как мир начинает расплываться, терять очертания.

— Ты не сбежишь, — сказал император, и его голос, полный ярости, разнесся по залу. — Я найду тебя, Глеотхайн. Я уничтожу все, что ты любишь. Каждого, кого ты защищаешь. Ты не сможешь спрятаться от меня.

Свет стал ослепительным, заполняя все мое сознание. Я почувствовал, как меня затягивает в воронку, как мир исчезает, превращаясь в бесконечную, белую пустоту.

А потом была тьма.

Мы упали на холодный, каменный пол в башне Глеотхайна. Я слышал тяжелое, прерывистое дыхание, стоны и плач, и я чувствовал, как мое сердце колотится о ребра, как бешеный зверь, пытающийся вырваться из клетки.

— Мы живы, — прошептал я, глядя в высокий, темный потолок. — Мы живы, черт возьми.

— Мы вернулись, — сказал Глеотхайн, и в его голосе была глубокая, всепоглощающая усталость. — Но мы не нашли корону. Мы ничего не нашли, кроме призрака.

Хелвард сидел на полу, прислонившись спиной к стене. Его лицо было бледным, как смерть, и он смотрел перед собой пустым, стеклянным взглядом. Через клятву я чувствовал его эмоции — страх, отчаяние, гнев, и под ними — ледяное, всепоглощающее отчуждение.

— Я не хочу этого, — сказал он тихо, и его голос был глух, как удар камня о камень. — Я не хочу быть наследником. Я не хочу носить эту корону. Я не хочу быть тем, кого будут преследовать тени прошлого.

Я подошел к нему и опустился на колени, чувствуя, как каменный пол холодит кожу.

— Хелвард, — сказал я, и мой голос был мягким, как шепот. — Ты не должен делать это один. Мы все с тобой. Мы рядом.