Кровь и Корона
- -
- 100%
- +
Хелвард смотрел на меня долго. Его взгляд был тяжелым, как могильная плита, давящим. Потом он медленно кивнул.
— Хорошо, — сказал он тихо, и в его голосе звучала сталь, смешанная с обреченностью. — Но если ты предашь меня... если ты солжешь... я разорву клятву. Даже если это убьет меня. Я найду способ.
Глеотхайн рассмеялся — сухо, каркающе, как старый ворон, — и в его смехе слышалась горечь.
— О, вы мне нравитесь, — сказал он. — Два дурака, которые готовы умереть друг за друга, но ненавидят друг друга. Богиня Салихат любит такие игры. Они всегда заканчиваются либо трагедией, либо величием.
Он поднял руку. Между его пальцами снова вспыхнул синий огонь — холодный, потусторонний, пахнущий озоном и вековой пылью.
— Будете стоять или как? Время не ждет.
— Даже не думай уворачиваться, — Глеотхайн предупредил меня. — Если дернешься — клятва не примет тебя, и тогда я решу, что делать с твоей меткой. А я не люблю повторять дважды.
Хелвард шагнул ко мне. Его лицо было бледным, как мел, но глаза горели холодной, ледяной решимостью, которая не знала пощады. Он протянул руку ладонью вверх.
— Твою, — сказал он коротко, и голос его был тверд.
Я вложил свою ладонь в его. Кожа его была горячей — совсем не такой, как в храме, когда он хватал меня за запястье ледяными пальцами. Теперь я чувствовал его пульс. Частый, напряженный, как у загнанного зверя. Он тоже боялся. Это знание почему-то успокаивало меня, делало нас равными.
Глеотхайн щелкнул пальцами. Голубое пламя с шипением упало на наши руки. Вспышка. Боль. Я зашипел сквозь зубы, когда огонь вплелся в кожу, выжигая сложный узор. Это было похоже на то, как если бы в мои вены впустили расплавленный свинец, смешанный со льдом.
На моем запястье проявились две змеи. Переплетенные тела, головы, устремленные друг к другу, словно в вечной борьбе и вечном союзе. Чешуя переливалась серебром и синью, словно живая, и я чувствовал, как она пульсирует в такт моему сердцу. На руке Хелварда появился точно такой же узор.
— «Не отвернет взгляда, не закроет сердца и защитит от смерти, как самого себя, дающий клятву единой судьбы», — произнес Глеотхайн. Голос его звучал глухо, словно он читал древнюю, забытую молитву, которая была старше самого королевства. — Теперь вы связаны. Смерть одного приведет к смерти второго. Предательство одного сожжет сердца обоих. Так было в храмах, когда два сердца заключали союз. Но теперь это не брак, мальчики.
Он усмехнулся, обнажив желтые зубы.
— Это клетка. Вы прикованы друг к другу до тех пор, пока не разорвете проклятие или не умрете.
Я посмотрел на свою руку. Змеи пульсировали в такт моему сердцу — я чувствовал их, как второй пульс, как чужое, но вплетенное в меня биение. И в груди появилось странное ощущение. Чужое. Я чувствовал дыхание Хелварда, хотя он стоял в двух шагах. Я чувствовал его страх — он не показывал его, но я знал. Змеи на запястье передавали мне его сердцебиение, его эмоции, его боль.
Хелвард смотрел на свою руку. Его лицо исказилось от смешанных чувств — отвращения, страха и странной, болезненной близости.
— Я чувствую тебя, — сказал он тихо, почти с отвращением, но в голосе дрожала нотка удивления. — Твою боль. Твой страх. Ты боишься не смерти. Ты боишься... что твоя гильдия найдет тебя. Что она сделает с тобой.
Я сглотнул. Он был прав.
— А ты боишься, что твой брат был не героем, а предателем, — ответил я, чувствуя его эмоции, как свои. — Что его казнь была справедливой. Это то, что ты скрываешь за своей маской.
Мы смотрели друг на друга. Два врага, прикованные друг к другу, как два каторжника на одной цепи. Два человека, которые ненавидели друг друга и одновременно слышали биение сердец друг друга. Это было странное, болезненное чувство близости, которое нельзя было объяснить словами.
— Хватит, — Глеотхайн хлопнул в ладоши, разрывая магическую тишину, которая опутала нас. — Эмоции оставьте для монстров. У нас есть работа. Халлас, ты говоришь, что не знаешь заказчика. Но ты знаешь, как передали запрос?
Я кивнул, все еще чувствуя пульс Хелварда на своем запястье, его сердцебиение, которое билось в унисон с моим.
— Монету, — сказал я, и слова потекли легче, чем я ожидал, освобождая груз. — Мне принесли медную монету с гербом гильдии и временем встречи. Встреча была у старого дуба на северной окраине. Я пришел, там лежал конверт. Внутри была карта храма, время, подпись. Без имени. Без герба. Только зашифрованный код.
— И ты не задумался? Не задался вопросом, почему такая простая кража требует такой секретности?
— У нас не спрашивают, — пожал я плечами, чувствуя себя маленьким и ничтожным. — Мы делаем работу. Мы не задаем вопросов. Так мы выживаем. Вопросы — это роскошь для тех, у кого есть будущее.
— Или умираем, — Глеотхайн усмехнулся. — Как сейчас.
Он повернулся к камину, достал из углей длинную кочергу и начал ворошить дрова, разбрасывая искры, которые гасли, не долетая до пола.
— Монета, — сказал он задумчиво. — Это старый способ. Его используют те, кто не хочет оставлять следов. Кто боится, что письмо перехватят. Или кто не хочет, чтобы его заказ связали с его именем.
— Вы знаете, кто это может быть? — спросил Хелвард, подходя ближе, его лицо было напряжено.
— Знаю, — Глеотхайн повернулся. Его единственный глаз блеснул в свете камина, отражая пляшущее пламя, в котором читалась древняя мудрость. — Я сам так делал, когда отправлял вас на задания, Хелвард. Твой брат тоже ходил по этим тропам. Он был моим лучшим агентом.
Хелвард побледнел еще сильнее, его лицо стало серым, как пепел.
— Вы знали, что он пошел в храм? Что он хотел узнать свою судьбу?
— Знал, — старик вздохнул, и его голос стал глубже, наполнившись болью. — Я послал его. Я думал, что он готов. И он умер. А теперь я хочу узнать, кто на самом деле убил моего ученика. Не палач. Не королевский указ. А тот, кто заказал его смерть.
В этот момент я почувствовал, как магия Глеотхайна ослабевает. Мне удалось освободиться от сковывающего заклятия, которое держало меня на полу. Я медленно поднялся, чувствуя, как кровь возвращается в онемевшие ноги, наполняя их болью и жизнью. Я стоял рядом с кроватью, готовый в любой момент броситься к выходу.
Я осмотрелся. За маленьким, закопченным окном виднелись скалы и бескрайнее, темное море, которое сливалось с небом в черную бездну. Мы определенно находились на берегу, но вот только где именно? В какой части побережья? В какой стране? Отсюда не было видно ни одного города, ни одного огонька, только тьма и вода.
Архимаг и его ученик терпеливо ждали моего решения. Глеотхайн постукивал пальцами по столу, выбивая странный ритм, похожий на биение сердца. Хелвард стоял у стены, скрестив руки на груди, его поза была напряженной. Оба смотрели на меня. Ждали.
Я выдохнул, собираясь с мыслями, которые все еще разбегались.
— Вам нужно отправиться на окраины города, в старые акведуки, ведущие к центру, — сказал я, чувствуя, как слова вылетают быстрее, чем я успеваю их обдумывать, словно кто-то другой говорил моим ртом. — Там, ориентируясь по отметкам из черной гальки, вы найдете водохранилище, где на лодках построен целый город. Вход в гильдию находится в старой башне, которая стоит на самом глубоком месте.
Я не успел закончить фразу. В воздухе запахло жареным мясом — резким, отвратительным, приторным запахом горелой плоти, который заполнил всю комнату.
Хелвард схватился за грудь. Его лицо исказилось от боли — чуть ниже сердца, там, где билась клятва. Змеи на запястье вспыхнули багровым, словно раскаленные угли.
— Что... — выдохнул он, сгибаясь пополам.
Глеотхайн не стал ждать. Он ткнул меня посохом в грудь — туда, где сидела метка гильдии. Я почувствовал, как дерево прожигает кожу, и из груди, словно гной из глубокой раны, хлынула черная, маслянистая жижа. Она упала на пол с чавкающим звуком, издавая неприятный, сладковато-гнилостный запах, который смешался с запахом гари.
Я смотрел, как черная лужица шевелится, пульсирует, пытается собраться в какую-то форму. В ней угадывались очертания — крошечные ручки, голова с провалами вместо глаз, маленький, беззубый рот, который открывался в беззвучном крике.
— Мерзость в городе, — брезгливо произнес Глеотхайн, указывая на существо посохом. — Мелкий демон вместо печати. Гильдия посадила тебе в грудь не просто метку. Они вложили в тебя яйцо. Семя тьмы.
Я почувствовал, как пол под ногами качнулся. Мир поплыл, теряя очертания.
— Что?
— Когда ты умрешь от предательства, или когда они решат тебя убрать, демон вылупится, — пояснил архимаг спокойно, как будто говорил о погоде. — Он сожрет твою душу, получит твои воспоминания и вернется в гильдию с отчетом. Ты думал, метка просто убьет тебя? Нет, мальчик. Ты будешь чувствовать, как твое тело пожирают изнутри. И твой страх — лучшая пища для него.
Я сглотнул. Горло пересохло окончательно, язык прилип к нёбу, а сердце колотилось где-то в пятках.
— Мы можем его убить? Вытащить?
— Убили, — Глеотхайн ткнул посохом в черную лужу. Та издала пронзительный писк и растворилась в воздухе, оставив только запах гари и серы. — Но это был только один. В твоей груди их может быть больше. Или хуже — там может быть не семя, а личинка, которая уже вплелась в твои органы.
Хелвард выпрямился, все еще сжимая грудь. Его лицо было бледным, как полотно, но он держался.
— Я чувствовал, как оно движется, — сказал он хрипло. — Внутри него. Как червь. Как гниль.
Я посмотрел на свою грудь. Черная татуировка павлина исчезла. На ее месте остался багровый, воспаленный шрам — свежий, болезненный, пульсирующий, как открытая рана.
— Так вот почему вы ударили меня по голове, — понял я. — Вы знали. Вы почувствовали его, когда я вошел.
— Я догадывался, — кивнул Глеотхайн. — Метка магов не пахнет мертвечиной. А твоя пахла. С того момента, как ты появился на пороге. Я ждал, когда он созреет, чтобы вытащить. Если бы мы убили его раньше, он мог бы взорваться у тебя в груди, отравив всех нас.
Он подошел ко мне. Его пальцы, сухие и холодные, как кости, легли на мое лицо, закрывая обзор. В его ладони чувствовался ледяной холод, проникающий в самое сердце.
— Спи, малец, — прошептал он, и его голос стал мягким, как колыбельная, которую поют умирающим. — Твоему телу нужно восстановиться. Когда проснешься, мы решим, что делать дальше. Ты будешь нужен мне живым, а не мертвым.
Мир поплыл, теряя очертания. Голоса стали далекими, как будто доносились из глубокого колодца, и я провалился в черноту, чувствуя только запах соли и старого, гниющего дерева.
Последнее, что я услышал — голос Хелварда, тихий и напряженный, полный тревоги:
— Учитель, их может быть больше. Он ведь даже не знал. Он шел на смерть, не ведая об этом.
— Потому и не боялся, — ответил старик. — А теперь будет. Страх — лучший корм для демонов. Мы должны успеть очистить его до того, как они вылупятся. Иначе мы потеряем не только его, но и шанс узнать правду.
Глава 4: Маяк и полукровка
Впервые за долгие годы я проснулся без страха или агрессии. Мой сон был мирным — темным, глубоким, без снов и видений, похожим на смерть, но без ее холода. Я открыл глаза уже глубокой ночью. В комнате было темно, лишь в камине потрескивали красные угли да дымился небольшой котелок над огнем, наполняя воздух ароматом трав и чего-то сладкого, успокаивающего, как материнская рука.
Я сел. Легко. Впервые легко, без привычной зажатости в теле, без ноющей боли в спине и ребрах. Шрам на груди затянулся — на его месте осталась бледная розовая полоса, похожая на зарубцевавшийся ожог, который уже не болел. Я потрогал ее пальцами. Кожа была целой, живой, под ней чувствовался ровный пульс. Глеотхайн знал, что делал.
Я встал, прошелся по комнате. Ноги слушались. Дышать было легко и свободно, как будто с моих легких сняли тяжелый груз, который я носил годами.
— Учитель и старший ученик просили за вами присмотреть, — раздался тихий, мелодичный голос из тени у двери. — Вы можете выйти, но маяк покидать не советую. Ночь опасна.
Я повернулся. Из темноты выступила девушка. Светлые, почти белые волосы, заплетенные в длинную, тугую косу, спадали на ее плечо, как струи водопада. Глаза — цвета самого чистого, безоблачного неба, ясные и глубокие, как горные озера. Милые, почти детские черты лица с легким, аристократичным изгибом губ. Но взгляд... взгляд был пустым, отчужденным, как у человека, который слишком много видел. Словно перед ней стояла не человек, а часть мебели, которую нужно просто обслужить.
— Еда в котле, — она кивнула на очаг. — Меня зовут Роза Фалеке. Я здесь, чтобы помочь.
Девушка сделала легкий, изящный поклон. При этом прядь ее волос упала, открывая ее ухо. Оно было заострено кверху — эльфийское. Но не чистое. Слишком короткое для чистокровной эльфийки, слишком округлое для человека.
Она быстро спрятала ухо обратно за прядь и села за стол, делая вид, что занята приготовлением каких-то снадобий. Ее движения были быстрыми и точными, как у хирурга.
— Полукровка значит, — я усмехнулся, оскалив свои клыки, которые были частью меня. Моя собственная метка — людозверь, полукровка, которого не принимают ни люди, ни звери. — Халлас Черный Кот, прошу любить и жаловать.
Роза сморщила свой милый носик и демонстративно отвернулась, делая вид, что меня не существует. Но я заметил, как ее плечи чуть расслабились.
Я хмыкнул. Смешная история — эльфийка-полукровка и полукровка-людозверь в одном доме. И даже смешнее, если вспомнить, что чистокровные эльфы охотятся на таких, как я, веками. Для них мы были грязью, ошибкой природы, которую нужно исправить.
— Ты не боишься, — сказала Роза, не оборачиваясь.
— Чего?
— Что я — эльфийка, — она наконец повернулась, и в ее глазах мелькнула искра любопытства, смешанная с вызовом. — Мои сородичи убивают таких, как ты. Без сожаления. Как вредителей.
— А ты — не твои сородичи, — я пожал плечами. — Ты полукровка. Как и я. Нас не любят ни там, ни здесь. Мы — ничьи. Мы сами по себе.
Роза смотрела на меня долго, изучая, словно видела впервые. Потом уголки ее губ дрогнули — чуть-чуть, едва заметно, как улыбка, которая боится показаться.
— Ты странный, — сказала она. — Обычно воры хитрее. Или злее. Они пытаются казаться сильнее, чем есть.
— А я — котяра, — я ухмыльнулся, чувствуя, как моя собственная маска спадает. — Коты не бывают злыми. Мы просто любим свободу. И мы не притворяемся.
Она фыркнула — почти смешно — и снова вернулась к своим травам, но в ее движениях появилась расслабленность.
— Учитель сказал, что ты должен есть, — бросила она через плечо. — В котле уха и хлеб. Не отравлено. Я не трачу яды на гостей.
— Поверю на слово, — я направился к очагу, чувствуя, как урчит желудок. — А где они?
— Ушли к воде. Скоро вернутся. Сказали, что если явится стража, я должна спрятать тебя под полом. Там есть тайник.
Я остановился и посмотрел на нее.
— И ты бы спрятала? Меня? Незнакомца?
Роза подняла на меня свои голубые глаза. В них снова была та же пустота, но теперь я видел в ней что-то еще — стальную решимость, которая не знала компромиссов.
— Я выполняю приказы учителя, — сказала она. — Он спас мне жизнь. Я отдала ему свою. Так что да, Халлас Черный Кот, я бы спрятала тебя под полом. Или зарезала, если бы он приказал.
Она сказала это так спокойно, что по моей спине пробежал холодок, смешанный с уважением.
— Хорошо, — сказал я, беря из котла миску с ухой. — Будем знать.
Я сел за стол, напротив нее. Мы молчали. Камин трещал. Море шумело за окном. И впервые за долгое время я почувствовал, что могу просто... дышать. Не оглядываясь.
Суп был из морской рыбы, капусты и гребешка. Наваристый, густой, он пах морем, травами и домашним уютом. Белый пшеничный хлеб, который могли позволить себе только богачи или те, кто живут у самого моря, пах сладостью и свежей закваской. У меня потекли слюнки, и я почувствовал себя голодным зверем.
Я схватил ложку и поднес ее к губам. Первый глоток обжег язык, но я не остановился. Теплый, сытный, с дымком — этот суп был лучшим, что я ел за последние месяцы. Мои глаза блеснули диким, почти животным восторгом, и я даже не заметил, как за моей спиной вылез хвост — длинный, черный, с белой кисточкой на конце. Он забился, как у довольного, сытого кота, выражая мое удовольствие.
Из-за моей спины донесся сдавленный смешок. Я резко обернулся, но Роза уже сидела с каменным, непроницаемым лицом, разминая в пальцах сухие травы. Ни тени эмоции. Только уголки ее губ чуть дрогнули.
«Притворяется», — понял я. Но решил не портить новое, хрупкое знакомство.
Я налил в две деревянные миски суп — себе и ей. Потом отломил руками кусок хлеба и положил рядом с ее миской.
Роза подняла глаза. В них снова была пустота, но теперь я заметил в ней искру удивления, смешанную с недоверием.
— Учитель сказал, что весь котел только вам, — сказала она тихо, и в голосе ее послышалось сомнение.
— Одному есть вредно, — я пожал плечами и сел напротив нее. — Я полукровка. Я знаю, каково быть не таким. И я знаю, как это — когда тебя не считают за человека. Так что ешь.
Она смотрела на миску. Потом перевела взгляд на меня. Ее глаза, голубые, как небо над морем, казались бездонными, как колодцы, в которых отражалась вечность.
— Почему ты это делаешь? — спросила она. — Ты даже не знаешь меня. Я могла бы тебя отравить.
— А ты знаешь меня? — я усмехнулся. — Но ты принесла мне еду. Ты сказала, что спрячешь меня под полом. Ты дала мне слово. Доверие начинается с малого. С супа. С хлеба.
Она молчала. Потом медленно, будто боясь, что еда исчезнет, взяла ложку. Зачерпнула суп. Отправила в рот.
Я видел, как изменилось ее лицо. Как тень благодарности мелькнула в ее глазах, смешанная с удивлением. Как она почти улыбнулась, но сдержалась, спрятав эмоции за маской безразличия.
— Вкусно, — сказала она коротко, и в этом слове было больше, чем просто оценка.
— Спасибо, что сварила, — ответил я.
Мы ели молча. За окном шумело море, его голос был успокаивающим. Камин трещал, выбрасывая снопы искр, которые гасли в воздухе. И впервые за долгое время я чувствовал, что я не один. Что есть кто-то, кто понимает.
Роза доела суп, поставила миску на стол и посмотрела на меня.
— Ты странный, Халлас, — сказала она. — Ты мог бы съесть все сам. Ты голоден. Ты слаб. Но ты поделился. Зачем?
— Я же сказал, — я усмехнулся, показывая клыки. — Коты не бывают злыми. Мы просто любим свободу. И иногда — хорошую компанию.
Она покачала головой, но я заметил: в ее глазах больше не было той ледяной пустоты. Было что-то теплое. Едва заметное. Как луч солнца на холодном море.
Дверь открылась внезапно, с грохотом, впуская в комнату порыв холодного ветра, который затушил свечи. На пороге стояли двое — мой повязанный Хелвард и его учитель, архимаг Глеотхайн. Их плащи были мокрыми, волосы растрепаны ветром. От них пахло озоном, морской солью и чем-то горелым, как после битвы.
— Учитель, вы мудро придумали, — Хелвард снимал с плеча старика тяжелый плащ, стряхивая капли на пол. — Сказать всем, что здесь вы проводите новые опыты по изменению климата. Стража разбежалась, как крысы от огня. Они боятся вашей магии больше, чем самого дьявола.
— Да, да, мальчик мой, — Глеотхайн доставал из сумки длинную трубку из темного, резного дерева. Его единственный глаз хитро блестел, в нем плясали отблески огня. — Молнии как раз начали бить в пляж. Очень вовремя. У нас есть время, пока они не поняли, что это был не эксперимент, а отвлекающий маневр.
Он щелкнул пальцами, и в трубке зажглась искра, распространяя аромат вишневого табака, который смешался с запахом моря.
— Потом отменю грозу. Пусть дрожат и гадают.
Они оба подошли к столу. Хелвард снял маску — наконец-то я увидел его лицо полностью. Острые, скульптурные скулы, темные, глубоко посаженные глаза, тонкие, сжатые в напряженную линию губы. Он выглядел уставшим, изможденным, под глазами залегли тени. Но когда его взгляд упал на меня и на пустую миску Розы, в его глазах мелькнуло удивление.
— Трапезничаем, молодые люди? — Глеотхайн выпустил кольцо дыма в нашу сторону. Пахло вишней и травами. Он сел на свободный стул, опираясь на посох, и кивнул на котел. — Налей-ка старику супчика. Не жадничай.
Я усмехнулся. Взял третью миску, наполнил до краев и поставил перед архимагом. Хлеб, который я собирался доесть, я надломил и протянул ему.
— Я знал, что ты хороший мальчик, — Глеотхайн принял хлеб, обмакнул в суп и отправил в рот. Его лицо просветлело, морщины разгладились. — Роза, ты превзошла себя. Давно я не ел такой ухи. Настоящая магия.
Роза сидела с каменным лицом, но я заметил, как она чуть приподняла подбородок. Гордость.
— Я не для вас старалась, — сказала она сухо. — Для гостя.
— Знаю, знаю, — старик усмехнулся. — Для гостя. Так и должно быть.
Хелвард молча сел напротив меня. Он не взял еду. Он просто смотрел на меня, изучал, словно я был загадкой, которую нужно разгадать, книгой, которую нужно прочитать.
— Ты поделился с ней, — сказал он тихо, и в голосе его звучало странное любопытство. — Я чувствую твою сытость. Но я чувствую и ее. Ты отдал часть своей еды. Почему?
— Ты умеешь чувствовать, — ответил я. — Но я не понимаю, зачем тебе эта информация.
— Затем, — Хелвард подался вперед, его глаза впились в меня, — что я хочу понять, кто ты на самом деле. Вор, который украл судьбу моего брата. Или... кто-то другой.
Я встретил его взгляд. Впервые — без злобы. Без желания ударить или убежать. Мы оба были уставшими. Мы оба были связаны.
— Хелвард, — Глеотхайн отвлекся от супа, — дай мальчику хотя бы поесть. Допросы потом. У нас есть вся ночь. Стража не сунется до утра.
Хелвард откинулся на спинку стула, но глаз не отвел. Он продолжал сверлить меня взглядом.
— Ночь, — повторил он. — А что потом?
— Потом мы идем в город на воде, — сказал Глеотхайн, вытирая губы рукавом. — Я нашел путь. И я нашел человека.
Он обвел всех взглядом: меня, Розу, Хелварда. Его единственный глаз горел решимостью, в нем не было места сомнениям.
— Там живет человек, который знает все о демонах. Он избавит мальчишку от паразитов. И он знает, кто заказал кражу свитка. Он был свидетелем.
Тишина. Только камин трещал.
— Но есть условие, — добавил архимаг, и его голос стал серьезным, как сталь. — Мы должны идти без магии. В городе на воде ее чувствуют за милю. Если они учуют меня или Хелварда — нас убьют до того, как мы ступим на первую лодку. Магия там запрещена под страхом смерти.
Хелвард сжал кулаки, его лицо напряглось.
— Без магии? Это безумие.
— Без магии, — подтвердил Глеотхайн. — Просто люди. Простые путники. Ты, я, Роза и наш черный кот.
Он усмехнулся и ткнул меня посохом в плечо.
— Ты не против, Халлас?
Я посмотрел на свои руки. На след от клятвы. На шрам на груди, где сидел демон. Я чувствовал себя пустым и свободным одновременно.
— Я вор, — сказал я. — Я умею быть невидимым. Даже без магии.
— Вот и отлично, — Глеотхайн поднял свою миску. — Тогда за новый путь. За правду. За брата Хелварда. За свободу Розы. За жизнь Халласа.
Все подняли свои миски — даже Роза.
— За новый путь, — повторили мы хором, и наши голоса слились в один, полный надежды и решимости.
Глава 5: Город на воде и старый ключ
Утро встретило нас темным, свинцовым небом, затянутым тяжелыми тучами, и далекими раскатами грома. Молнии били где-то на горизонте — видимо, Глеотхайн так и не отменил свою грозу. Или это начиналась настоящая буря, предвестница перемен, которые сотрясут мир.
Мы молча собирались. Хотя я и кот, но все же человек. Мои когти невелики и не очень крепки — не то что у моих сородичей-людозверей, которые могли вспороть живот медведю. Я привык полагаться на ловкость, гибкость и хитрость, а не на грубую силу. Но сегодня мне выдали перчатки из альдера — самого прочного и редкого металла во всех эпохах. О таком оружии я мог только мечтать, и оно лежало в моих руках, как продолжение моей воли.
Я надел их, и они зашипели, словно живые, принимая форму моих наручей. Металл обвил мои запястья, подстроился под пальцы, повторяя каждый изгиб, каждую косточку, словно вторая кожа. Когда я сжал кулак, на концах перчаток выступили когти — тонкие, острые, идеально подогнанные под мои руки. Я провел ими по деревянному столбу — металл вошел в дерево, как нож в масло, оставляя за собой глубокие, ровные борозды, которые дымились.
— Хорошая вещь, — усмехнулся я, чувствуя их вес и мощь, которые разливались по рукам.
— Лучшая, — сказал Глеотхайн, проходя мимо. — Альдер — он запоминает своего хозяина. Впитывает его сущность. Никто, кроме тебя, теперь не сможет их надеть. Так что не потеряй.