Кровь и Корона

— Я думал, что это проклятие, — сказал он однажды вечером, сидя у камина и глядя на свою светящуюся ладонь. Золотой свет, пульсирующий на его коже, отбрасывал теплые, мерцающие блики на его изможденное, но уже посветлевшее лицо. — Я думал, что боги наказали меня за гордыню, за то, что я считал себя выше других. Я молился, чтобы этот свет погас, чтобы я мог быть просто старым, уставшим гномом, который доживает свой век в тишине.

— Это не проклятие, — ответил Алмерик, и его голос был мягок, как шелест листьев. — Это благословение, Гасмель. Ты избран, чтобы создавать оружие для борьбы с тьмой. Твои руки — инструмент богов.

Гасмель усмехнулся, и в этой усмешке была горечь, смешанная с усталой мудростью.

— Я создавал оружие для своих поработителей, — сказал он, и его голос стал глубже, тяжелее. — Я ковал цепи и кандалы, в которые заковывали моих братьев. Я делал мечи для надзирателей, которые избивали нас плетьми. А теперь я должен ковать мечи для героев. — Он покачал головой, и в этом жесте была вековая усталость. — Боги любят иронию, Алмерик. Они любят ставить нас на колени, чтобы потом поднять выше, чем мы были.

Мы сидели в главном зале крепости, где горел камин, отбрасывая теплые, янтарные блики на каменные стены, когда в дверь вошел запыхавшийся гонец. Он был весь в дорожной пыли, его лицо раскраснелось от быстрой езды, а плащ был покрыт грязью и мелкими камешками. В руках он держал запечатанный сургучом свиток с гербом башни Глеотхайна — старый дуб, пронзенный молнией.

— Послание от архимага, — сказал он, прерывисто дыша, передавая свиток Хелварду. — Срочное. Он велел доставить его любой ценой.

Хелвард развернул пергамент, и его лицо, скрытое маской, стало еще более непроницаемым. Он прочитал вслух, и голос его звучал ровно, но я уловил в нем скрытую тревогу:

— «Возвращайтесь в Амерту как можно быстрее. Делегация Святой Империи Дальхок прибыла в столицу. Святая Ашера Факот привезла пророчество, которое может изменить все. Собирайте всех и спешите. Время истекает. Глеотхайн».

Мы переглянулись. В воздухе повисло напряжение, такое плотное, что его можно было резать ножом.

— Что за пророчество? — спросила Роза, и ее пальцы сами собой сжались на рукояти клинка.

— Не знаю, — ответил Хелвард, сворачивая свиток с резким, сухим шелестом. — Но Глеотхайн не стал бы нас вызывать, если бы это не было важнее всего. Он знает цену каждому слову.

— Тогда мы выступаем немедленно, — сказал я, поднимаясь из-за стола. — Гасмель, ты сможешь ехать?

Гном встал, и его фигура, хотя и была еще истощена, держалась прямо, с той особой, гордой осанкой, которая бывает только у тех, кто прошел через ад и выжил.

— Я ковал оружие в цепях, Халлас, — ответил он, и в его голосе зазвенела сталь. — Я смогу проехать в седле хоть до края земли. Боги дали мне вторую жизнь, и я не собираюсь тратить ее на слабость.

— Тогда собирайтесь, — сказал Варш, подходя к нам. Его темные глаза были серьезны. — Я дам вам лучших лошадей из моих конюшен и эскорт до самой границы. Путь будет долгим, но вы должны успеть. Чувствую, что грядут большие события.

Я посмотрел на графа, и в его хищных, проницательных глазах я увидел странную искру уважения — ту, которую мужчины дарят только тем, кто прошел через огонь.

— Спасибо, — сказал я, и мой голос был искренен. — Я не забуду твоей помощи, Варш.

— Не забывай своего обещания, — ответил он, и его голос стал тверже. — Когда тьма придет, ты будешь сражаться на моей стороне. Это наш уговор.

— Я буду, — пообещал я, и в этом обещании была вся моя решимость.

Мы выехали из крепости на рассвете, когда первые, робкие лучи солнца только начали золотить вершины черных гор. Дорога назад, в Амерту, заняла долгих десять дней. Мы скакали через поля, уже укрытые первым, тонким снегом, через леса, где ветер пел свои холодные песни, через города и деревни, где люди выходили на дорогу, чтобы посмотреть на нас. И везде нас встречали с радостью и надеждой. Весть о том, что герои возвращаются, разнеслась по всему королевству, как лесной пожар.

На пятый день пути мы въехали в Гальтер, и я понял, что мы попали в самый центр праздника, который, казалось, охватил весь город.

Праздник пива.

Город был неузнаваем. Узкие, кривые улочки были украшены гирляндами из засушенных цветов и разноцветных флагов, которые трепетали на ветру. В воздухе, смешиваясь с холодным дыханием осени, стоял плотный, хмельной запах солода, свежесваренного пива и жареного мяса. Люди — ремесленники, торговцы, крестьяне, даже знатные господа в своих лучших одеждах — пели, танцевали на площадях, пили из огромных, деревянных кружек, и их смех, звонкий и беззаботный, разносился по улицам, заглушая даже шум ветра. Праздник пива был самым веселым и шумным праздником во всем королевстве, и он длился целых тринадцать дней, пока цвело сусло в подвалах пивоваров.

— Мы не можем останавливаться, — сказал Хелвард, глядя на празднующую толпу. В его голосе слышалась стальная решимость, но я заметил, как он на мгновение задержал взгляд на танцующих детях. — Мы должны спешить.

— Нам нужно хотя бы поесть, — возразила Роза, и в ее голосе была усталость. — И дать лошадям отдых. Они не железные.

Мы остановились на постоялом дворе, где нас встретили с распростертыми объятиями, узнав героев. Я стоял у окна, глядя на людей, которые танцевали на улице под звуки волынок и барабанов. Их лица были счастливыми, беззаботными, словно не было никакой тьмы на горизонте, словно мир был вечен и безопасен. Они не знали о пророчестве, о героях, о войне, которая уже стояла на пороге. Они просто жили своей жизнью, наслаждались моментом, и в этом была их сила.

Я чувствовал себя чужим в этом мире. Я был частью чего-то большего, чего-то, что лежало за пределами их понимания, и я не мог присоединиться к их радости. Это было как смотреть на картину через мутное стекло.

— Ты думаешь о том, что будет дальше, — сказал Алмерик, садясь рядом со мной и протягивая мне кружку с горячим, травяным чаем. Его голос был мягок и спокоен.

— Да, — признался я, принимая кружку. Тепло разлилось по пальцам. — Я думаю о том, что мы можем не успеть. Что тьма настигнет нас раньше, чем мы соберем всех.

— Мы успеем, — ответил он с той тихой, непоколебимой уверенностью, которая была его главной силой. — Хитхел ведет нас. Она не оставит своих детей.

Я хотел ответить, но в этот момент я услышал, как кто-то запел на площади. Голос был чистым, сильным, и он пел о героях, о битвах, о любви — старую, древнюю балладу, которую я слышал в детстве, в те времена, когда мир казался проще. Я смотрел на певца — старого, седого менестреля с потрепанной лютней в руках — и я чувствовал, как в моей душе зарождается странное, почти забытое чувство. Надежда.

Мы отдохнули несколько часов, накормили лошадей и снова продолжили путь. Праздник остался позади, но его эхо, его радость и его надежда все еще звучали в моей душе, как далекая, прекрасная мелодия.

Мы прибыли в Амерту на двенадцатый день, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в кроваво-красные и золотые тона. Город был неузнаваем. Улицы были украшены белыми полотнищами с изображением пяти богов — символами Святой Империи Дальхок. Люди стояли вдоль дорог, и они приветствовали нас криками и аплодисментами, бросая под ноги цветы, которые тут же превращались в кашу под копытами лошадей.

— Они думают, что мы герои, — сказал Гасмель, глядя на толпу. В его голосе слышалось удивление, смешанное с неловкостью.

— Мы и есть герои, — ответила Роза, и в ее голосе зазвенела сталь. — Или, по крайней мере, мы пытаемся ими быть. Это уже немало.

Мы въехали на главную площадь, где уже собралась делегация Святой Империи. Белые шатры с золотыми вышивками были разбиты прямо на мостовой, и вокруг них стояли жрецы в длинных, белых одеяниях. В центре, на возвышении, покрытом белым бархатом, стояла Святая Ашера Факот. Ее серебряные волосы, длинные и блестящие, струились по плечам, и ее глаза, светло-голубые, как ясное небо, смотрели на нас с сочувствием и надеждой. Рядом с ней стоял епископ Дарин Магерш — Серый кардинал, как его называли в народе. Его лицо, бледное и аскетичное, было непроницаемым, как каменная маска, и я чувствовал, как от него исходит холод, пронизывающий до костей.

Глеотхайн стоял рядом с ними, опираясь на свой старый посох. Его лицо было серьезным, почти мрачным. Он кивнул нам, когда мы подошли ближе, и я увидел в его глазах смесь облегчения и тревоги.

— Вы вовремя, — сказал он тихо, так, чтобы слышали только мы. — Святая хочет объявить пророчество. Это будет важно для всех нас.

Мы встали рядом с ним, и я почувствовал, как все взгляды, сотни взглядов, устремлены на нас. Они смотрели на меня — вора, полукровку, беглеца — с надеждой, и это было почти невыносимо.

Святая Ашера подняла руки, и площадь, шумная и многолюдная, затихла в мгновение ока. Ее голос, чистый и звонкий, как колокол, разнесся над толпой:

— Люди Армана, люди Гальтера, люди Святой Империи! Я пришла к вам с вестью, которая изменит этот мир навсегда!

Она сделала паузу, и я чувствовал, как воздух вокруг нас становится тяжелым, почти осязаемым.

— Боги говорили со мной! — продолжала она, и в ее голосе зазвучала сила, которая, казалось, проникала в самую душу каждого слушающего. — Они сказали мне, что тьма приближается. Она идет с севера, с земель Королевы Демонов, и она уничтожит все на своем пути, если мы не остановим ее!

Я смотрел на нее, чувствуя, как ее слова оседают в моем сознании, как камни, падающие в темную воду.

— Но боги также дали нам надежду! — продолжала она, и ее голос стал еще громче. — Они открыли мне пророчество, которое спасет нас! Слушайте, ибо это слово богов!

Она подняла руки, и я почувствовал, как в воздухе, вокруг ее ладоней, загорается золотой свет. Он был ярким, почти ослепительным, и он пульсировал, словно живое сердце.

— «Венец империи на челе наследника спасет мир от войны с демонами!» — объявила она, и ее голос звучал, как гром, сотрясающий небеса. — Империя Нетерас пала, но ее кровь не исчезла! Ее наследник жив! И он должен получить корону, чтобы остановить тьму!

Толпа взорвалась. Крики, плач, молитвы — все смешалось в единый, оглушительный гул. Люди падали на колени, воздевали руки к небу, молились своим богам, плакали от радости и страха. Я смотрел на это, и я чувствовал, как внутри меня поднимается волна ледяного, всепоглощающего ужаса.

— Империя Нетерас, — прошептал я, и мой голос сорвался. — Та самая, которая была проклята. Та, что пала сто лет назад.

— Ты знаешь о ней? — спросила Роза, и ее голос был напряженным.

— Я знаю, что ее император был жестоким, безумным тираном, — ответил я, и слова лились из меня, как вода из прорванной плотины. — Я знаю, что он искал королевскую кровь, чтобы обрести бессмертие. Я знаю, что он уничтожил тысячи людей в своих безумных экспериментах. И я знаю, что империя пала, когда восстали те, кого он поработил. Но ее тень осталась.

Я повернулся к Глеотхайну. Его лицо было каменным.

— Это правда? — спросил я, и мой голос дрожал. — У империи есть наследник? Настоящий, живой наследник?

Глеотхайн стоял неподвижно, его глаза были устремлены вдаль. Он медленно шагнул вперед и поднял руку, призывая толпу к тишине. Гул стих, уступая место напряженному ожиданию.

— Народ Армана! — сказал он, и его голос был громким, как раскат грома. — Святая Ашера говорит правду. Венец империи может спасти мир. Но я должен сказать вам одну важную вещь, которую она не упомянула.

Тишина стала еще тяжелее. Все смотрели на Глеотхайна, и я чувствовал, как напряжение нарастает с каждым его словом.

— У империи Нетерас нет наследников! — объявил он, и его голос был тверд, как сталь.

Толпа замерла. Люди переглядывались, и я слышал шепот, который разносился по площади, как ветер по сухой траве.

— Нет наследников? — переспросила Святая Ашера, и в ее голосе послышалось удивление, смешанное с недоверием. — Но пророчество говорит…

— Пророчество говорит о короне, — перебил ее Глеотхайн, и его голос стал резче. — Но оно не говорит о том, что наследник жив. Империя Нетерас пала более ста лет назад. Ее последний император умер, его семья была уничтожена во время восстания. Нет никого, кто мог бы носить эту корону.

Тишина стала почти осязаемой. Я чувствовал, как все взгляды устремлены на Глеотхайна, и я видел, как Дарин Магерш смотрит на него с холодным, изучающим вниманием, как хищник, заметивший слабину в обороне добычи.

— Но если наследник мертв, — сказал Дарин, и его голос, тихий и пронзительный, прозвучал как лезвие ножа, — тогда кто спасет мир, как ты думаешь, архимаг?

Глеотхайн повернулся к нему, и в его глазах сверкнула искра вызова.

— Мы спасем, — сказал он, и его голос был тверд. — Не один наследник, а пятеро избранных. Они носят знаки богов. Они — наша надежда.

Он посмотрел на нас, и в его глазах была уверенность, которая передавалась нам, как искра от костра к костру.

— Мы уже нашли четырех из них, — сказал он, и его голос стал громче. — Мы найдем и пятого. И вместе мы остановим тьму. Это не пророчество, это наша клятва.

Толпа взорвалась снова. Крики, аплодисменты, слезы радости. Люди кричали наши имена, поднимали нас на руки, благословляли. Я смотрел на них, и я чувствовал, как в моей душе, среди страха и сомнений, зарождается странное, почти священное чувство.

Мы были героями. Мы были надеждой.

Но я знал, что эта ноша была тяжелее любой ноши, которую я носил раньше. И я знал, что тьма приближается, с каждым часом, с каждым дыханием.

Мы должны были быть готовы. И мы были готовы.